ДУРНАЯ КРОВЬ!

Обычный выходной в этой семье таков — любимый крестный среднего ребенка приезжает со своим молодым человеком в гости. Все общаются целый день, смеются и не думают о проблемах, настигших на неделе. Почти. Иногда мама сидит с задумчивым, грустным видом минут десять, бросает взгляд на крестного, а потом отворачивается. Иногда крестный говорит что-то не так, и его парень смотрит на него сурово. Крестный знает — дома будет плохо. Он тут же замолкает, но улыбается так, как будто ничего не произошло. Иногда дети смотрят друг на друга с любопытством, увидев взгляд мамы в никуда. «Иногда» бывает слишком часто. На этой встрече всë было точно так же, как и раньше — Леверетт вместе с Нэйтаном заезжает в супермаркет по дороге, выбирают пару шоколадок детям и едут на одну из улочек Васильевского острова. Там и живут Кузнецовы, совсем не примечательная семья, если не вдаваться в подробности прошлого. Мама, Гарам, с улыбкой на лице встречает двух парней, обнимает Леверетта покрепче, целует в щеку. Бережет его несмотря на то, что знакомы они всего семь лет. У нее свои причины относиться к нему тепло и с нежностью. Леверетт обнимает сначала младших — Илью и Изу. Затем старшую — Веронику. Дарит шоколад и проходит на кухню, махает главе семейства — Алексею. Он в ответ кивает ему, говорит "привет" и обратно утыкается в ноутбук. Работает даже по выходным, чтобы обеспечить семью. Леверетт всë время восхищается им — он так не может, ему нужны выходные дни, а потом вспоминает свой сумасшедший график, когда помимо работы он отвозит, как таксист, всех либо по делам, либо домой. Все садятся за стол, общаются о том, как прошла неделя. Дети опять рассказывают истории про парня, которого подбрасывает Леверетт до работы, смеются, имен не упоминают. Нэйтан смотрит на своего парня презрительно — это означает, что либо Леверетту будет больно, либо это его последний прием пищи за выходные. Оба делают вид, что всë в порядке — от детей хочется утаить подробности подобных отношений. Гарам опять утыкается взглядом то в стену, то смотрит на Леверетта. Он слегка наклоняет голову. Кажется, внутри нее что-то произошло, потому что она, кивнув ему, встала из-за стола и ушла куда-то к прихожей. Он понимает её уже без слов — говорит "мы сейчас" и уходит за ней. Алексей смотрит вопросительно, но не комментирует, продолжая слушать детей. — Что случилось? — очевидный вопрос. Она раньше никогда не звала его поговорить наедине. Что же тогда произошло в этот раз? Она смотрит на него стеклянными глазами, полными сожаления, шепчет что-то невнятное, что-то про "прости, что сваливаю на тебя мои проблемы". Она кладëт голову ему на плечо и еле слышно говорит. — Лëвушка, я по нему так скучаю, так... Так сильно... Я никудышная мать. — «Лëвушка» — так она называет Леверетта. Ей так больше нравится. Он не против, ему нравится тоже. Он обнимает еë одной рукой, вторую кладëт ей на голову, прижимая к своему плечу. — Как я могла оставить собственного сына? Иногда я так хочу с ним встретиться, поговорить... — Гарам, ты не виновата. Ты прекрасно знаешь, почему всë так произошло. — Леверетт сам в панике от этого разговора, но старается не подавать виду. Он боится, потому что до этого Гарам никогда не рассказывала о своей тревоге, которую она тщательно скрывает. Никто в семье не знает, что у неë есть старший сын от бывшего мужа. Да и вообще никто, кроме Леверетта, в этой семье не знает, что у нее был кто-то до Алексея. Он выслушивает еë сожаления, и самому хочется плакать от того, насколько же у этой женщины много проблем из-за прошлого. — Я его бросила, и сейчас... Сколько прошло? Лет шестнадцать? Лëвушка, я даже не знаю где он живет, где работает... — Еë голос дрогнул. С уголка глаза покатилась слеза, растворившись в ткани чужой футболки. — Я совсем его не знаю, я забыла, что у меня есть мой самый любимый сын... Он гладит ее по голове. Молча, не говоря больше ни слова. Гарам даже не догадывается, как же близко находится еë старший сын к этой семье, и Леверетт пока не хочет об этом ей рассказывать. Он не хочет лишний раз еë обнадеживать, пусть думает, что он где-то там, далеко... А не ездит с Левереттом до работы. Леверетт не уверен, что он захочет говорить со своей матерью, которая его бросила. Женщина тем временем успокаивается, вытирает слëзы. Смотрит в зеркало и поправляет причëску, свою и Леверетта. Обнимает его, как поддержку в любой ситуации, и они вместе обратно идут на кухню — спрашивать, что пропустили и попросить пересказать. За разговорами заканчивается день, и любимый крестный, поддержка этой семьи, хоть и тайная, вместе со своим парнем уезжают домой. Сегодня Леверетт больше не ест. И завтра тоже. А возможно и послезавтра. Он будет держаться на одной воде, постоянно взвешиваться чтобы, не дай бог, его парень не увидел значительный привес. Нэйтану вообще всë не нравилось — цифры на весах, когда Леверетт снова взвешивался. Цвет машины — да, «Роллс-Ройс» серебряного цвета, переливающийся на солнце из-за глиттера, но что-то в нем Нэйтану не угодило. Цвет салона — дорогой королевский синий с примесью фиолетового, белые вставки на дверцах, белый руль, звëздное небо — сильная была истерика по поводу цвета, что он "не такой". Одежда Леверетта тоже поддавалась шквалу негодования — всë в его стиле было не так. С недавнего времени Леверетт в моменты истерик Нэйтана думал о своих недолгих поездках с ним. В мыслях тут же всплывали фразы "а он бы отдал свой обед", "он бы снова восхищался этим звездным небом", "он бы снова спросил, как я себя чувствую". Он бы если бы это было возможно. Но им не суждено быть вместе — Леверетт всë еще любит своего парня, нельзя думать о ком-то другом. Эти мысли "он бы" его конкретно выматывают. Для него это неправильно, так не должно быть. Но почему тогда на душе становится так спокойно, когда *он* садится в машину, опирается виском на стекло и мирно дышит те пять минут, пока они едут? Почему становится так тревожно, когда *он* выходит из машины? Леверетт не знает. Ему хочется выкинуть *его* из головы, забыть о том, что кто-то может быть к нему по-настоящему добр, чтобы снова не обжечься. Нэйтан снова возмущался «стрëмным» цветом салона, не обращая внимания на уставший вид Леверетта. Он вообще никогда не интересовался, как себя чувствует его парень, но зато активно требовал внимания к себе и тут же негодовал, если Леверетт уделил чуть больше внимания кому-то другому. Леверетт на эти жесты тут же начинал интересоваться Нэйтаном. Он сам попал в ловушку с малым шансом из нее выйти. Нэйтан его сковал, вылепил из него совсем другого человека, стёр настоящего Леверетта. Он сделал его удобным для себя, но не для самого парня, а тот и не против... По крайней мере пока что. Леверетт оставил машину в гараже. Начался марафон ада. ☆☆☆ Леверетту нравится понедельник. Нравится, потому что утром, даже если он не ел, он едет вместе с ним забирать крестного сына и его сестру. Нравится, потому что он делает Леверетту небольшие, но сытные бутерброды. Нравится, потому что он просто находится рядом. Не устраивает скандалы по пустякам, не кричит, заботится. Перед домом крестников спрашивает, как чувствует себя Леверетт, открывает окно и выдыхает туда дым, потому что зависим. Закрывает окно и ждëт мелких. Махает им, а затем опять утыкается взглядом в свой любимый Петербург, подаривший ему наконец его мечту. Леверетт кидает на него взгляд, хочет растаять однажды, но сковывает себя, потому что дома ждëт Нэйтан, которому не нравится, что Леверетт подвозит какого-то парня до "работы". Они едут по дорогам, уже усыпанным снегом, хотя сейчас только конец октября. Леверетт останавливается у городской больницы, собственно, где и проходит ординатуру он. Он выходит из машины, салютует двумя пальцами и бежит в отделение реанимации — помогать врачам спасать людей. Он, он, он, ОН. Леверетт подбрасывает его до больницы уже месяц, и с каждым днëм всë хуже. Возможно он ничего не чувствует, но Леверетт где-то в глубине души уже не хочет каждый день возвращаться домой к своему парню. Он уже не хочет подбрасывать Нэйтана до университета, не хочет есть с ним за одним столом, смотреть фильмы или просто проводить время вместе за чашкой чая. Они едут по утреннему Питеру, сонному, потому что на улицах всë еще темно, горят фонари. На заднем сидении между собой переговариваются крестник и его сестра, иногда обращаются к Леверетту или совсем сонному ему. Он поворачивает голову ближе к водительскому сидению и Леверетт чувствует себя намного лучше от этого жеста, пусть он и не обращен к нему. Они оба общаются с детьми, пока перед ними не возникает громадный корпус городской больницы. И вот он выходит из машины, машет рукой. Его шарф спадает на спину, он поправляет его и бежит на работу. Безумно сонный, голодный, но искренне горящий своим делом. Леверетту от этого становится так хорошо на душе. Они не виделись семь лет, но ему кажется, что за месяц они стали намного ближе, чем за два года школы. Пусть даже так будет только для Леверетта — с ним как-то по-другому ощущается жизнь. Слишком спокойно. Леверетту это нравится, но он не желает себе признаваться в том, что старый-новый знакомый не просто тот, кого подбрасывают до больницы. Невозможно определить, кто он именно для него, но какая-то крупица Леверетта рада ему. Сам Леверетт никогда себе в этом не признается. Он едет с детьми в школу, а сам раздумывает, как отвязаться от своих эмоций, когда в машине он, как помочь Гарам исправить свою ошибку так, чтобы не совершить еще одну ещë хуже. На ум не приходит ничего. Дети выходят возле ворот школы, махают ему и скрываются в здании. Он уезжает на работу, полностью отвлекаясь от всех мыслей. Кроме одной. Почему он появился в его жизни? ☆☆☆ Леверетт — сынок богатых, очень богатых, родителей. Он жил в Англии, в родном Лондоне всю жизнь. С самого детства его таскали по бесконечным репетиторам и кружкам после частной школы, забирали по расписанию на личной машине. Заставляли учить этикет и разбираться в шмотках от кутюр, чтобы в высшем обществе он не опозорил дорогих родителей. Его баловали самыми дорогими подарками на любой праздник: на день рождения очередной гоночный болид, на Рождество — дом на Канарах, чтобы ездить всей семьëй отдыхать. Или, может, лучше билеты на двухнедельный отдых в Индонезии с друзьями? Всë, что он пожелает. Хочешь краски ручной работы — держи, без повода. Хочешь на закрытый показ «Диор»? Родители уже ищут билеты по бешенным ценам. Жаль, что все покупки компенсировались строгим отношением. Ты не сделал сверх нормы по математике? На домашний арест. Опоздал на пять минут в школу? Вместо тебя на мероприятие, где будет присутствовать королевская семья, поедет твоя сестра. Ты должен быть лучшим во всëм, иначе ты — дно. Единственной неисполненной и скрытой мечтой у Леверетта был переезд в Россию. Странно, правда? Люди бегут оттуда из-за массы проблем, а он предпочитает побывать хоть раз в жизни в Москве или Питере, погулять по Калининграду и увидеть Красную Поляну. Хоть раз в жизни увидеть, какие в России люди, пообщаться с ними, возможно даже пойти в русскую школу... Мечта. Леверетт с детства выпросил репетитора по русскому, и к своим пятнадцати прекрасно говорил на этом языке со слабым акцентом. Быстро учился, потому что влюбился в Россию, но боялся попросить родителей хотя бы один раз туда съездить. Боялся настолько, что, услышав новость о переезде туда сначала даже не поверил. Чтобы родители и выбрать эту страну? Да бред какой-то. Не может быть. Они бы не согласились на такое. — Ты сам знаешь, как угрожают нашей семье. Россия — это безопасная страна. К тому же мне предложили работу в консульстве. — Мама, заметив тень замешательства на лице сына, пояснила самую логичную вещь в его жизни. Ах да, точно, она же работник государственных органов. Куда она — туда и все. Она буквально управляет семьëй и зарабатывает чуть ли не больше, чем отец. У Леверетта иногда создавалось впечатление, что старший Леманн просто находится в семье как украшение. Красивое дополнение к жене с аристократичными корнями. Просто космос, а не семья. Собирая шмотки в чемодан Леверетт ещë не знал, как сильно перевернëтся его жизнь. Он даже не представлял, что огни Пулково он будет видеть из самолëта так скоро, когда всю жизнь мечтал об этом. Пройдëтся по ночному аэропорту, где толпы людей ждали свой рейс. Где жизнь кипела несмотря на время суток. Где сбывались мечты, а шум турбин раздавался каждые пол часа, оповещая о новых путешествиях. Не зря говорят, что самолëты — это символ перемен. Жильë было предоставлено — ага, про требованию маменьки куплено, — на каменном острове. Огромный особняк в стиле петровской архитектуры рядом с дачей Орловой. Невероятно красивое трехэтажное здание с огромным садом перед ним, летней беседкой, фонтаном... Леверетт, увидев впервые дом, себе позавидовал, что это не неисполненная мечта, а вполне себе реальность. Он остановился перед домом, моргнул несколько раз. Оглянулся, когда мама зашла во двор. Не поверил. Потом его окликнули, и он быстрым шагом зашëл на территорию. Обошëл два раза, осматривая летний сад с пока ещë серыми обглоданными деревьями. Вау, позитив так и плещет от этой Северной столицы. Затем он остановился у фонтана, осмотрел статую дельфина на нëм, при этом восхищëнно вздохнув. Мама громко крикнула — "Леверетт, иди смотреть дом". Трудно было оторваться от экстерьера, но внутри дома... Одни вензеля, винтовые огромные лестницы, перила с лепниной. Внутри тоже кто-то выдрал частичку средних веков и оставил у себя. Леверетт тут же занял себе комнату на третьем этаже, прямо под крышей, правда за неë ещë пришлось подраться с сестрой. В комнате был косой потолок, но она была просто гигантской, несмотря на двуспальную кровать над скошенным окном прямо посередине и огромную учебную зону. Он как в рай попал, ей богу. Не хватало только личное пространство своими вещами закидать и всë будет прямо как в сказке. Ага, если бы. Оказалось, что нужно сдавать экзамены, чтобы пойти в 10 класс, а время уже поджимало. Апрель месяц, через полтора первый экзамен. Он, конечно, знал об этом — мама, уже проинформированная, записала его на экзамен по... Как там? Русскому, математике, английскому и что-то ещë... Информатика, что ли. Не суть. В спешке готовясь к ним, Леверетт нехило так обалдел от нагрузки, и к началу самой экзаменационной недели чувствовал себя как выжатый лимон. На самих экзаменах тоже присутствовал телом, а мыслями летал где-то... Над японским морем. Надо было географию выбирать — вот она у него явно не хромала, в отличие от этой идиотской информатики. Учить страны по визам было интереснее, чем разбираться в буквах на клавиатуре и в заданиях КИМ. Удивительно, но в результатах даже были хорошие оценки. Четверки и пятерки, а не привычные "B" и "A". Тяжело это — ваша русская школа. Потом вступительные испытания в какую-то самую классную гимназию Петербурга. Плевать, да? Леверетт в такой уже был в Англии. Ага, щас. Новшеством стало то, что, оказывается, пойти в школу — это праздник. Парень искренне думал, что это всего лишь выдумка учебников и массовый скам в интернете, пока в первый день сентября не шëл вместе с сестрой, Авелиной, в школу при параде с букетами в руках. Одеты оба с иголочки, воротники брендовой одежды выглажены и вылизаны... Взрыв мозга. Ещë и какая-то классная руководительница будет. Вот такого в английской частной школе точно не было. Леверетт, пока шëл те тридцать секунд до входа, пребывал в какой-то прострации. В холле, прямо перед турникетами, стояли "классные руководители" с табличками классов. Как там в интернете писали? Русская школа — это ад? Так вот, Леверетт в этом не сомневался. Он уже начал жалеть, что так яро стремился сюда. Лучше бы сидел дома в своëм Лондоне и учил математику. Надо сказать, что школа не выглядела как старое здание, которое может вот-вот рухнуть. Вполне себе красивый фасад. В петровском стиле, как и весь Санкт-Петербург. Колонны, маленькие статуи ангелов, эмблемы, и даже мозаики с узорами птичек и волн украшали здание. Внутри — модерн. Вылизанные стены с яркими голубенькими геометрическими рисунками и панорамная крыша. Храни господь архитектора, кто строил эту школу, потому что то, что было на картинках в интернете, никак не соотносилось с реальностью. Совсем новая школа, в которой пахнет ремонтом. Вроде бы. И классный руководитель, которая старается повыше держать табличку с тремя, пардон, четырьмя знаками — «10-Г». Расшифровывалось как «десятый гуманитарный класс». Новая страна, новый город, новая школа... Новая жизнь. Новые привычки и знакомства. Одно из них — с Вероникой Витальевной. Той самой классной руководительницей. — Здравствуйте, — натянуто-счастливый тон, естественно, — я Леверетт, и должен учиться в вашем классе. — Здравствуй, мне говорили о тебе. Подожди пока рядом. — Девушка лет тридцати пяти улыбнулась парню, забрала букет из его протянутых рук и махнула рукой за свою спину. Там уже собралась толпа школьников, еле сдерживающих смех. Парень решил не брать это в учëт и начал осматривать остальные группы. Все выглядели примерно одинаково, кроме двух — школьники были одеты в одинаковые белые пиджаки и брюки, все в фуражках. Не медля ни секунды, парень чуть наклонился к классной руководительнице. — А кто эти в форме? — Она чуть обернулась, кивнув в сторону. — Это? Это два кадетских класса. — Леверетт непонимающе посмотрел. Что такое «кадетских»? Он никогда не слышал такого слова при условии, что изучил всю культуру. Ему однажды попадалось слово "кадеты", когда он изучал историю, но немного не соотносились ситуации, в которых оно встречалось. Девушка, заметив непонимающий взгляд, коротко объясняла. — Военный класс. У них жëстче дисциплина. А, оу. Звучит не весело, а больше как приговор. Как можно добровольно пойти учиться во что-то военное? Бред. Хорошо, что Леверетт не попал в «кадетский» класс. Он бы, наверное, не выжил — ходить в форме, и учиться с «более жёсткой дисциплиной». Даже если форма у них, боже, красивая. Надо будет найти в интернете, как это всë называется. А сейчас надо поделиться с друзьями из Англии о своих приключениях, а то они там, наверное, стухли без него. Леверетт достал свой новенький айфон из кармана, открыл инстаграм и быстро снял сторис с окружающей обстановкой. Второй был с крупным планом школьников в форме, и один из них с суровым тяжелым взглядом, заметив камеру на себе, показал средний палец. Чудесно. Вот и вся романтика российских школ — кадет, показывающий фак в камеру с ненавидящим всех и всë взглядом. Надо будет с ним попробовать подружиться. Тем временем вопросы от друзей посыпались моментально — что за школа, что за форма, что за парень. Леверетту бы самому знать ответы на все вопросы. Настрочить сообщения он не успел — его группа собралась, отправившись на улицу. Спустя десять минут все школьники, которые вообще были в этой школе, выстроились в букву "п". Только по краям оставалось место для «кадетских классов». Они, кстати, открыли линейку своим маршем, а затем разошлись по краям и выглядело это просто бомбически. Тридцать человек шагали как один, ровнялись как по линейке, еще и были практически одного роста. Секта, не иначе. Но, кажется, это была самая лучшая часть линейки, потому что дальше шла скучнейшая речь директрисы, какой-то дурацкий флешмоб и песенка о школе под трясущийся голос девятиклассницы. И, видимо, не одному Леверетту показалась остальная часть бессмысленной — по лицам одногруппников — одноклассников, как оказалось потом, — было видно, что они тоже не в восторге. Благо этот ад продлился всего полчаса, и вся школа разошлась по кабинетам. Классная руководительница кратко ввела в курс дела всех новеньких, попыталась познакомить всех друг с другом, но в шуме класса ничего не вышло. Она оставила эту идею, надеясь, что все друг с другом сами познакомятся. Две девочки, сидящие перед Левереттом, обернулись к нему, спрашивая что-то о школе, но он непонимающе посмотрел на них, махнув рукой. Они быстро потеряли интерес к нему, в отличии от девчонок из другого конца класса, которые внимательно, даже слишком, следили за каждым движением Леверетта. Жуть. Вся встреча продлилась не больше сорока минут. На ней все знакомились, выбирали старосту, заместителя старосты и еще миллион каких-то должностей. Слишком сложно, но интересно. В учебниках такого не было. Парня пугали худшим, но сейчас всë, вроде, лучше, чем «плохо». Звонок прозвенел. Некоторые одноклассники вылетели сразу, некоторые, как Леверетт, неспеша задвигали стулья, брали вещи и выходили из кабинета. Правда, вся медлительность сразу испарилась, выйди он за дверь. Леверетт тут же помчался вниз, задев парня в форме, который разговаривал с, кажется, его новой одноклассницей. Он даже не запомнил, как еë зовут.. Впрочем неважно, простят. Парень убежал вниз, по пути встретив сестру, и они вместе пошли домой, ярко делясь впечатлениями. Леверетта, конечно, больше заинтересовал тот парень в форме. ☆☆☆ Ха... Точно. Он же ему в первый день школы послал любовный средний палец. Романтик, что сказать. Он, благо, не изменился, что Леверетту до сих пор нравилось. ☆☆☆ Машина подъезжает к многоэтажному дому. Леверетт набирает контакт, слышит три гудка и сбрасывает — из подъезда выходит парень и, увидев машину, мчится к ней. Дверца открывается и он садится в тëплый салон, привалившись затылком к сидению. — Ну и мороз сегодня! Даже на пробежку не хотелось. — И всë равно пошел... — Он кивнул, улыбнувшись уголком губ. Что-то от этого изменилось, но Леверетт не понял что. Он, решив не отвлекаться, нажал на газ, выруливая на другую улицу. Теперь нужно забрать мелких и всех отвезти по учëбам. — А у тебя как утро? — Так себе. Нэйтан ушел на какую-то тусовку, его всю ночь не было. Он что-то строчил мне пьяный в стельку, но я быстро вырубился. — Лицо Леверетта стало более суровым — он вспомнил все события ночи. Все оскорбительные слова в свою сторону через сообщения, звонки, угрозы про то, что Леверетт опять не будет есть. Леверетт поспал только три часа, но активно скрывал этот факт, чтобы он о нем не беспокоился. Ему нельзя о нем беспокоиться, иначе процесс будет необратим. — Опять врëшь мне. Ты больше на смерть походишь. Всю ночь не спал? Леверетт промолчал. Да, соврал, и он это определил, чтоб его. Если бы вид был не такой помятый, то, возможно, получилось бы... В Леверетта, точнее на его колени, прилетело что-то. Он, отвлекшись от дороги, благо был светофор, посмотрел вниз. Аккуратный треугольник, состоящий из двух сытных бутербродов, был любезно отправлен Леверетту. Первый перекус за полтора дня. Он давно усвоил, что Леверетт плохо питается, хотя сам не лучше. Он отдавал Леверетту обеды, иногда специально готовил завтрак — в общем делал всë, только чтобы парень нормально питался. — А как же ты? — Он мне всë равно не понадобится. Если надо будет, то в ближайшую кафешку сбегаю. — Да он же всегда рассказывает, что бегает как угорелый по этой реанимации без передышки. Вот тут уже Леверетт вычислил его ложь. — Да, конечно, а потом опять расскажешь, как проебал обед. — Молчание длилось примерно минуту. — С моей работой даже есть не хочется... — и сразу уперся глазами в окно так виновато, что Леверетт тут же растаял. А потом снова замëрз — опомнился, что дома Нэйтан. Ждет его с очередным приливом ласок после пьянки. Они подъезжают к обычной многоэтажке, где у подъезда уже стоят два ребенка. Они, увидев машину, тут же подбегают, запрыгивая в прогретый салон. — Приветик! Сегодня чуть ли не проспали... Ужас как холодно. — Девушка лет шестнадцати громко поздоровалась, как и ее младший брат. Тут же они начали рассказывать про утро, и оба парня спереди слушали их рассказы, повернув голову к задним сидениям. Он изредка задавал им вопросы, рассказывал немного о том, как прошло его утро, и снова слушал детей. Он прекрасно ладил с детьми, в отличие от Нэйтана, который с трудом общался с крестником Леверетта и его сестрой. Нэйтан их, кажется, ненавидел, но умело скрывал. В нём этой ненависти не было. Он выслушивал всë, что говорили младшие, не перебивал, поддерживал диалог до тех пор, пока машина не остановилась у ворот. По привычке он уже занес руку над кнопкой. —Куда! Еще не твоя больница. Мы на школе. Ему понадобилось пару секунд, чтобы понять, что к чему. За окном виднелась школа, где он раньше учился. Его школьные друзья, та ненавистная форма, вальсы, экзамены, травмы. Всë вспомнилось. Всë то, что чего он бежал. Дети, увидев в окно знакомое здание, выбежали из машины. В мыслях пронеслось что-то тоскливо-ноющее, но он быстро стер эмоции с лица. Лучше не вспоминать кошмарное прошлое. Странно, что сегодня они поехали по такому маршруту. Впервые за полтора месяца Леверетт подвез сначала мелких, а потом его. Он решил не задавать вопросов, молча дожидаясь, когда они подъедут к больнице. — Кстати, там у мелочи какой-то праздник школьный будет, они вместе тебя приглашали. Пойдешь? — У него на душе так тепло стало. Его принимают чужие дети, с которыми он знаком всего полтора месяца. Они доверяют ему, видя, как хорошо он общается с Левереттом. Как сильно Леверетт ему доверяет. Крошечное, но такое большое счастье. И вот он, счастливый, кивнув напоследок заходит в свой корпус больницы. *Его* ждет его любимая работа. ☆☆☆ Nikusha: Лëва, родители сказали, что не смогут пойти Nikusha: Мама сказала, что максимум пойдет на собрание Nikusha: А сможет Абрам? Абрам. Его зовут Абрам. От его имени веет чем-то табачно-морским, как запах амбры, но при этом с ним возникают только ассоциации холодной осени, кофе, тыкв, свежего имбирного печенья... Всего того, что согревает в ненавистный мороз. От его имени веет теплым одеялом, заботой, детской наивностью. Его имя прекрасно. Оно настолько красивое, настолько подходящее его внешности, его характеру, поведению и стилю, что Леверетт иногда в мыслях повторяет его имя по нескольку раз. Произносит по буквам или с разными интонациями, придумывает новые клички. Запоминает каждую букву, вбивает его имя в свое сознание намертво. Затем опять одëргивает себя — у него есть Нэйтан. Нэйтан тоже красивое имя, правда? Нэйтан тоже можно проговорить по буквам, придумать какую-то ассоциацию и новые клички. Только вот что-то плохо получается. Нельзя думать об Абраме. Он плохо влияет на Леверетта. Он слишком часто отвлекается от своего парня, предпочитая иногда подумать об Абраме. Лишний раз поехать по маршруту школа-больница, а не наоборот. Предпочитает забрать пораньше, чтобы побыть в компании спокойствия подольше. Предпочитает намеренно расспрашивать больше об ординатуре, о том, какое настроение у Абрама. Предпочитает незаметно подбрасывать ему в сумку пачку "Орео". Предпочитает спрашивать, какую музыку он любит, и включать именно ее. Предпочитает представлять, как он обнимает слушает Абрама постоянно. Абрам для него мало что значит, по крайней мере он убеждает себя в обратном. Он хочет верить, что чувства прошлого никак его не касаются, что всë это — просто сбой в его голове, и скоро всë будет как раньше. Он по-прежнему будет любить Нэйтана, а Абрам... Абрам будет здесь, но в то же время где-то далеко. evenevil: Сможет) Nikusha: УРАААААА, Я рада!! :) Сможет. И Леверетт себе говорит «я смогу», обращаясь к своим мыслям, которые стали часто подбрасывать ему образы Абрама, заставлять задумываться о нëм постоянно. Перестать думать о своей работе, только чтобы в это время думать об Абраме. Он сможет перестать. Он сможет, только если Абрам — не наркотик. Хотя Леверетт уже сомневается в этом. Два месяца назад он выбивался из толпы своим пафосным видом и высокомерным выражением лица. Даже тогда Абрам выглядел как топ-модель, и Леверетт думал о нём еще часа два, пока не погрузился полностью в работу. На следующий день он заметил его же на том же самом перекрестке, потом ещё раз, и ещё на протяжении двух недель. Он плотно засел в голове, пока Леверетт не понял, почему этот парень ему так знаком. Он был для него когда-то близким человеком, который уехал далеко, не давал о себе знаков, но вернулся обратно. В тот раз, полтора месяца назад, Леверетт специально выехал пораньше, проехал по улице где, предположительно, жил он. К тому самому подъезду, куда когда-то ходил и Леверетт. Он встал чуть дальше от главного подъезда, чтобы перехватить парня. Минута, две, пять, семь и он наконец выходит, строча что-то в телефоне. Леверетт стукает ладонью по рулю, машина издает звук "бип", от чего он тут же поворачивает голову. Парень, перехватив взгляд, снова нажимает на клаксон. Он спешно подходит к водительской стороне. Леверетт опускает стекло и смотрит прямо в лицо. — Прокатиться не хочешь? — Он в замешательстве. Брови сдвинуты к переносице, взгляд такой же, как и всегда был — суровый и высокомерный. Кажется, пытается вспомнить, кто вообще этот парень за рулём. Смотрит с опаской, а потом резко меняется в лице — переводит удивленный взгляд то на лицо водителя, то на руль. Леверетт уже недовольно закатывает глаза, но он быстро подлетает с другой стороны к пассажирскому сидению и залетает в машину. — Походу хочешь. Он даже не знает, с чего начать диалог. За эти недолгие пару минут он не сказал ни слова, даже не смог поддержать разговор с Левереттом. Только уперся затылком о подголовник и смотрел на «звëздное небо» на синем потолке. Увлеченно наблюдал за медленно потухающими искорками, думал о чем-то своем, бегал глазами по всем окружающим предметам, пока не повернулся к Леверетту, шепча еле слышное "Я скучал". Парень даже сначала не понял, что он что-то сказал ему, а потом улыбнулся и потрепал по плечу. — И я скучал. — Почти ложь. Он и правда скучал первые четыре года по нему, а потом как-то... Забылось. — Чего не писал тогда? — Ну... У тебя вроде как была новая жизнь? По этому я даже не пытался лезть. — А я по тем же причинам. — Он откинулся на спинку, снова утыкаясь в звëздное небо. Снова осматривал салон дорогого авто, не поворачивая головы назад. Смотрел на изящный руль, коробку передач, панель приборов, на экранчик с функциями, а потом опять залипал на медленно мигающие звëзды. — Как у тебя тут... Красиво. — Да ладно, обычная машина. Ну только что звёзды есть. —Леверетт отвлекся, пока они стояли на светофоре, и тоже посмотрел вверх. Затем перевел взгляд на него, уцепился за кадык, ровный профиль и шрамы на лице. Зацепился за чуть разомкнутые губы, изредка смыкающиея — как будто говорят что-то. Леверетт попытался не обращать внимания на подобного рода мысли, и переключился на более важную для себя тему. — Кстати, ты не против минут тридцать прокатиться..? — Он тут же опустил голову и посмотрел на часы, распределяя что-то в уме. —Да хоть час. —Леверетт не понял. Почему он тогда выходит так рано? Только без двадцати семь, а он уже куда-то спешит. Он перехватил непонимающий взгляд, тут же поясняя что, как и почему. —Я прихожу пораньше чтобы проснуться и сделать себе кофе. Мне двадцать минут хватит с головой. Поехали, зелёный уже давно горит. Леверетт даже не заметил, что красный давно потух, пока слушал его голос. Бархатный, низкий, обволакивающий со всех сторон. Как мëд на уши, честное слово. Кажется, в одиннадцатом классе было хуже. Сейчас Леверетт уже готов полностью утонуть в его голосе, но упорно сковывает себя, вспоминая каждую секунду Нэйтана. Он нажал на газ, и дорогой «Роллс-Ройс» плавно тронулся, проезжая по шумному проспекту. Он опять откинул голову и посмотрел на "небо". Притягательное, однако, занятие. Звезды слегка мигали, некоторые совсем уходили. Некоторые превращались в кометы и уносились в никуда. Проплывали дорожками и исчезали. "Могу ли я считать одну из этих звезд своей жизнью? " — вопрос, который и правда больше чем нужно интересовал его. Он молчал, обдумывал его, но ни слова не проронил. Он вообще часто молчал о своих мыслях. Он говорил много и громко обо всëм, но только не о том, что находится у него в голове. Почти никто не знал, что его тревожит, но многие слышали обрывки мыслей. Из этого, может, кто-то строил его переживания полностью, а кто-то, может, забывал сразу же. — А как ты вообще в Питере оказался? — Абрам, даже не повернувшись, посмотрел на знакомого, как на имбецила. С презрением и удивлением одновременно, пытаясь сформулировать адекватный ответ, чтобы не получилось что-то вроде... — Ты идиот? Я уже год здесь. Ординатуру прохожу. —Лицо Леверетта можно было описать как "охреневшее" или "шокированное", если быть приличнее. Он даже руль отпустил, но от дороги не отвлекся, через секунду уже заворачивая на один из мостов Петербурга. — Я походу по Ваське не там ездил. И на кого учишься? — Реаниматолог. —Тихо так, смущëнно, как будто это вообще не профессия и гордости не стоит. Но всего лишь одно слово было произнесено так искренне, что Леверетт сразу же заразился этим детским восторгом. Радость была едва заметной, в крошечной улыбке на лице, в мечтательном тоне. Одно слово было наполнено таким счастьем что, кажется, Абрам начал светиться, как маленькая звездочка на "небе". Леверетт заметил это слегка, бросив взгляд в сторону. Почему-то хотелось наблюдать за *ним* каждую секунду. Отвлекаться от дороги, чтобы только больше *его* запомнить. Вдруг это последний раз, когда они видятся? Машина остановилась у многоэтажного дома. Настало долгое молчание. Абрам ничего не расспрашивал у Леверетта, и наоборот. Оба смотрели по сторонам, но только не друг на друга. Леверетт, не привыкший не разговаривать с попутчиком, быстро придумал, что спросить, чтобы было не так... Неловко. — Может музыку включишь? — Даже не знаю... —Абрам явно был в замешательстве. Глаза слегка бегали по окружающим домам. Леверетт вперился в него взглядом, слегка наклонив голову. — Ну, если такое можно вообще... «Слушать», но об этом он решил умолчать. Решил включить что-то поприличнее текстов десятилетней давности про секс, шлюх и деньги. Самым лучшим выходом было включить треки еще старше. Только вот он не рассчитывал, что в машине они будут ехать не одни. Как-то даже после остановки возле многоэтажки не дошло, что Леверетт сюда приехал не просто так. — Лëва, привет! Что за ностальгия по своему детству? — Дядя Лëва, включи что-то другое пожалуйста.. Здрасте приехали, уже дядей стал. Только голоса вот вообще не семилеток или кого-то младше. Абрам только после двух фраз чуть повернулся, чтобы посмотреть на людей, которые сели в машину. Это были мальчик и девочка — мальчик совсем маленький, но с рюкзаком размера как он сам, и девушка примерно чуть младше чем Леверетт. Если, конечно, Абрам не ошибся с определением возраста. С этим у него было плохо - смотря на любого прохожего он определял возраст примерно "от семнадцати до сорока трех, плюс-минус десять лет". Да он даже с трудом понял, сколько Леверетту лет, пока не вспомнил, что они одногодки. Леверетт тем временем учебным тоном что-то объяснял незнакомцам, поворачивая руль то влево, то вправо. — Так, ребятки. Будьте уважительнее к чужим вкусам. Тем более что сегодня вы не одни. — А кто на первом сидении? Девочка, — или девушка, —задала логичный вопрос. Абрам понял по высоте голоса. Смотреть больше, чем мазнуть взглядом было совсем уж неловко, и он быстро отвернулся, уже просто рассматривая проспект. — Не поверите... — Обосрись. —Ох, ой... Что-то пошло не так, этого не должно было быть. Вообще у Абрама была дурная привычка, всегда распространяющаяся на друзей — кидаться словами в духе "умри", "убейся" и, конечно, "обосрись", случайно вылетевшее не в тот момент. На лице отразилось желание и себя, и всех остальных захоронить, только чтобы не краснеть. Еще и эта тишина вместе с презрительным бегающим взглядом старого знакомого. — Что? — Либо Абраму показалось, либо Леверетт сильно разочаровался в нëм. Почти ничего не говорить, и сказать не в тот момент не тому человеку в присутствии детей подобное. День не удался. — Что-то я не то сказанул... —Обратился Абрам скорее к себе, чем к окружающим. Ему не хотелось вызвать жалость или пытаться оправдываться. — Ой, да не парься, у них в семье отец только так матом шпарит. —Леверетт, оттаяв наконец от своего недопонимающего разочарования, как его окрестил Абрам, наклонился чуть назад, обратившись к детям. — Только в школе не вздумайте так говорить кому-то. — А вы мне уже нравитесь, классный такой. А вас как зовут? А вам сколько? —Девушка со слегка дерзким тоном, до этого осматривая маникюр, перевела взгляд на Абрама. Пришлось ответить, благо вопросы были не о личной жизни... — А у вас девушка есть? Приехали. Вообще Абрам об этой теме не хотел говорить от слова совсем, потому что из любви у него есть работа, а то, что было в школе давно в прошлом, даже если прошлое его догнало. Он немного подумал над ответом, выцепил взглядом чаек, один из каналов, направляющихся от Невы, но так и не определился, что сказать. Прошло всего несколько секунд, затем минута. Только самое тупое, что можно было ответить, пришло в голову. — Из девушек только учëба. — Скучно-о, — по тону было понятно, что девушка от одного упоминания "учëбы" уже скучает, и для неë подобная любовь — что-то из мира сумасшедших. Абрам, конечно, удивился — в свои школьные годы ему жуть как хотелось работать, только вот школа занимала чуть ли не все дни. — Как вы живёте вообще, если у вас никого нет? — Кстати, об этом ты не рассказывал. — Абрам посмотрел на него, как на идиота, вскинул запястье и посмотрел на часы. — Я за двадцать минут почти ничего и не говорил. —Он скрестил руки, чуть прикрыл глаза и откинул голову на подголовник. — С радостью и счастьем живу, у меня столько интересного на учëбе. Кстати, тебя как зовут? — Я Вероника. — Абраму это имя напомнило что-то или кого-то. Он задумался о чем-то абстрактном, пытаясь вспомнить, где он слышал или видел это имя. Не получилось. — И что там может быть интересного? — Девушка придвинулась поближе. Брат, до этого рассматривающий что-то в телефоне и не подающий ни звука, наконец отвлекся. — Не скажу. —Совсем недалеко показалось отделение больницы. «Роллс-Ройс» остановился у одного из выходов станции "Спортивная", которая была расположена прямо напротив отделения реанимации. Абрам открыл дверь, и, выйдя из машины, окинул взглядом всех присутствующих. — Всë, бай-бай, мне идти пора. Дверь захлопнулась. На светофоре зажёгся зелëный для пешеходов и парень быстрым шагом направился на другую сторону тротуара. «Роллс-Ройс» так и не отъехал от места, где остановился. Абрам заметил, когда чуть оглянулся назад, заходя в здание одного из отделений детской больницы. Здравствуй, учëба. Пока, неожиданная встреча, которая, скорее всего, была первой и последней. Не так уж и плохо было бы ездить каждый день на дорогой машине. "Жаль, что это только мечта, которая больше никогда не превратится в реальность." — Думалось Абраму, пока на второй день под подъездом он не увидел ту же самую машину. Затем на третий, четвертый, и так полтора месяца. Всего за шесть недель «Роллс-Ройс» стал родным, путь в больницу — приятным времяпрепровождением в компании детей и самого лучшего друга.