ДУРНАЯ КРОВЬ!

Сегодня путь прошëл в молчании, благо не напряженном, а просто заспанном, потому что Абрам по воле случая уже неделю спал кое-как. Пятница, а на ночные дежурства его оставили три раза, и перебивался он тем, что спал по полчаса в ординаторской или в машине. Бешеный график не щадил, и Леверетт, смотря на это, молча сочувствовал, пытаясь помочь тем, чем может. Не включал музыку, просил других не шуметь, затыкался сам и молча вëз, чтобы Абрам выспался хотя бы немного. Только вот сегодня после работы он еще должен сходить на мероприятие к мелким. Леверетт из-за этого беспокоился жутко. Вдруг это будет лишним? Машина остановилась уже у знакомой многоэтажки на Васильевском, но в машину зашла только девушка, без брата. — Привет, а мелочь где? —Шëпотом, чтобы не разбудить бедного трудягу. Если честно, то его даже пускать никуда не хотелось, потому что в этот раз как мертвец выглядел именно он. — Да хз, чëт дома остался. А с ним чë? —Девушка указала пальцем на Абрама, который только из-за ремня не стукнулся лбом о бардачок. — Вчера задержали сильно. — Кошмар, пусть спит. —Школьница уткнулась в телефон и машина тронулась, проезжая по проспекту в сторону гимназии. Путь, который должен был пройти всего за тридцать минут, растянулся на час. Всë для того, чтобы Абрам поспал больше, чем ничего. Он проснулся под самый конец поездки и, увидев главный вход в больницу, непонимающе посмотрел на Леверетта. — Я выспался, по этому вопрос. Ты меня сутки возил? — Нет конечно, беги давай. Про бал у малолеток не забыл? —Абрам, только собирающийся открыть дверь, застыл, а потом сделал самое страдальческое лицо на свете. Точно, ещë и это. Главное, чтобы и сегодня не задержали на целых семь часов или, чего хуже, оставили на дежурство. — Бля-ять… Я постараюсь пораньше отпроситься. — Заберу тебя. — И улыбнулся. По-доброму так, что аж на душе легче стало. Абрам вышел из машины и, махнув рукой, убежал в больницу — переодеваться и пить кофе, авось взбодрит. Здравствуй, любимое отделение. Здравствуй, заведующий отделением. Здравствуй бро-ординатор и бро-ординатор помладше, которого прикрепили к Абраму, как к наставнику. Всем привет, кого не видел, но что-то сегодня не хочется ничего делать, никого не учить, ни за кем не бегать и, желательно, ни с кем не здороваться… А надо, жаль. Сказав «здравствуйте» вслух Евгению Анатольевичу — заведующему — Абрам уже хотел уйти проверять пациентов, как Владыка, ловко подловив его, не дал по-тихому свалить. Получилась поза киношного падения. — Абрамка! — Ну, он хотя бы в хорошем расположении духа. Значит, с вероятностью семьдесят процентов дежурства не будет, слава богу. — А давай ты сегодня в травму пойдешь к Анночке? В награду за твой врачебный героизм оставаться на ночные. Отпущу на часика два раньше. Либо Бог в этой жизни решил смиловаться, либо конец света будет через три часа. Абрам больше склонялся ко второму варианту, но благодарно кивнул с широкой улыбкой на лице, развернувшись в противоположную сторону. Заведующий похлопал его по спине и для Абрама наступило дневное дежурство, больше похожее на адок. До настоящего ада не дотягивало, потому что обычно на дежурствах в травматологии всë было слишком скучно. Анночка Киселëва, уже оповещëнная, ждала на входе в травматологическое отделение. — Что-то ты не радужный, и бабочки с цветами вокруг тебя вянут. А ну веселее! Воспаленный мозг выдал какую-то картину с радугой и блевотно целующимися геями, над головами которых с голыми жопами ангелы развесили плакат «трахайтесь!». Абрам, до сих пор сонный, обалдевше уставился на женщину. Вот так заявление! Он же давно вышел из радужных рядов, примерно когда поступил на первый курс. Или она не это имела ввиду? В общем, решив долго не зацикливаться на этой странной фразе он, как всегда молчаливый, прошел в ординаторскую. Там заведующая отделением дала ему переодеться в уже привычный ему хирургический костюм и надеть халат. Затем, вручив кофе с пожеланием удачи и требованием не умереть его отправили в кабинет травматологии чуть ли не пинком под зад. Что ж, привет, комнатка на ближайшие семь часов. Главное натянуть улыбку пошире, чтобы дети от излишней суровости не испугались. Ровно в восемь первая мамочка с ребëнком зашла в кабинет, жалуясь дяде-доктору на то, что у ребенка после ушиба сильно опух палец. Абрам спустя несколько минут осмотра вынес вердикт, что у ребëнка вообще-то смещение. Отправил на рентген и только после этого быстро вправил — как два пальца об асфальт. Поблагодарив Абрама, а заодно заставив ребенка сказать дяде «спасибо», женщина вышла из кабинета и тут же дверь открылась, впуская пациентку намного старше, чем шестилетка, у которой конечность держалась на одном слове божьем. Рассекла только так ногу об арматуру, когда падала в подъезде. Абрам и с ней быстро справился, отправляя девочку восвояси. — Скорейшего выздоровления. Ах, какое, однако, воодушевление появляется, когда сидишь в травматологии. Всë легко так, пусть и есть спешка — быстро осмотреть, если надо — вправить. Обработать от грязи и зашить рану. Всë равно легче, чем мотаться по реанимации. Особенно классно, когда детсадовец протягивает свою игрушку здоровой рукой, чтобы похвастаться, и травматолог-самый-лучший-дядя-доктор тут же восхищается этой милой прелестью. Абраму нравится чувствовать себя намного моложе(лет на 10), чем он есть. Кажется травматология — это лучшее, что придумала медицина. После реанимации, конечно. Только тяжеловато, потому что детей много и все они идут в течении дня толпами. Время до обеда за разговорами с детьми и их родителями проходит как пятиминутка. Заведующая, убедившись, что Абрам жив, показывает ему «класс» и уходит обратно — осматривать владения. Парень, закончив с диагнозом у ребенка, выписывает справку и, пока не забыл, пишет Леверетту о том, что его нужно забрать в три часа. Дали добро наконец отправиться обедать. Слава богам. Можно скиснуть хотя бы на пятнадцать минут. Или нельзя, потому что как только обед оказался в руках, дверь открылась. Яркая, как туалетный бачок, улыбка тут же засияла на лице дяди доктора при виде маленького пациента. На маму дитя он даже не обратил внимания, а стоило бы. Хотя нет, всë-таки не стоило, чтобы не потерять смысл жизни. — Илюшка! Приветик, мой золотой, на что жалобы? — Маленький пациент, пришедший к нему, был тем, с кем Абрам ехал до школы. Младшеклассник Илья, по совместительству крестник Леверетта, сегодня пришëл, чтобы провериться на наличие травмы аа то час назад ушиб палец на волейболе. Он бойко заявлял о том, что болит, что-то говорил маме о том, что «это он, я говорил!». Абрам, не услышавший ни слова от взрослого, посмотрел в сторону двери. Туда, где стояла, по идее, мама Ильи. Еë лицо — а она выглядела молодо, как будто чуть старше Абрама, — показалось ему слишком знакомым. Она внимательным взглядом следила за каждым движением врача, не реагируя ни на слова сына, ни на слова Абрама. — Девушка, — она дернулась, — у вас всë хорошо? Ребенок когда ударился? Ноль эмоций, да что ж такое-то. Вообще-то уже закончить хочется, даже если маленький пациент Абраму знаком. Уж извините, учеба учебой, а обед и отдых по расписанию. Абрам, положив руку под голову, уставился на девушку с сахарной улыбочкой. Она тихо произнесла «Камиль». Имя, сорвавшееся с ее губ, испортило Абраму всë настроение. Улыбка комично превратилась в грустный смайлик. Он, конечно, по одному имени понял, кто перед ним стоит. Родная мама, когда-то бросившая его, чтобы создать себе новую семью. Абрам остался напоминанием о еë ужасном прошлом, и по-хорошему его нужно было отправить в утиль — по этому он так и остался жить в Питере, а она… Она зажила новой жизнью. Она устроила себе хорошее будущее, но не рассчитала, что прошлое еë найдëт всегда, потому что без него не построишь будущее. Парень сильно потускнел, чуть ли не посмотрел враждебно, но вовремя себя одëрнул — постарался сделать взгляд добрее. Он должен сделать всë, только чтобы его не сравнивали с этим ужасным человеком. Один из пунктов — стать добрее. Учиться хорошо, стать лучшим во всëм, иметь хорошую дисциплину и выдержку, стать опорой для других и помогать людям. Сравнение с Каимилем равняется полным крахом всего того, что было построено до этого. Полным обрушением того мира, который был построен, только чтобы загладить все ошибки отца и восстановить свою репутацию. Ещë секунда и Абрам начнет агрессировать, но умело старается скрыть это, натягивая добрую улыбку. Нельзя быть как отец. — Я не Камиль, я Абрам. — Сравнение с некудышным папашей было, кажется, самым большим оскорблением в его жизни. Как-то даже обидно, что тебя путают с педофилом, насильником и маньяком. Пора заканчивать, чтобы случайно не начать психовать. Допустим, его родная мама давно заграницей, а это просто девушка, сильно похожая на неë. От этой мысли аж дышать легче стало, при чем намного. — Так, мама, когда ребенку плохо стало? Что произошло-то? — Да час назад… Или меньше. На волейболе. — Она, кажется, оттаяла, но всë еще смотрела задумчивым взглядом то ли на парня, то ли сквозь него — он не понял, да и разбираться не хотелось. Какая-то частичка души рвала и метала, параллельно плакала от обиды и от того, как она с ним поступила, но парень держал лицо. Старался убеждать себя, что эта женщина ему не знакома. И всë равно курить захотелось. Кивнув на еë слова, Абрам поднялся со стула, указав ребенку на кушетку — тот тут же исполнил просьбу, присаживаясь на мягкую поверхность. Ординатор присел на корточки и попросил Илью протянуть ему руку. Внимательно осмотрел еë с каждой стороны, уточнил, как именно получил ушиб. Проверял пульс и сравнивал здоровую руку с больной. Он попросил полностью воспроизвести всю ситуацию и после этого, немного надавливая, проверил, какие участки больше всего болят. Затем попросил подвигать пальцами, параллельно разговаривая с Ильëй, чтобы ему не было так страшно и больно. — Вывих, но надо будет ещë сделать рентген. — Абрам, спокойно поднявшись, тотально игнорировал взгляд матери. Она следила за Абрамом, не говоря ни слова, пока он выписывал направление на рентгенографию. — Абрам, а что нужно будет делать? — Сначала я на рентген посмотрю, а потом уже пойму, что нужно будет делать. —«Вправлять вывих» звучало бы слишком страшно. Надо с детьми быть мягче, что и сделал Абрам. Теперь рентгена осталось дождаться. — А почему ты здесь? — Абрам, окрыленный, что наконец-то поест, спустился с небес на землю. При всем счастье, что Илья появился здесь, но с его мамой что-то вообще не хотелось быть в одном кабинете. — А ты покажешь мне реанимацию? — Ну приехали. Лицо мамы вытянулось — она походу только поняла, что еë младший и старший сыновья знакомы между собой… И почему-то младший просит показать ему реанимацию. Да и вообще она, походу, хотела спросить, как Абрам оказался травматологом в больнице, почему общается с Ильëй, как со своим. Господи, да она сейчас взорвëтся! На еë лице эмоции сменялись одна за другой — удивление, непонимание, шок — всë смешалось. Абрам, посмотрев на лицо женщины, улыбнулся и издал какой-то звук типа «пф». Взгляд, конечно, заëбанный до невозможности, но ситуация конкретно так дала расслабиться. Мама, пришедшая к врачу, увидела сына, от которого бежала, а он общается с еë любимым ребенком, улыбаясь ей в лицо. Абраму, смотря на такое представление, даже обижаться не хотелось, по крайней мере сейчас. И только сейчас, когда он смотрел на еë лицо, он выстроил логическую цепочку и осознал что, вообще-то, Илья — его младший брат. Хотелось удивляться, но нельзя терять самообладание. Абрам посмотрел с довольной рожей на Илью. — Отправили сегодня на заслуженный отдых, котëнок мой. Реанимацию не покажу. Всë, беги на рентген. Парень помахал маленькому другу. Как только мелкий выбежал из кабинета, Абрам скис. Лицо тут же стало до жути суровым, да так, что у любого бы пробежала дрожь. Он медленно стучал ручкой по столу. Всë-таки сегодня должен был быть конец света и, походу, сейчас он уже произошëл. Всë, что ему сейчас поможет — пробежаться, но, увы, на это времени нет. Он так и будет копить вселенскую обиду в себе, пока его полностью не разорвëт от всей той желчи, которая медленно возрастала с геометрической прогрессией в течение многих лет. Мама, наконец вышедшая из своего ступора, пошла вслед за Илюшей, который уже убежал в коридор. Она напоследок обернулась, запомнив взглядом Абрама, и вышла из кабинета. Дверь окончательно закрылась. —Ну слава богу, свалила… Теперь хоть поесть смогу. Он наконец достал из сумки контейнер с обедом и отправился в ординаторскую, чтобы разогреть обед. Там уже сидел кто-то из второгодок на диване, листая ленту соцсети. Он посмотрел на Абрама, выгнув бровь, а потом уставился обратно в телефон. Видимо не сильно хотелось акцентироваться на рандомном парне, которого опять отправили к ним из другого отделения. Абрама всë устраивало, он с радостью не привлекал бы к себе внимание сегодня, жаль не получилось. Минута прошла как десять, и заслуженный обед наконец подогрелся в микроволновке. Хоть когда-то он действительно нужен, удивительно, обычно парень съедал его уже вечером, если было время. С горячим контейнером в руке Абрам опëрся на столешницу, загребая немного еды ложкой. Анночка Сергеевна, тоже решившая пообедать, зашла в комнату. Она тут же увидела своего прохлаждающегося ординатора и Абрама, погнав первого куда-то работать. — Абрамка, ну что ты, как тут? — Ой, Анна Сергеевна, у вас тут так спокойно! Благодать. — Правда? А женщина, вышедшая из твоего кабинета, вообще спокойной не выглядела. — Она поставила свой обед в микроволновку, вцепившись внимательным взглядом в непринуждëнное лицо Абрама. — Травматология же. А вообще, я с еë сыном постоянно до работы езжу, вот она и обалдела, что я с ним как с другом общаюсь. Ну, или за сына переживала. — Абрам, махая ложкой, жевал салат, стараясь не замечать пристальный взгляд. В целом, он сказал правду, не желая открывать подробности. Какая, однако, хорошая отговорка — этот Илья… — Ах вот кто у нас единственный на дорогой машинке к работе приезжает! А мы гадаем всем отделением, кто у нас больше всего зарабатывает. — Вау, вот это смена диалога. Абрам аж закашлялся. То есть, о нём уже вся больница говорит? Что-то вообще не хорошо так подъезжать, надо будет просить Леверетта, чтобы он где-нибудь далеко останавливался. — Да я ж говорю, друг подвозит… — Знаем мы таких друзей — днëм друг, ночью супруг. Признайся, нравится он тебе? — Она хитренько улыбнулась, доставая контейнер с каким-то запечëным блюдом из микроволновки. Абрам во второй раз подавился, хотя доел свою порцию. Вот чтобы его с бывшим сводили — это уже слишком. Ну нахрен этого Леверетта. — Да ну, что вы. Я ж не голубой! — Ой ба-ай, а когда это мы начали меньшинства оскорблять? —Она, пожевав еду, направила на него вилку, а затем опять опустила ее в контейнер. —Вон, заведующий кардиологией, или мои ординаторы — люди-то не глупые! Мы же прогрессивное общество, а ты чего в доисторических временах остался? Вот так сплетни. В своей реанимации он вообще как в пещере, такое упускает. Надо почаще бегать в другие отделения, узнавать что, да как. За три минуты диалога столько подробностей узнал, о каких в своем отделении ни звука не было. Оказывается, их больница — такое удивительное место… — Ну что я? Мне палец в рот не клади — дай девчонке под юбку залезть, ну? Не понимаю я этих. — Абрам, зная, что лицемерие — это плохо, всë равно сказал что-то против геев. Шестнадцатилетний он, наверное, уже бы был в ярости, напоминая о тëмном прошлом:»Ты что, сам же трахаешься с ним!». Благо прошлое он старался запихивать куда подальше — что было, то было. Сейчас ему нравятся девчонки, жаль с ними жизни не построишь. Все-таки у Абрама на первом месте работа, а потом уже, в конце списка, личная жизнь. Или по крайней мере он хочет думать, что ему они нравятся. Наверное. — Да что ты! — Она развела руками, посмотрев на Абрама широко раскрытыми глазами. Во взгляде так и читалось «Да за Роллс-Ройс ты сам геем станешь». Абрам, неловко почесав лоб, развернулся и, пожелав приятного аппетита, испарился из ординаторской. — Ну-ну, давай, иди дальше детей осматривай… После этого разговора жизнь Абрама перестала быть прежней. На доли секунд, но перестала. Он вдруг снова оказался в старших классах, полностью влюбленный в него. Он видел в нëм смысл своей жизни, не представлял себя без него. Для Абрама он был Богом или сошедшим к нему ангелом-хранителем, что так бережно защищал его. По крайней мере искренне старался защищать. Абрам точно не знал, но очень на это надеялся, когда уезжал в Москву. А потом университет — они больше не общаются, даже не обмениваются жалким «привет» раз в пол года, потому что Абрам заблокировал всех. Он больше не общался за время учëбы на вышке ни с кем из школьных друзей, вычеркнув их полностью из своей жизни. Только вот в Роллс-Ройсе, как назло, нравилось ездить всë больше. И Леверетт этот, как назло, всë чаще, чем никогда, мозолил глаза Абраму. Короче, этот учебный год решил его не щадить и свалил все проблемы разом на голову Абрама, а он и не в силах ничего сделать, кроме как с глупым лицом сидеть в кабинете травматолога. В целом, за оставшиеся три часа ничего не произошло, всë было очень, очень спокойно. Кроме мыслей в голове — хотелось курить, хотя возможности не было. Мысль, что Илья и Вероника — его брат и сестра не давала успокоиться. Абрам расслабился только тогда, когда на наручных часах высветилось «15:00». Спустя пару минут чуть ли не с подзатыльниками парня выперла за дверь заведующая отделением и он, отчитавшись в реанимации перед Евгением Анатольевичем, вприпрыжку убежал из больницы, где под дверями приëмного отделения его уже ждал Роллс-Ройс. Абрам агрессивно отрицал в своей голове, что, садясь в машину, он выглядит как принцесса, которую подхватил принц на белом коне. Ужасное сравнение, но ничего больше на ум не приходило. Кажется, в окне хитро улыбалась Анночка Сергеевна… — Привет, что болит? — первое, что спросил Абрам, как только упал на сидение. Заработался. Он, немного посидев, осознал, что сморозил, и тут же исправился. — То есть.. Как день? — Леверетт, внимательно наблюдающий за ним, хихикнул. «Тварь», подумал Абрам, нельзя смеяться над тем, кто много работает. — Мне тут Илья звонил… — Ну начинается. Абрам закатил глаза. — Говорил, сегодня один дядя-доктор сказал ему, что у него вывих со смещением. Его ещё зовут так, «Абрам», и он, кстати, с ним ещë и поболтал. — И улыбается, насмешливо так. Наклоняется поближе, наблюдает внимательно за каждой эмоцией Абрама. Парень, смущенный подобным поведением друга, да и в целом этим рассказом, отворачивается к окну. Не привык он к тому, чтобы про него кто-то рассказывал ему же. — Да иди ты, отправили сегодня в травму… — Ладно, он с мамой ходил, я знаю. Ты вообще как после этой встречи? —А вот это уже тема. Абрам тут же оживился, правда только голосом — для эмоций не осталось сил. Он и не заметил, как сильно устал. — Да охренеть просто! Мир, нахер, тесен. Я конечно охренел, что Илья, будь он не ладен, мне брат. — Абрам чуть обернулся к Леверетту, увидев его лицо — довольное, как у сытого кота. — Вот ты же знал, я по твоему ебалу вижу. Мог бы сразу сказать. — Парень отвернулся к окну, начиная тираду самобичевания. Машина аккуратно тронулась. — Она еще и меня Камилем назвала! Камилем! Блять, я собственное разочарование, если меня с ним сравнивают… Я что, так сильно на него похож? Вопрос, скорее, самому себе. Просто хотелось докопаться до сути — правда ли, что он настолько ужасен даже на лицо, не говоря уже о поступках? Стало ли клеймом на всю жизнь его лицо, которое было точной копией отца-маньяка, известного на всю Россию? Абрам достал из кармана электронную сигарету, — ужасная привычка ещë с самой школы, — и потянулся, чтобы открыть окно. Леверетт, заметив предмет в руке друга, не позволил ему опустить стекло, а вместо этого откинул его ладонь. — В моей машине ты курить не будешь. — Так я в окно… — Абрам непонимающе посмотрел на него и показал большим пальцем себе за спину. — Нет. Абрам задержал дыхание, затем недовольно выдохнул. Вот же чëрт, даже в окно запрещает! И главное — сам вывел на разговор, сам, зная нервозность друга, сказал нельзя. Руки чесались нещадно, очень хотелось получить порцию никотина и притупить свои чувства. Тем более, что сегодня у него не было ни минуты, чтобы затянуться хотя бы пару раз, а весь день, зараза, он мечтал только об этом. Леверетт со спокойным лицом вëл машину, не обращая внимания на Абрама. Ну почти, это как казалось со стороны. На самом деле Леверетт переживал о том, что чувствует его друг. Он, конечно, не очень любил, когда в его машине курят, но не настолько, чтобы запрещать. Сейчас он хотел дать Абраму время просто успокоиться самостоятельно, а не с помощью химии. Спустя пятнадцать минут поездки Абрама не отпустило и он, только выйдя из машины, затянулся, выпуская дым большим белым облаком в воздух. Наконец-то дало в голову так, что она вдруг потяжелела, и стало так хорошо. За ним вышел Леверетт, нажав на ключах кнопку блокировки и машина, издав звук какого-то кваканья, закрылась. Абрам на это не обратил внимания и снова повторил действие, пока парень сзади него не прокашлялся. — Ты со мной, что ли? — Он удивлëнно взглянул на Леверетта. Они что, вместе пойдут к нему? Нет, конечно, Абрам не против, просто… Неожиданно как-то. Они давно не были в квартире вместе. — Да. Быстрее давай, на улице не лето. Абрам достал ключи, и, подбежав к подъезду, приложил магнит к домофону. Он открыл дверь, пропуская внутрь Леверетта с быстробьющимся сердцем. Вместе оба поднялись по лестнице на уже знакомый им двоим этаж, подойдя к одной единственной двери. Абрам, вставив ключ в скважину, пару раз прокрутил его и открыл входную дверь, пропуская внутрь друга. Первое, что почувствовал Леверетт — запах свежей чистоты, чего-то хлопкового и мятного. Диффузор, стоявший на полочке рядом с зеркалом, источал приятный аромат. В прихожей обалдеть как вкусно пахло. От Абрама целиком и полностью всегда пахло также — видимо, он полностью пропитался этим ароматом. Оба скинули обувь, Абрам повесил свою дублëнку и куртку Леверетта в шкаф. Гость первым прошел внутрь, шокированно проговаривая по слогам «охренеть». Абрам с довольной улыбкой подошел к нему сзади. — Что, нравится? — Конечно, хотелось похвастаться квартирой, которая за большой промежуток времени изменилась. Хотелось услышать оценку своих стараний. Оценку того, насколько хорошо он убрал воспоминания о прошлом из своей жизни. — Ты когда успел ремонт сделать? Это… Вау. — Он прошел чуть вглубь, в зал, провëл по белоснежному дивану с синими подушками рукой, прошëлся взглядом по огромному окну высотой шесть метров, неизменной стеклянной лестнице с подсветкой и быстро побежал на кухню — она тоже обновилась. Выделяющийся на белом фоне чёрный гарнитур с нежно-голубыми вставками привлёк его внимание. Он обошëл вокруг остров, осмотрел поверхности, заглянул в пару шкафов не в силах отвернуться. Абрам, оперевшийся на спинку дивана, скрестил руки. Он усмехнулся, внимательно наблюдая за неугомонным Левереттом. Ему, похоже, сильно понравился ремонт. Не удивительно, до этого вся квартира была в блевотно-коричневых оттенках с уродливой мебелью. Нигде не было подсветки и того уюта, какой присутствовал в этих сине-голубых тонах, использующихся как акценты. Абрам с гордостью осматривал собственную квартиру, чувствуя себя в ней и правда дома. Не то, что было до этого. Наконец, отлипнув от дивана, он прошëл на кухню к Леверетту и включил чайник. Сделать чай хотелось дико. — Ты с прихожей не заметил, что ли? — Заметил, но я не понял, что изменилось. — Леверетт наблюдал за тем, как хозяин квартиры достал две кружки — одну в форме человеческого сердца, а другую с ручкой в виде косатки. — Того блевотного коричневого шкафа нет. И я перекрасил стены в синий. Ты что хочешь? Чай? Кофе? Какао? — «меня?» не хватало для полной картины. Ужасная шутка, старая и грязная, но Абрам усмехнулся своим же мыслям. — Чай. — Чëрный, зелёный, ягодный? Короче, вот всë, что есть, выбирай. — парень указал пальцем на целую подставку с некоторым количеством баночек чая. — Если хочешь, то могу ягоды или какую-нибудь херь типа мяты добавить. Абрам оперся руками о столешницу, внимательно наблюдая за его действиями. Леверетт читал названия на баночках. Среди всех клубник со сливками, таëжных сборов и фруктовых миксов он остановился на классике, доставая из этой кучи баночку с зелëным чаем. —Добавишь клубнику, имбирь и базилик, если есть? —Обижаешь, у меня всë есть. — Чай с клубникой — это любовь. Она всегда хранилась в холодильнике у Абрама, поэтому он достал несколько штук, кинув в обе кружки по три ягодки. Затем достал имбирь и базилик – специально для Леверетта нарезал и отправил в его кружку. Себе просто налил чëрный чай из заварника. Немного раздавив клубнику ложкой он дождался, пока чайник будет горячим, и ошпарив заварник в виде небольшой пробирки, насыпал немного зеленого чая внутрь. Чайник щелкнул, и парень залил кипящую воду в обе кружки. Спустя несколько минут горячие чашки уже стояли на столе, дымились и распускали приятный аромат по всей квартире. — Ты, может, чего-нибудь хочешь к чаю? Конфеты, печенье? Выпечки нет — если бы знал, то заехали бы. Ты вообще обедал? Может, есть хочешь? Леверетту аж неловко стало. Абрам так налетел на него с вопросами о еде, а ему и сказать-то нечего. Нэйтан опять лишил его еды, выкинув всë из холодильника. Пришлось кивнуть — есть очень хотелось, даже если потом влетит, даже если от самого себя. Абрам единственный, кто и правда заботится о его питании. — Так, ну ты сильно на меня не рассчитывай, я сам питаюсь не кулинарными шедеврами. — Он метнулся на кухню, уже через секунду доставая что-то из холодильника. Пару минут, какой-то стук, звон, звук микроволновки, параллельно звук ножа, что-то режущего на доске — и перед Левереттом стоит небольшая порция еды, состоящая из кусочка куриного филе, гречки и цезаря на сметане. Вкусно, полезно, и немного. Как раз то, что ему сейчас надо. Абрам сел рядом, подставив руку под голову. Он наблюдал за другом, который с аппетитом уплетал его стряпню. Удивительно, а ему казалось, что он не умеет готовить. Абрам отпил чай из кружки. Несколько минут потребовалось, чтобы Леверетт доел порцию и благодарил Абрама за еду так, что он смущëнно улыбался и пялился хоть куда-нибудь, только не на Леверетта. — Не шедевры он готовит, да конечно. Это самое вкусное, что я вообще ел за последние три месяца. — Это потому что ты голодный. Он тебя опять приëмами пищи обделил? — Леверетт, чуть отвернув голову, пару раз кивнул. Абрам закатил глаза, скрывая лицо за глотком чая. — Нельзя же так. «Нельзя так, да если бы» — Леверетт, вспомнив про уже слегка горячий чай, взял кружку и сделал небольшой глоток. Он аж забыл, почему расстроился — это был самый лучший чай, который он когда-либо пил. Дома, несмотря на огромную кухню, был лишь чëрный в пакетиках. Нэйтан ненавидел чаи, но согласился на коробку специально для Леверетта. Даже личный повар в школьные годы не делал ничего подобного. Клубничный вкус, который смешивался с базиликом и терпкостью имбиря, был настолько необычным, что Леверетт восторженно выдохнул, улыбаясь во все тридцать два. Абрам с совсем крошечной улыбкой наблюдал за ним, получая комплименты. Даже здесь он старался быть лучшим — в обычной еде, чае… Всë, только чтобы быть хорошим заботливым человеком. — Абрам, это очень вкусно. Спасибо. — По воле случая они сидели бок о бок. Леверетт не сдержался — приобнял друга, уткнувшись носом куда-то в плечо. Вот так номер. Ну нельзя же из-за обычного чая так расчувствоваться. Абрам встал в ступор не в силах пошевелиться. Он просто сидел, ощущая горячее чужое дыхание на своем плече. Ощущал прикосновение чужой теплой руки сквозь футболку. Как-то необычно. Слишком смущает. — Да ладно тебе… Надо на что-нибудь отвлечься. Абрам вскинул руку и посмотрел на часы. Ровно четыре. Вот и повод нашелся! Он, растормошив друга временем, допил чай. Ну в целом, посуда потом сама себя помоет с помощью посудомойки, по этому можно даже не париться. Сказав Леверетту оставить всë на столе он ушел наверх — выбирать костюм. Вот уж задачка. Костюмов много, а надо выбрать один. Пришлось попросить помощи у друга — опасно наклониться вниз и спросить про дресс-код и то, какой лучше будет костюм — белый или черный. Осмотрев оба, Леверетт вынес вердикт — белый. Абрам с громким «Ок» на всю квартиру ушел в комнату, чтобы собраться. Обновил причëску за пару минут, чтобы ну точно быть опрятным. Дальше одежда — пиджак, под который пришлось надеть футболку в силу погоды, застëгивался с помощью металлического элемента и шел в комплекте с классическими штанами. Всë стерильно белое, как у врача. Ах да, ну и белые кроссовки, чтобы было удобно и типа молодëжно. Десять минут — и вот он спускается по лестнице вниз, как принцесса. Источает белый свет, а за километр пахнет чистотой и роскошью. Леверетт, услышав шаги, обернулся. Кажется, к нему спускался ангел, иначе он не мог объяснить, почему его словно подкинуло вверх, а потом сердце забилось быстрее. Абрам был неотразим. В прямом смысле. От него не хотелось отворачиваться — на него хотелось смотреть вечность. Хотелось рассматривать каждую деталь, каждую черту лица. Перед Левереттом стоял настоящий бог, смотрящий на него, смертного, высокомерным взглядом. Такого прекрасного Абрама Леверетт рассматривал пару минут. Ангел-хранитель медленно спустился к нему, взял лицо в руки, покрутил то в одну, то в другую сторону, приложил тыльную сторону ладони ко лбу, проверяя температуру. Леверетт смотрел на него моляще, не в силах оторваться. Нэйтан никогда не казался ему настолько красивым, он никогда даже не дотянул бы до уровня Абрама. Нет, даже не так. Их нельзя сравнивать — Абрам совсем другой. Абрам и правда ангел, он всегда бегает в белом халате и спасает жизни, а выходя из больницы становится таким, что Леверетт на секунду начинал тяжело дышать от его красоты. Даже сейчас он дышал через раз с открытым ртом. Абрам, заметив это, усмехнулся. —Ты мне тут порно не устраивай. — Леверетт еле оторвался, чуть ли не выдирая кусок мыслей из себя. Нельзя смотреть на Абрама, это чревато необратимыми последствиями. Нэйтан никогда не вызывал у него таких сильных чувств, как один взгляд на друга. И это Леверетта сильно напрягало. Нельзя было забывать про Нэйтана, они все-таки встречаются. Нельзя думать об Абраме. Нельзя, нельзя, нельзя! Абрам, уже ушедший куда-то к дивану, листал ленту в телефоне. Леверетт резко поднялся, чтобы уйти в прихожую. Он первым обулся и оделся, ожидая его. Парень, быстрым шагом следуя за другом, сделал тоже самое. Леверетт снова залип — Ангел был прекрасен. Его не нужно было хотеть, как Нэйтана, им нужно было восхищаться с открытым ртом. Абрам был просто красивым, что Леверетт испугался — еще секунда и он, блять, кончит, умрёт. Надо бы меньше на него смотреть, чтобы не произошло никаких неловких ситуаций. Наваждение спало, как только оба парня вышли на улицу. Мороз охладил все чувства, железными гвоздями вбив в голову Нэйтана и мысль о том, что только им нужно восхищаться и любить только его. Абрам всë также ни на что не реагировал, залипая в телефон. Кажется, это был первый раз за день, когда он взял его в руки больше, чем на три секунды? Без разницы, в целом. Главное, что сейчас он спокоен. Леверетт нажал на газ — машина двинулась вперед. Абрам очнулся спустя десять минут. Подумал, что приехали к школе но, увидев в окно дворец, еле понял, что произошло. Кажется, приехали к Леверетту. Его дом семь лет назад выглядел точно также, как здание перед Абрамом сейчас. — Я тебя, может, тут подожду…? — Нет, со мной пойдëшь. — И главное стоит около машины и ждёт, пока друг выйдет, а не ушëл куда-то вперëд, вот гад. — Как будто это так обязательно. — Абрам, недовольный подобной разминкой, всë-таки вышел из машины, закатывая глаза со вселенской ненавистью. По привычке затянулся и выпустил пар в небо. — Кстати, если захочешь зайти когда-нибудь… — он, подойдя почти вплотную, начал рыться в сумке. Затем вытащил ключ и впихнул его Абраму в карман, отказываясь принимать обратно. Пришлось взять, хотя вряд ли, что он ему понадобится. Интересно, а Леверетт всегда любому прохожему ключи от своего дома даëт..? Леверетт уже успел убежать к главному входу, чтоб его. Летний сад занимал чуть ли не половину участка и, безусловно, даже зимой он был красивым, но таким жутко длинным и неудобным, что Абрам, дойдя до здания средневекового стиля, уже устал. Леверетт любезно открыл дверь новомодным ключиком, нажав на кнопочку, и впустил Абрама. В доме всë оказалось по-старому: гигантская прихожая с огромным зеркалом в пол и приличных размеров мягкой тумбой встретила его, как в старые добрые времена. Вот Абраму снова 16 и он в первый раз идет к Леверетту…