ДУРНАЯ КРОВЬ!

Леверетт с трудом пережил целую неделю без Абрама. С трудом работал, путаясь в двух словах. С трудом спал. Переживал, что, возможно, декабрь навсегда разлучил их. Этим утром, в понедельник, он уже хотел поехать в больницу. Позавтракал, с теплящейся надеждой на разговор поехал на автодром. Дела спорились в руках, всë было прекрасно, пока визг шин и громкий удар не послышались за десять метров до финиша. Две машины столкнулись вместе. Дерьмо. У Леверетта сердце ухнуло куда-то вниз, забилось быстрее. Паника в глазах, руки трясутся, а ноги несут вниз — на трассу. По рации он объявляет остальным — снижаем скорость, авария. Медики, находящиеся на треке, тут же среагировали — вытащили два тела из машин, сплющенных по бокам, сняли шлемы. Оба ребëнка без сознания, в ссадинах. Лица такие, как будто сейчас на тот свет отправятся. Леверетт быстро набрал номер скорой — за пятнадцать минут приехала жëлтая машина реанимации. Стало страшно всем, когда дети так и не смогли очнуться на кушетке. Машина гнала под двести, стараясь успеть по питерским улицам в больницу. Леверетт как не свой был — ему даже вручили валерьянку и он, сидя на кресле, хлестал еë, так до конца и не успокоившись. Родителям детей позвонил сразу, оповестив их об аварии. Последние пять минут в машине, пока не приехали, сидел с настолько обречëнным видом, что медики и ему дополнительно похлопали перед глазами — вдруг и он в процессе откинулся. Поддерживали состояние детей капельницами, вводили препараты, надеясь, что оба очнутся. Леверетт думал, что они приедут в обычную городскую больницу. Наперекор всем его ожиданиям в окне показались двери приëмного отделения в больнице Святой Марии Магдалины. Все планы оборвались. Он прибыл на место назначения раньше, чем хотел, при обстоятельствах, которые оказались для него плачевными. Кушетки понеслись из машины с бешеной скоростью — на входе уже ждала бригада реаниматологов. Леверетт быстрым шагом влетел в отделение, столкнувшись чуть ли не лицом к лицу с Абрамом. Тот, не среагировав, понëсся наперегонки со смертью. Его уже, конечно, известили, что оба подростка в сознание не пришли — мало этого, так по прибытии в отделение у одного из них не обнаружилось пульса. И дыхания. А ещë тренер детей находится при смерти и его тоже нужно откачивать в случае форс-мажора. Леверетт впервые увидел Абрама, так сильно увлечëнного работой. Борящегося за чужую жизнь. Это было другим чувством. Это не «горящий работой» — это ангел-хранитель в хирургичке, который, стоя над кушеткой, качал сердце. Леверетт видел все действия только через стекло, но слышал отборный мат, медицинские термины и читал по губам счëт, не понятный ему. Наблюдал за экранами, на которых потихоньку, совсем по-чуть-чуть появлялись скачки. Абрам быстрым взглядом заметил изменения, ни на секунду не отвлекаясь от темпа. Снова заводил детское сердце по новой, качая его добрых сорок минут, пока пульс не пришлось приводить в норму с помощью дефибриллятора. Леверетт нервно ходил по коридору, изредка заглядывая в окно. Он уже успел поговорить с приехавшими родителями, рассказать ситуацию, и под конец они уже целой толпой стояли около двух палат, где реаниматологи боролись за жизни детей. Леверетт уже ничего не чувствовал кроме страха. Ему не могли ничего предъявить — родители, подписывая договор, соглашались на то, что не могут обвинить тренера в случае аварии. Но всë равно было страшно не за себя, а за жизни маленьких пациентов. Абрам не вышел из палаты спустя полтора часа — по виду из окна было понятно, что он сильно устал, но не сдавался, находясь с ребëнком до конца. Его глаза горели от полученного адреналина почти всë время. Он вышел спустя два часа — опустился на корточки, обнял колени прям так, оперевшись на стену рядом с дверью. Он опустил голову, сжался в комочек и тяжело дышал. Эта реанимация была тяжëлой как для детей, так и для врачей. Абрам знал, что заведующий уже всë рассказал родителям подростка, по этому дал себе время отдохнуть. Родители, до этого находившиеся у стойки старшей медсестры, даже не дали ему продыху — тут же подлетели с вопросом о том, что с их драгоценным сыном. Он поднялся, смотря на них уставшим взглядом. Попросил пройти за ним в закуток с диванами. Леверетт пошëл за ними. — Я, Нистор Абрам Камильевич, врач-ординатор, реаниматолог, занимаюсь лечением вашего сына. Он пришëл в сознание, но состояние не стабильное. По крайней мере, мы вернули его пульс и дыхание в норму, он дышит с помощью ИВЛ. Лежит под капельницей. В ходе сердечно-лëгочной реанимации были повреждены два ребра, но, прошу выслушать, это было необходимым мероприятием, иначе мы бы не «завели» его сердце. Сейчас он лежит в палате, прошу не беспокоить его, чтобы не нарушить состояние. Вы можете задать мне все интересующие вас вопросы. —Абрам говорил это серьëзным голосом, но сочувствовал лицом искренне — несмотря на усталость говорил с родителями подростка. Леверетт думал что, наверное, быть детским реаниматологом тяжело — ты работаешь не с одним взрослым, а с ребëнком и его родителями. Ты спасаешь не только младшего, но и маму с папой, успокаивая и их. Вместо одной жизни ты спасаешь целых три и все до жути не стабильны. Это морально и физически тяжëлая работа, которую вряд ли бы осилил не подготовленный жизнью человек. — Вы... Да как вас вообще подпустили к моему сыну?! Вы покалечили его и я уверена, будь это реаниматолог со стажем, он бы не допустил такого! — Женщина, мать подростка, разрывалась от гнева. Кричала на Абрама и по еë щекам стекали слëзы. Врач на это только смотрел с жалостью. Он молчал, как будто и не собирался отвечать. Знал, что сейчас подлетит заведующий со спины — Леверетт заметил его, стоящего на углу сразу. Сейчас он подошëл к родителям, наконец защищая Абрама. — Здравствуйте, я заведующий отделением. Почему вы недовольны моим ординатором? — Как вы могли доверить ему ответственность за жизнь?! Он только больше навредил нашему сыну! — Женщина тыкала пальцем в Абрама. Заведующий, кивая головой, выслушал все еë недовольства. — Я понимаю ваши чувства. Но он делал всë не в одиночку, реанимация — это целая команда. Мы бы не допускали к проведению сердечно-лëгочной реанимации не подготовленного человека. Сломанные рëбра — это одно из условий спасения жизни. Между сломанными костями, которые срастаются, и смертью мы выбрали меньшее из зол. Я надеюсь, вы поймëте это. Абрам лучший ординатор, по этому я полностью доверяю ему проведение сложных мероприятий. Я знаю, что он никому не навредит. — Уберите его, пожалуйста, от моего сына. Я не доверяю ему, он слишком молод. — Абрам на этих словах отошëл подальше, к коридору, чтобы не слышать обидных слов. Держался с трудом, делая лицо чересчур серьëзным. — Как быстро мой сын сможет восстановиться? — Пока что сложно сказать. Нужно сделать МРТ, УЗИ, КТ, рентген... На всë отделение раздался сигнал. «Палата номер триста семь, срочный вызов». У Абрама мир перевернулся — шок в глазах промелькнул на секунду, тихое "блять" сорвалось с губ — и он уже на скорость бежит в палату. За ним никто не успевает, даже сама смерть. За считанные секунды он залетает к пациенту, оценивая состояние — ребëнок после травмы громко зовëт маму, говорит, что ему больно в животе. Абрам реагирует быстро, даже слишком. У него быстро колотится сердце и трясутся руки, но у него в глазах столько сосредоточенности, что Леверетту страшно. Ординатор делает быстрое УЗИ, проверяет брюшную полость и грудную клетку, обнаруживая огромное скопление жидкости, находящееся рядом с селезëнкой и почками... Можно считать, что диагноз поставлен: внутреннее кровоизлияние, нужна операция, и без анализа крови понятно. Он быстро просматривает карту подростка, обнаруживая группу крови, и просит медсестру подготовить пакет с нужной жидкостью для инфузионной терапии. Сам вызывает по внутренней связи дежурного хирурга. Тот, благо, свободный, прилетает в палату. Вместе решают, нужно ли везти ребëнка на операцию. Сходятся на единогласном "да" и по дежурному телефону говорят готовить операционную. Теперь Абрам — анестезиолог. Он знает, что нужно маленькому пациенту, и летит в оперблок, быстро предупредив об этом заведующего. Он уже не обращает внимания на восклицания родителей, ему плевать. Ему нужно спасти жизнь, иначе будет хуже. Леверетт наблюдает за этой беспечностью друга и молча восхищается им. Быть настолько ответственным, что, не взирая на опасения родных пациента и собственный страх, он смог экстренно принять миллион решений. Смог оценить ситуацию, быстро помочь, не оставил ребëнка умирать "потому что так сказали опекуны". Абрам невероятный врач. И, наверное, самый лучший. Самый ответственный, самый трудолюбивый. Он полностью посвятил себя профессии. Несмотря на трудности всë равно бежал в палаты, на операции. Метался по коридорам реанимации — Леверетт, спустя три часа нахождения в больнице вместе с родителями заметил его, быстро идущего куда-то. Затем в другую сторону. И так ещë несколько раз. Леверетт даже порывался встать, но потом остановил себя: нужно дать Абраму немного воздуха. Он, наверное, всë ещë не оправился от всего. Заведущий, проходивший мимо, вопросительно посмотрел на всю компанию: родители нервно переговаривались между собой, а Леверетт сидел на соседнем диване, уткнувшись пустым взглядом в стену. Он промолчал, хоть и, походу, хотел отправить всех по домам. ☆☆☆ Леверетт уже не помнил, сколько пробыл в отделении. Даже в телефон не заглядывал. Всë ещë, пребывая в прострации, сидел на диванчике. Уже даже родители ушли — поняли, что бесполезно. Леверетт даже не понимал, почему сидел здесь, когда мимо него летали по светлому отделению врачи. Долго-долго думал о чëм-то, так и не найдя ни одной толковой мысли в своей голове. Кто-то подошëл сбоку, присел на корточки прямо перед Левереттом. Он сразу заметил, цепляясь взглядом за лицо. Кое-кто наклонил голову чуть в бок, осматривая разбитого парня с заботливым взглядом. — Ты чего здесь? Домой иди. Или тебе всë ещë плохо? Конечно, Абрам. Видимо из жалости побеспокоился или заметил, что Леверетт уже слишком много времени сидел в отделении. — Не знаю. Не хочу домой. — Господи, горе ты моë луковое. Переживаешь? — Конечно, она ж всех обвинила. И тебя, и меня, и всю вашу больницу. — Леверетт перебирал пальцы, смотря вниз. Нет, не на Абрама — на него, почему-то, стеснялся. — Да плевать. Дитя еë спит. Иди на улицу, проветрись. Ты вроде на скорой приехал? Вот, машину заберёшь. — Тон Абрама успокаивал грохочущее сердце. Врач был полностью спокоен, не паниковал, просто искренне переживал за состояние Леверетта. Сочувствующе смотрел на него, не зная, что делать кроме этого. — Я ничего не хочу. — Прям совсем? — Совсем. Вот как я мог допустить аварию? — в сердцах произнëс Леверетт, скривившись от нахлынувших эмоций. Как он мог вообще не уследить, что оба привысили скорость и потеряли управление? Херовый он тренер, если этого не заметил. — Не кори себя. ДТП — это всегда случайность. — Абрам, ну почему именно на меня...? — "свалились все проблемы" — озвучивать не надо было. Абрам глубоко вздохнул, а затем резко поднялся. Леверетт уже думал, что его оставили, как Абрам в самой неудобной позе... Просто обнял его. У Леверетта мир перевернулся. Он так и сидел, не в силах даже руки поднять в ответ. С шоком уставился в потолок, пока Абрам долго стоял, прижавшись к другу. Леверетт, уткнувшись носом в плечо, чувствовал тот самый аромат чистоты и абрикоса, по которому успел соскучиться до жути. Он не знал, сколько так просидел. Застывший, просто наслаждался моментом, пока Абрам, уставший, не отлип от него. Посмотрел на Леверетта с жалостью, а потом, не видя изменений в лице, тут же начал беспокоиться. Если у него ещë один пациент чуть ли коней не двинет, то он не вывезет. — Ну ты чего? Господи, я, наверное, ещë хуже сделал, ты теперь не реагируешь совсем. — Врач, не увидев реакции, взял Леверетта за подбородок и немного покрутил его голову в разные стороны. Только после этого он немного дëрнулся и начал часто-часто хлопать ресницами. Всë ещë смотрел полуотрешëнным взглядом на своего ангела-хранителя, явившегося из ниоткуда. — Леверетт, ответь мне, иначе я подумаю, что тебя пора везти в морг. — Нет, нет... Не надо. — Ну слава богу! Жив. Не пугай так. — Абрам улыбнулся. От этого Леверетту снесло крышу. Впервые за день он увидел улыбку, при чëм счастливую. Его улыбку, адресованную Леверетту. Сразу проблем меньше стало, душа взмылась в небо и над головой, кажется, возник нимб. Но остался вопрос, который интересовал Леверетта больше всего. Если не сейчас, то никогда. — Почему ты так добр ко мне? — Я не добрый, я злой и уставший. Просто нет сил злиться. Абрам тут же изменился в лице. Только сейчас стянул с себя эту дурацкую слабость, — улыбку, — и стал настолько суровым, что у кого-то по коже пробежал холодок. Как будто сейчас будет разрезать жертву с ненавидящим всех и всë взглядом. Леверетт на это не обратил внимания. Не заметил, что Абрам и правда сильно злится. — Нет, почему ты игнорировал меня, а тут... — Я обязан помогать умирающим, а ты сидел с таким видом, как будто сейчас отправишься на тот свет.— Он потеребил друга за плечо, пытаясь его растормошить. — Давай, дуй забирать машину. Через час чтобы стоял у отделения. Не будешь — обижусь навсегда. Леверетта как ветром сдуло. он всë ещë не понимал, что произошло, но быстро вышел из отделения, на ходу вызывая такси. Не долгая, конечно, прогулка вышла, как советовал Абрам, зато спустя полчаса Леверетт уже крутил руль Роллс-Ройса, выворачивая с парковки на автодроме. Ехал в полной тишине — слышался только звук мотора и шин, проезжающих по трассе. Не так он, конечно, представлял сегодняшний день. Ожидания были такими: он в обед приезжает в больницу, там говорит с Абрамом, тот его отшивает и на этом начинается второй круг страданий. План до сегодняшнего утра казался заманчивым и очень даже привлекательным, по это Леверетт теплил надежду на возможную благосклонность Абрама. То, что произошло сегодня, никак не сходилось с тем, о чëм думал Леверетт всю неделю. Не входило в планы совсем. В этот раз тишина не давила, а наоборот давала обдумать всë, хоть и голова была забита переживаниями. Сумасшедший день. Ещë и это внезапное тепло от Абрама... Вообще крышу сорвало. Сегодня Леверетт, наверное, сразу ляжет спать, чтобы наконец миллион мыслей успокоились хоть на немного. Жаль, что ещë не вечер, так бы сразу заснул, как только приехал домой. Какая-то частичка мозга желала, чтобы в этот раз Леверетт остался у Абрама. Он, размышляя над этим, не надеялся — возможно, его ещë не простили за всë. Рано пока что об этом думать. К тому же слишком нагло. Какая-то частичка мозга, уставшая от постоянного холода, активно желала перетрахаться с Нэйтаном. И, к сожалению, он слушался еë больше, потому что они вроде как встречаются, пусть и сейчас находятся в ссоре. Нельзя забывать о Нэйтане, даже если эта сволочь Абрам находится под боком. На светофорах Леверетт строчил Нэйтану сообщения, уже начиная тосковать по «бывшему». evenevil: Милый, прости меня, пожалуйста evenevil: Приедь сегодня вечером, молю ☆☆☆ Абрам уже четвёртый день наблюдает за ребëнком, попавшим в ДТП. Его состояние не улучшается, от этого Абрам нервничает. Он знает, что это норма и сразу всë лучше не станет, но с каждым днëм у подростка обнаруживается всë больше проблем: то, только сойдя с аппарата ИВЛ, снова надевает злосчастную маску, то мучается от болей в голове, то его вообще рвëт кровью. Самое страшное для Абрама — он не сможет помочь. Он крепко держит ребëнка за руку, когда делает последний обход, и обещает, что он сделает всë, только чтобы дитя начал наконец-то жить нормальной жизнью. Абрам нервничает, потому что, хоть и уверен в своих словах, худший исход может быть непредсказуемым. А ещë непредсказуемым оказался друг. Абрам едет в машине с Левереттом, но упорно обо всех своих переживаниях молчит. Теперь они ездят не до работы вместе, а после, и только если Абрам попросит. Сегодня был именно такой день, когда он, уже отчаявшийся, хотел только домой. Пришлось написать другу, попросить забрать. А то что-то... Соскучился совсем. Ночи без его сообщений, дни без поездок в машине хоть и стали обыденностью, но парень заметил, что именно их он хочет вернуть. Эта мысль в течение прошлой недели закрадывалась сначала понемногу, перед сном, а к концу полностью забила всë свободное время. Абрам, сейчас сидя рядом, даже не планировал оборачиваться к нему. Не хотел показывать, что на самом деле чувствует. Единственный раз, когда он повернулся в его сторону — отключить телефон от машины, когда они приехали. Только почему-то он не просто нажал на опцию в телефоне, а потянулся к панели — совсем заработался. Только нажал на "отключить устройство", как Леверетта, походу, заклинило, и он взял Абрама за руку. Сжал крепко, боясь при этом посмотреть на него. Абрам внимательно наблюдал за лицом друга, не смея шевелиться. Бегал взглядом по глазам, губам, носу. Рассматривал щëки, и этот намëк на бороду, который, видимо, нравился то ли самому Леверетту, то ли его парню. Абраму не нравилось вообще, но он и слова не сказал об этом. Просто надеялся, что друг когда-нибудь начнет выглядеть на свой возраст, а не на двадцать лет старше. Абрам словил себя на том, что судит людей по внешности. Корить себя за это не стал, только хлопал глазами, пока чужая рука на запястье не разжалась. Ладонь Абрама выскользнула и он мигом выскочил из машины, небрежно махнув Леверетту на прощание. Что это было — он не понял. Ни сразу как вернулся домой, ни перед сном, ни утром, и снова вечером. Снова садился в машину, боясь, что случится подобный вброс. Леверетт в этот раз был каким-то угрюмым. Или уставшим. «Где упахался так?» — хотелось задать вопрос, но Абрам сдержался. Пусть ещë помолчат, а то вдруг... Приведëт к чему-то. Ага, если бы всë так работало, блять. В этот раз Леверетт сделал ещë круче — как только Абрам уже порывался выйти, он вдруг потянул его на себя. Его рука немного подрагивала, но он, зацепившись пальцами за лицо, развернул его к себе и поцеловал. Абрам, мягко сказать, был шокирован и не сообразил, что, вообще-то, его надо оттолкнуть. У Леверетта семья, у Абрама... У него никого нет, но всë равно нельзя. Он так и сидел с открытыми глазами, пока чувствовал чужие мягкие губы на своих. ☆☆☆ Странно чувствовать что-то помимо ненависти к человеку, который тебя раздражает. Абрам уже четвëртый месяц просыпался с мыслью о том, как же сильно его бесит Леверетт, который внезапно появился в его жизни. Который, мать его, занял законное место Абрама в гуманитарном классе и он попал в кадетский, проходя дополнительные вступительные испытания. Тварь полная этот Леверетт, всю жизнь испоганил, даже если сейчас Абрам не жалел, что вообще пошëл не туда, куда хотел. Плевать, он всë равно всë испортил. Иногда даже хотелось его избить за то, что он живëт. Ну как иногда? Всегда, кроме сегодняшнего дня, и то частично. Сегодня Абрам впервые проснулся с мыслью, что хочет увидеть Леверетта, а не как обычно снести кабину. Интересное, однако, чувство — в голове пусто и только его образ в голове, который хотелось лицезреть перед собой. И даже никаких негативных эмоций? Как-то... Непривычно, что ли. А на ком срывать всë своë недовольство? Вот печалька, ëпта. Абрам со своими перепадами настроения разозлился уже потому, что не видел в своем поле зрения Леверетта. Ни перед уроками, ни на переменках. Огрызался на всех одноклассников, как псина. На уроках с ненавистью в глазах отвечал преподавателям, а потом садился за парту и просматривал профиль Леверетта в тысячный раз. В десятитысячный за три месяца. Мразь, не отлипал всегда, а тут его нет. Ну и вот где он шастает, когда так нужен? На обеденном перерыве его тоже не оказалось. Абрам вопросительно посмотрел на Надю, ткнул на место рядом с ней и наклонил, как сова, голову. Это ещë что, блять, за новости? С какого этой мрази живучей сегодня нет? — В смысле заболел. — Ну... Просто..? Температура поднялась, кашель, сопли... — Ага, при смерти валяется, сволочь. — В этот раз он хотел озвучить оскорбление как сахарно-мечтательное, но по привычке получилось совсем наоборот. Уж простите, когда долго кого-то ненавидишь, то сменить настрой тяжеловато, даже если та самая мысль орëт что-то противненькое типа "я хочу, чтобы он на меня посмотрел!". Мразотный день, ну почему он не может как раньше просто ненавидеть Леверетта...? Нет, ну можно конечно. Там миллион поводов — снимал его на первом сентября, кучу раз задевал плечом, врезался в Абрама, каждую перемену вместе с Надей бегал к нему и вот, новая причина! Не пришëл тогда, когда нужен, гнида. Любовь-ненависть, получается. Романтично. "Как так можно ненавидеть, ненавидеть и любить" — пронеслись в голове строчки из песни. Раньше их Абрам не понимал, зато сегодня с головой вкусил, что это такое. Ощущения, конечно, космические, ничего не скажешь — вроде и материть хочется, а вроде и втыкать в человека так, как будто тебя к нему приклеили. — А ты чë, соскучился? — вырвала из мыслей подруга с такой приторной улыбкой, что аж тошно стало. Да, соскучился, а то пусто как-то и никто не дëргает. И красивого лица перед собой нет. Правда Абрам сказал немного другое, в целом не отличающееся сутью. — Конечно, глаза же никто не мозолит своим еблетом. Романтик. А потом Леверетт уже не смог вылезти из его головы. Не то что бы Абрам пытался его выбросить — наоборот, думал о нëм всегда. Иногда ночами думал, что, в целом, его влюблëнность очевидна — это не просто чувства, которые вдруг вспыхнули, а последствия бесконечной ненависти, когда человек возникает в голове так часто, что уже, как будто бы, и не хочется лицо начистить... Возможно, даже, поцеловать дотронуться? Из-за этих же мыслей Абрам иногда отвлекался на то, что, может, он и правда не должен быть самым гуманитарнейшим гуманитарием. Они думают абстрактно, добавляя в свою жизнь миллион душевных страданий и совсем каплю сахарной романтики об окружающем мире. Абрам под эти критерии не подходил — он выстраивал логическую цепочку, почему произошло то или иное событие, и старался опираться на факты. На повадки гуманитария это не похоже было. Проклятье. В категориях "физиков" и "лириков" он, определëнно, был первым типом. Может, даже хорошо, что Леверетт занял его законное место. Эти мысли удручали, если честно, потому что он был глубоко убеждëн, что быть режиссёром — его призвание. Жизнь поиздевалась над ним сильнее, чем казалось сначала. Первым делом окунула с головой в ледяную воду, а потом поржала. Абрам привык спустя несколько таких шуток от неë. Он уже просто смирился, ожидая худшего исхода. А жизнь шмали-то подкинула. Абрам, надо сказать, никогда в жизни ни с кем не целовался. Обычно парни его возраста уже и в постели с девочками развлекались, а он никого не подпускал. Друзья иногда шутили — девственник. Он, конечно, им не был, но хранил этот секрет глубоко в душе, стараясь забыть ужасы прошлого. Старался не обращать внимания на шутки, открещиваясь от них, мол, встречу ещë. Но никого у него в жизни так и не появилось. Появился только Леверетт, с которым, видимо, у него никогда ничего не получится. Абрам всë чаще думал, что с новым другом хотелось бы хоть раз обняться. Ночами представлял, как целуется с ним, а утром снова делал вид, что ненавидит, потому что ему не светит. Наверное, для него губы и старался сохранить нецелованными. Хорошо получается, когда огрызаешься на всех. Иногда, — три дня прошло, как любимый больной вышел на учëбу, — на обеденном перерыве он долго держал взгляд на чужих губах, закрыв при этом свои, а потом, замечая, что палится, отворачивался в тарелку. Надеялся, что его попытки справиться с собой были скрыты. Леверетт быстро усëк, что к чему, и всë чаще старался следить глазами за Абрамом, на что тот делал вид, что он не при делах. Молча показывал средний палец в тандеме с резким "умри" и обратно отворачивался к подруге. Скрывал, что что-то чувствует, пытаясь подавить в себе это обострение. Сам мучился от того, что отталкивает всех, и даже Наде не говорил о том, что его мир давно перевернулся на сто восемьдесят. Три дня Леверетт и Абрам играли в кошки-мышки, пока на одном из уроков не пришло сообщение — грех не просмотреть, оно же от того самого, кто засел в голове. evenevil: Почему ты сегодня так смотрел на меня? :) Класс, вот это вопросики прилетели на химии. И что ответить? Ну наверное что-то такое, чтоб побыстрее отъебался, а то и в одних мыслях его хватает. Если Леверетт ещë и в жизни будет появляться так часто, то Абрам не сдержится и натворит то, о чëм будет жалеть в последствии. NoStore: Придумывал, где тебя лучше закопать после убийства NoStore: А чë evenevil: Я не увидел ненависти Вот гад. Видимо, Абрам всë-таки спалился. Надо заметать следы. NoStore: Пиздец ты слепой, тебе наверное во время болезни башню снесло. evenevil: Не думаю evenevil: Так пристально даже девушки мои губы не рассматривают Абрам был шокирован. Даже, кажется, химичка спросила, что с ним произошло, а он ничего не ответил. Попросился выйти и метнулся в туалет покурить, прихватив с собой телефон, пока никто не видит. По пути туда думал, что бы ответить, пока Леверетт строчил сообщения. evenevil: Чего замолчал? evenevil: Да ладно, не напрягайся, я пошутил Ага, пошутил он. Это с чего у нас вдруг такая смешинка проснулась? NoStore: Збс пошутил кнш меня вообще-то к доске вызвали — Да что ты. Это тебя так к доске вызвали? Я думал, что для этого просят перед всем классом постоять, а не в туалет идти. Ха-ха... Ха. Что-то не смешно стало. Леверетт стоял прямо перед ним, оперевшись на подоконник и давил лыбу. Светил своими клыками, да так, что Абрам снова засмотрелся. С открытым ртом, естественно. Пребывал в шоке. Обмануть не получилось, зато отлично получилось вывернуть всю душу наизнанку. И как теперь оправдаться? Больше нет аргументов в свою защиту. — Да ты вообще... Боже, сдохни. — Вау, отличная попытка, жаль, что не увенчалась успехом. Абрам прижался спиной к двери одной из кабинок — самой дальней, — и затянулся. Леверетт его когда-нибудь точно до чего-нибудь доведëт. До петли или до постели — вопрос. Леверетт вдруг отпрянул от подоконника и подошëл к Абраму. У того дыхание перехватило так, что он чуть ли не закашлялся дымом, резко выдыхая его в сторону. В мыслях было миллион сценариев о том, что сейчас может сделать Леверетт, а он только рассматривал Абрама своими зелëными глазами. Ну кто ж так делает? Так даже ложь не скроешь. — Смешной ты такой. Думаешь, я не заметил? — Не понимаю, о чëм ты. —Он при этом отвернулся, прикрывая глаза рукой, и посмотрел куда-то вниз. Вот почему его никто не научил врать? — Посмотри на меня. — У Абрама сердце замерло. Он не шелохнулся, но задержал дыхание, когда на плечо опустилась крепкая рука. — Я прошу, посмотри. Абрам не отреагировал на это. Нервно пытался придумать, как сбежать, продумывал пути отступления, но так ничего и не пришло в голову. Леверетт свободной рукой обхватил его щеку, захватив большим пальцем уголок челюсти, и поднял его голову. Абрам старался упираться, но от чужих касаний тут же растаял, быстро поддаваясь подобным «ласкам». Всë ещë не смотрел Леверетту в лицо, а он... Он, немного наклонив голову, чтобы обойти Абрамову руку, подался вперëд, почти вплотную приблизился своими губами к чужим. Пары сантиметров не хватало для того, чтобы случилось то, чего Абрам боялся и так трепетно желал. Он дëрнулся, при этом стараясь отвернуться от навязчивых зелëных глаз. Стыдно было смотреть, особенно когда тебя так пристально рассматривают. Сердце грохотало в груди так, что что-то зазвенело в ушах. Абрам почувствовал где-то рядом с ртом нежное шершавое касание и сердце вдруг забилось ещë быстрее. Если бы ему просто снесло крышу, то Леверетт был бы первым, кто смог поцеловаться с Абрамом. Спереди послышался тихий смех. Приятный такой, нежный. Его что, попытались использовать, как гондон? Опять Абрам облажался, а над ним ещë и ржут. Надо заканчивать этот цирк, он тут не клоун. Тут же все чувства и пульс пришли в норму. В голове вдруг стало тихо и спокойно, только одинокий трупик Леверетта валялся в кромешной тьме. —Урод блять. Руки убрал. — Леверетт не отреагировал. Не убрал руки, только крепче сжал на плече. Абрам пытался трепыхаться, но всë тщетно. Хватка была слишком железной. Абрам просто сдался. Леверетт, как только Абрам успокоился, посмотрел на него с улыбкой на лице. Тот своим ненавидящим взглядом смотрел куда-то в угол. Долго метался в мыслях, пока не решился на странную авантюру... Пока не поздно, всë-таки один раз живëм. Фуражка сползла немного вниз. Абрам, которым двигал один адреналин, положил руку на чужую шею и, слегка надавив на неë, резко прижался губами к губам Леверетта. И глаз не сомкнул, пока «друг» шокировано смотрел на него. Абрам разглядел чужие ресницы и зелëные радужки, впившиеся в него. Утонул в них полностью, не в силах оторваться. Сам, почувствовав, что рука Леверетта вдруг ослабла, откинул голову, прижимаясь затылком к двери. Он счастливо усмехнулся, пока его щëки наливались красным румянцем. Не произнëс ни слова. Интересно, так и должны происходить первые поцелуи? — Прости, не сдержался. — За поцелуи, наверное, вообще не стоит извиняться. Хотя... какая вообще разница, если его душа наконец спокойна. Если Леверетт сольëтся — плевать. Главное, что он сделал то, о чëм мечтал уже полторы недели. Или даже больше. Месяца три с половиной. Леверетт, наконец оттаяв, не дал уйти разочарованному Абраму — прижал его к двери, наконец целуя в ответ. Не так, как Абрам — легко и ненавязчиво, а с напором, прижимая ближе к себе. Абрам в ответ на это ощущал весь спектр положительных эмоций — от радости до счастья. Леверетт прекрасно целовался, это было очень круто. Его губы были безумно мягкими и он со всей любовью целовал Абрама, вкладывая в этот жест все скрытые чувства. — Ну тише, тише! — Он наверное никогда таким весëлым и добрым тоном с ним не общался. — Какой ты непредсказуемый. Пять минут назад матом меня крыл, а теперь целуешься. — Абрам тут же закрыл рот рукой, скрывая свою улыбку. Господи, Леверетт его когда-нибудь доведëт. До постели. С туалета оба шли в одном направлении и оба довольные. Леверетт особо не подавал знаков кроме широкой улыбки, а Абрам бежал в класс чуть ли не в припрыжку. До жути смущëнный, раскрасневшийся, сжал губы уточкой, чтобы не улыбаться, но получалось плохо. В сторону Леверетта не смотрел — сильно стыдно было за то, что не сдержался. Леверетт скрылся в дверях своего кабинета, и Абрам остался наедине со своими чувствами. Тут же осознал, насколько же глупо всë произошло... Но господи, это было лучшим чувством в его жизни! Как круто, однако, целоваться с кем-то. Отхватив за то, что слишком долго находился вне кабинета, он сел за парту, тут же открывая чат с подругой. NoStore: МЫ ПОЦЕЛОВАЛИСЬ. NoStore: У МЕНЯ СЕЙЧАС СЕРДЦЕ ГРУДНУЮ КЛЕТКУ ПРОБЬËТ NoStore: БЛЯТЬ Я УМЕР И ВОСКРЕС ☆☆☆ Так вот, сейчас Абрам испытывал примерно те же самые чувства. Снова почувствовал себя шестнадцатилетним пубертатником, который хотел целоваться и трахаться с кем-нибудь круглые сутки. Ощущения незабываемые, что тогда, что сейчас. Только сейчас, несмотря на то, что это хоть и не первый поцелуй, он ощущался ещë более головокружительным. Ещë более честным и искренним. Абрам, наконец осознав происходящее, перехватил инициативу, положил руку на затылок Леверетта — тот уже собирался остановиться. Ему не позволили, вжавшись губами по новой. Смазано, потому что Абрам немного не попал. Быстро, правда, перестроился, потому что Леверетт своей бородой уродливой колился. Абрам, несмотря на это, чуть ли с языком не полез, правда остановил себя, немного отодвигая «друга» назад. — Ты колешься. — Да ладно, тебе не нравится? — Не, помоложе люблю. Быстро, однако, разговор перескочил с поцелуев на внешность. Точнее, поцелуи никто даже не обсуждал. Абрам просто про это решил не говорить, потому что стыдно было жутко — он полностью покраснел, благо на улице и в машине было темно. Опять начал жевать обветренные губы так, что снова разодрал их до крови. Леверетт молчал. Это давило ещë больше. Вдруг Абрам задел его своим красноречием? — Не молчи. — А я не молодой? Я же на пол года младше. — Ему что, разжëвывать всë надо? Ладно, хотя этого и на работе хватает. — Внешне. Ты на лет двадцать старше выглядишь. — Честный ты... — Леверетт отвернулся, как только Абрам убрал руку. Настало неловкое молчание. Не выдержав его, он вылетел из машины, быстрым шагом направляясь к своему подъезду. Даже не попрощался, не сказал ничего хорошего и снова сбежал, оставив ссадины. И как себя переучить? Как стать добрее и тактичнее? Да никак, в общем-то. По-другому его не учили. Абрам, зайдя в прихожую, присел на тумбочку. Не снял ни дублëнку, ни обувь. Он смотрел в своë отражение в зеркале и думал, почему опять всë пошло не так, как хотелось. Смотрел себе в глаза и задавал вопрос "что со мной не так", так и не найдя ответ.