Hello darkness, my old friend

Все свои усилия, всю оставшуюся волю он направил в эту работу. Двигался по дому как призрак — медленно, бесшумно, избегая зеркал, в которых мелькало бледное, как будто чужое отражение. Тремор в руках не проходил, Снейп не был дураком, и принял факт: полностью не пройдет уже никогда. В моменты усталости дрожь усиливалась, превращая почерк в рябь; после короткого сна — чуть затихала. Чтобы колдовать, даже для элементарных бытовых мелочей, ему приходилось сосредотачиваться, выверяя каждое движение. Это бесило. Появился нервный тик — легкое, неконтролируемое подергивание века, ирония судьбы, ведь кошмары почти отступили. Но сон так и не вернулся. Он мог часами лежать в темноте, слушая звуки пустого дома, а просыпался всегда на рассвете, будто его будили по тревоге. Дышал он поверхностно, грудная клетка едва поднималась; иногда замирал, делая паузы, будто забывал о необходимости дыхания в принципе. Боль была фоном. Он почти не замечал ее, пока она не прорывалась острым сигналом где-нибудь в шее или вдоль нервов руки. Тогда он принимал умиротворяющее зелье — не столько от боли, сколько чтобы отключиться. В январе снова постучали. Он замер у окна, узнав голос еще до того, как тот произнес его имя. Люциус. Он не открыл, не был готов разговаривать, обсуждать, объяснять. Не готов показываться в таком виде никому, а уж тем более Малфою, чей мир из позолоты и высокомерия был теперь для него еще более чужд. Люциус ушел, не настаивая. Но через день сова доставила письмо на плотном, дорогом пергаменте с гербовой печатью. Малфой сообщал, что их с Драко оправдали. В том числе — и тут чернила, казалось, легли с особым нажимом — благодаря его, Снейпа, воспоминаниям. А еще потому, что Темный Лорд использовал их поместье как свою крепость, и они сумели доказать принуждение, свое бегство при первой же возможности. Он вкратце пересказал историю о том, как Нарцисса обманула Темного Лорда насчет смерти Поттера, и даже рискнул написать слабую, сухую шутку насчет легилименции у того, кто «ранее был для нас высшим авторитетом». В конце, почти небрежно, Люциус поздравлял его с днем рождения, о котором сам Снейп совершенно забыл. Северус не ответил. Но письмо перечитал дважды, сидя в своем кресле, при свете той же керосиновой лампы. Его мысли, цепкие и навязчивые, застряли на одном слове. «Дважды». Два мальчика подходили под пророчество. Мальчик, который выжил дважды. Дважды материнская любовь — сначала Лили, потом Нарциссы — спасала сына. Дважды он, Снейп, менял сторону. В этой истории чего-то не хватало. Какой-то симметрии. Закрывающей петли. Он пока не понимал, какой. С января по апрель он только и делал, что работал. Дом замер в подвешенном состоянии. Пыль снова тонким слоем ложилась на стопки неподвижных книг. Он жил в одном кресле, рядом с которым росла гора исписанного пергамента и убывала стопка чистого. Работал по ночам, потому что сна не было, а боль и всепоглощающая тишина становились невыносимыми. Готовые правки отправлял в Министерство с совой. Ответа не ждал и не хотел. Он даже ощутил что-то вроде творческого подъема. Ему хотелось писать больше, глубже, совершенствовать каждый рецепт, предвосхищать каждую ошибку нерадивого студента, сколько он их уже повидал. В какой-то момент он просто перестал замечать усилия, которые тратил на то, чтобы четко держать перо и выводить буквы. Он перестал думать о прошлом и будущем, сосредоточившись только на текущей строке, на пропорциях, температуре котла. Он забросил упражнения, и тело начало неметь, «деревенеть», как он мысленно называл это, но даже эта тупая боль отходила на второй план перед задачей. Когда он отправил правки по последнему, самому толстому учебнику в конце апреля, он на секунду почувствовал что-то вроде удовлетворения. Краткий, чистый щелчок завершенности. А на следующий день наступила катастрофическая тишина. Не вокруг, такой и так было в избытке, внутри. И в ней возникла первая за долгое время спокойная мысль: «Все. Больше мне ничего не нужно делать». Он сидел в том же кресле. Думал, что ему тридцать девять лет, что он сейчас фактически на пенсии, но без пенсии, без смысла и без жизни. Именно тогда его рука потянулась к пергаменту, чтобы написать Минерве. Он предлагал вернуться к преподаванию зельеварения в следующем учебном году. Это предложение было последним крючком, за который можно зацепиться. Она не прислала сову, приехала сама. Он открыл, потому что ждал ответа, впустил ее молча, отступив в полумрак. Дома было чище, чем в его первые недели здесь, но все равно запущенно, как в заброшенном архиве. МакГонагалл вошла, ее прямая, как всегда, фигура казалась чужеродной в этом угасающем пространстве. Сели в гостиной — она на краю дивана, он в своем кресле у холодного камина. Свет из окна падал на ее лицо, подчеркивая сеть морщин и выражение лица, в котором не было ничего, кроме глубокой грусти. — Северус, — начала она, и ее шотландский акцент прозвучал мягче обычного. — Я говорила в Министерстве и с попечительским советом. Он молчал, глядя на нее, его руки лежали на подлокотниках, пальцы слегка подрагивали. — Многие против. Да, ты был двойным агентом. Да, жертвовал собой. Но все же… ты убил Дамблдора. Этот факт, даже при всех обстоятельствах, для многих непреодолим. — По его просьбе, — выдавил он, и голос его прозвучал хрипло, но спокойно. — И меня оправдали. — Я знаю. И я сама бы взяла тебя обратно с удовольствием, да. Но… — она сделала небольшую паузу, подбирая слова, что было для нее нехарактерно. — Не все могут полностью принять эту правду. Не все верят в необходимость твоих методов. И, будем откровенны, твоя манера преподавания… она и раньше не всем нравилась. — На самом деле, — произнес он, глядя куда-то в пространство за ее плечом, — я им всем напоминаю о том годе. Когда я был директором. Когда Кэрроу под моим… управлением… мучили детей. Минерва дернулась, будто он ткнул ее чем-то острым. — Я знаю, Северус. Я теперь все знаю. Ты делал, что мог, чтобы сгладить… — Но, — закончил он за нее. — Да, — прошептала она. — «Но». Это… это сложная история. Очень сложная. Пустота. Сначала — просто огромная, бездонная пустота, впитавшая в себя весь свет из комнаты. А потом, из глубин этой пустоты, начали прорываться короткие вспышки. Ярость. Она была направлена внутрь, на самого себя (Зачем я все это сделал? На что надеялся?), и вовне — на безликих запретивших «них». Но главным оставалась пустота. Ощущение, будто из него выдернули стальной стержень, на котором все держалось, оставив только кожу да кости, готовые сложиться под собственным весом. Он не злился на МакГонагалл. Сквозь туман собственного отчаяния он видел ее глаза. В них не было злобы, осуждения или торжества. Только сожаление. И — что было в тысячу раз хуже — беспомощность. Она, железная леди Хогвартса, не смогла этого сделать. Значит, система — машина страха, приличий и удобных полуправд — была сильнее даже ее. Этот разговор прозвучал для него как последний удар молотка, забивающий гвоздь в крышку. Похороны той жизни, к которой он, возможно, все еще надеялся вернуться. Возврата не было. Ни в профессию, ни в общество. Ни в какую-либо жизнь, кроме этой, в четырех стенах Паучьего тупика. Его списали со всех счетов, он был слишком двулик и неудобен многим.