ДУРНАЯ КРОВЬ!

Музыка не должна ограждать нас от жизни. Ведь всё, чем мы живём: наши страдания, наши радости, — всё это должно полным голосом звучать в музыке. Мы в ней, как и в жизни, должны быть искренни. Джузеппе Верди ☆☆☆ Надо освежить голову. И переодеться. И прогуляться, потому что кислорода не хватало. А ещë потому что она была сплошь и полностью забита мыслями — от маленьких пациентов до больших и обратно. Надо бы это всë в больнице оставлять, а Леверетта в его машине, но сколько бы ежедневных попыток у Абрама не было, всë было бесполезно. Все люди только больше возникали в голове, настойчиво напоминая о себе даже ночью. Дурдом. Абрам, переодевшись в одежду посвободнее, накинул дублëнку и вышел из квартиры. Почему-то несмотря на зиму захотелось прокатиться на скейте, жаль нельзя. Когда там апрель уже? Дело даже не в погоде, наверное. Возможно, в апреле станет теплее не только на улице, но и в жизни. Возможно, в апреле Абрам по-настоящему начнëт жить, будет любить, работа будет спориться в руках... А пока декабрь. Король минусовой температуры, тëмных и длинных до невозможности ночей и остуженных чувств. ☆☆☆ Ноги несли куда-то. Мимо берегов по набережным, по узким улочкам с историческими зданиями, покрытыми ночной темнотой и иногда освещаемые уличными фонарями. Вывески аптек сияли зелëным и синим цветами, отбрасывая свет на асфальт. Они сменялись темнотой пустых парков. Все давно ушли домой — один Абрам в многомиллионном Петербурге шëл мимо, гонимый то ли ветром, то ли собственными мыслями. У него даже маршрута не было — только музыка в наушниках, которая хоть немного отвлекала от раздумий. Он забыл родной Крестовский остров, сейчас даже не зная, куда идëт. Парки опять сменились жилым районом — вот станция метро. Оттуда вышло несколько человек, спеша домой, а может к кому-то близкому. Вот школа, в которой он когда-то учился. Сейчас в окнах не горит свет, там пусто. Дети перестали учиться и, наверное, сейчас готовятся ко сну. Учителя дома проверяют задания, а может проводят время с семьëй. У всех своя жизнь. В квартирах горит свет. А вот... Вот больница. Она полностью покрыта тьмой — только в нескольких окнах горит свет. Может, травматология. Или реанимация, где медики никогда не спят. Где жизнь течëт совсем по-другому, шагая по лезвию ножа. Где смерть может забрать любого пациента с собой. Взрослый или ребëнок — ей не важно. Она уведëт с собой за руку. Абрам тоже однажды умер, он не по наслышке знает, что такое смерть. Абрам переходит мост, оказавшись на каменном острове. Ноги сами привели, только он этого не понял. Понял только, пройдя сначала по набережной, а потом по Боковой аллее, что стоит перед домом Леверетта. В окнах дома горит свет — значит, он не спит. Что он там говорил? Можешь пользоваться ключами и заходить когда хочешь? NoStore: Я к тебе, если что NoStore: Уже у ворот стою Странно, он даже не в сети. И сообщения не читает, хотя обычно написывал чуть ли не каждую секунду. Прошла сначала минута, потом две, потом пять. Абрам ходил то в одну, то в другую сторону. Раздумывал, чем же таким занят друг, что не отвечает. Пошëл в душ, отвечает кому-то другому? Работает? По прошествии уже пятнадцати минут, не дождавшись ответа, он приложил ключ к домофону и открыл массивную калитку, проходя внутрь двора. Неспеша, надеясь, что дождëтся несчастного "ок". Он уже даже к двери подошëл, а ответа так и не было. Ну, это, в целом, проблемы Леверетта. Если он занят чем-то, то потом сам будет виноват, что доверил Абраму ключи. Абрам, взявшись за ручку, немного нажал на неë и дверь открылась. Парень зашëл в прихожую, где на полу уже лежал пëс. Он был готов гавкать, как Абрам поднëс замëрзшую руку к его носу. Мохнатый пëс шумно вдохнул чужой запах, признавая в нëм знакомого человека и тут же успокоился, укладывая голову обратно на пол. —Хороший какой, Цезарь. Абрам разулся. Дублëнку не снял, тут же проходя вглубь дома. В зале никого. На кухне тоже. Нигде не было слышно шума воды. Абрам только уловил странные звуки с третьего этажа, когда тихо поднимался на второй этаж по лестнице. Его это, мягко говоря, насторожило. Трудно было понять, что это было, поэтому он с быстро бьющимся сердцем поднялся на третий этаж. На последних ступеньках стало ясно — стоны. С лестницы даже было видно, кто с кем, потому что она располагалась прямо напротив комнаты Леверетта. Прямо напротив двери стояла кровать, на которой двое людей весело проводили время. Весьма странно, конечно, Абраму аж на секунду неловко стало. Космос. Абрам сначала не подходил ближе, надеясь, что, возможно, оба человека обернутся, но надежды не были оправданы. Естественно, он узнал обоих. Леверетта было грех не узнать, а вот Нэйтана он распознал не сразу. Для Абрама оказалось шоком, что его друга трахают, как грязную шлюху, а он и не против громко выстанывать чужое имя, моля быстрее и жëстче. Как же это было грязно. И со стороны Абрама тоже было грязно — вот так стоять и наблюдать за этим. Он даже не задумывался, уже настроившись проверить, как скоро его заметят. Подошëл поближе, опëрся о косяк плечом и просто наблюдал за этим, начиная жевать губу. То, что они тут ебутся, его вообще не волновало. Волновало больше отношение друга к нему. То есть по мнению Леверетта это нормально — сначала целовать Абрама, а потом идти к своему недо-парню, чтобы кричать под ним? Вау, это так честно. Спустя добрых двадцать минут стоны стали только громче — эти двое уже и позу сменили, а Абрама так никто и не заметил. Охренеть просто. Он стоял чернее тучи, открывая чат с другом из реанимации. Нажал на запись видео-сообщения, делая кислое лицо. Собеседник на это шокированно спросил «ЧТО У ТЕБЯ ТАМ ПРОИСХОДИТ», начиная быстро строчить сообщения. А Абраму надоело так стоять, по этому он снова нажал на запись и, немного обернувшись, чтобы записать немного горячего контента, произнëс: — Порно. — Увидев сзади себя реакцию, он злорадствующе улыбнулся и показал большим пальцем на парочку. Для пущего эффекта добавил то, что добило не только его самого, но и всех остальных. — Кстати, я лучше его оттрахаю. Нажав на сообщение, он пару секунд понаблюдал, как оно отправляется. Вокруг как-то тихо стало. Не услышав стонов он насторожился, тут же поднимая голову. Любовнички уже не развлекались а, прикрывшись одеялом, глазели на него, такого красивого, стоящего в проëме. Леверетт покраснел так, что плечи не отличались от бордовых щëк. Наверное, это не очень здорóво. Нэйтан прожигал Абрама убийственным взглядом. У него даже, кажется, глаза стали разной ширины — вследствие плохого зрения Абрам это плохо уловил, только усмехнулся. Угарные такие, уроды. — Ну и чë остановились? — Да ты... Ты извращенец! Это, конечно, спорно. Абрама, в отличии от Нэйтана, никто и ничто не интересовало. Он даже рукоблудством не занимался в последние несколько лет. Друзья с универа как-то попытались привести его в стриптиз-клуб, где какие-то крашенные геи облизывали шест и через полупрозрачное нижнее бельë светили своим причендалом. Абрама это только оттолкнуло и он убедился, что подобные извращëнные развлечения не для него совсем. И порно он тоже не смотрел. Пытался, по крайней мере, когда-то давно, но в бородатых качках, трахающих друг друга тоже не увидел никакого удовольствия. Вообще мужские тела и члены не воспринимал в любом виде, только кривясь на чужие попытки завлечь его на голубую сторону. Леверетт в школьные года стал исключением, единственным в жизни, и то неудачным. — С ваших развлечений только поржать можно. Вам, я так понимаю, вообще без разницы было? — Как давно ты тут стоишь..? — Совсем тихий вопрос от Леверетта, который каким-то чудом Абрам услышал через грохочущее сердце. Знаете, когда делаешь какую-то хрень, тут же страшно становится и адреналин в крови скачет как бешеный. — Достаточно, чтобы разочароваться в тебе. Все замолчали. Абрам, приложив тыльную сторону ладони ко лбу, так и стоял, опëршись о косяк. Ни один нерв на его лице не дрогнул, он только осуждающе таранил взглядом Леверетта. Тот, разочарованно кривился, скрывая свои стыдливые глаза от Абрама. Нэйтан с ненавидящим всë и всех взглядом бегал глазами по комнате. Космос, а не день. Абрам вообще-то хотел выкинуть всë из своей головы, а не забить еë ещë больше. Ему надоел этот цирк. Кажется, его тут не ждали и не будут ждать. Что ж, единственный, кто, кажется, был ему рад — Цезарь. — Как будешь ещë раз под него ложиться, то вспомни, как целовал меня, сволочь. — М-да, при всëм желании не выглядеть обиженной семиклассницей, а всë равно получилась истеричка. — Абрам! Подожди... Абрам даже не обернулся. Спустился по лестнице на второй этаж, а затем, перепрыгивая через каждые две ступеньки улетел к прихожей, оскорблëнный до глубины души. Ну конечно, его опять использовали просто так. Как гондон, чтобы просто скинуть все свои чувства. И на что он надеялся? На доброту? На честность? Честность он получил, только не такую, которую хотел. Получил только новую порцию страданий и душевных ран, сейчас болевших так, что, дойдя до двери, он вдруг согнулся пополам, скривив лицо. Быстро надел берцы, погладил собаку и вышел за дверь, начиная бежать. Давно у него пробежек не было, пора исправлять. Ещë час он оббегал Каменный остров вместе с Крестовским. Бежал по всем знакомым и незнакомым улочкам. В голове стоял один ветер и шумное дыхание, когда он метнулся мимо злосчастного дома, моста, больницы и школы. Домой не хотелось, но ноги сами привели его к знакомому подъезду. Настояв на своем в своих мыслях, он ещë несколько раз оббежал квартал. Только тогда, сбавив скорость и остановившись у дома, стало спокойно. Совсем немного, но спокойно. Сердце, обалдевшее от внезапной нагрузки, грохотало быстрым синусом в груди. Проклятье, а не день. В голове снова был целый рой мыслей — обида, злость, разочарование. Больно было сильно. Его сначала поцеловали, подали столько надежд, писали. А потом... Потом утопили ниже дна и влепили больную пощëчину, которая горела до сих пор. Ночью он не спал — сна ни в одном глазу не было. Его как рукой сняло после всего случившегося. Абрам, пока стоял под кипятком в душе, тëр кожу до красна и изредка моргал, задаваясь вопросом, что с ним не так. «Да всë во мне не так, наверное» — орала какая-то часть сознания. В нëм всë не так. Его опять использовали, снова потаскали по полу, прямо как грязную тряпку, которой только полы драить. Он переоделся в чистое домашнее, и, проигнорировав кровать, сел за рояль. Музыка была его отдушиной, залечивающей все раны, насколько бы глубокими они не были. Сначала тихие низкие аккорды невесомо прозвучали в тишине комнаты. Затем громче, и из двойного пиано перешли в двойное форте, куда Абрам чуть ли не душу вложил. Быстрые переборы с низких на высокие ноты предшествовали полной свободе из басового ключа, ускоряющиеся пассажи с каждым тактом должны были подыгрывать скрипкам, звучащим в голове. Музыка переходила на доминантное форте и на двойном форте резко, как пули, выстрелили аккорды, отголоски которых переходили в тихие ноты. Вереница из звуков, их оттенков и скорости заглушала все душевные раны, гладила то, что сильно болело и ласкала даже на самых агрессивных нотных сочетаниях. Абрам полностью отдался музыке, грохоча пальцами по нотам. Отстукивал их чëтко, только руки успевали летать как птицы по клавиатуре. Музыка, переходя на крещендо, звучала всë величественнее. Рояль только настроенный, из-под его струн, которые дергали молоточки, звучала музыка. Звучала вся та боль, которую Абрам держал в себе целых три недели. Она не собиралась заканчиваться, всë лилась и лилась, приобретая самые различные образы, возникающие в голове. Она вела за собой, наконец успокаивая резко вспыхнувшие чувства, позволяла выплеснуть все эмоции, перенимая на себя всю горечь. Тревожная музыка разносилась в тишине квартиры, но, кажется, слышать еë должны были все. Такую тоску на сердце, которая возникала во втором концерте Рахманинова, должен был слышать весь мир. Она пробивала даже стены с шумоизоляцией, отзывалась в каждом бьющемся сердце. Она звучала в сердце Абрама. музыка глушила всю печаль, всю тоску. Она воскрешала его снова, снова заставляла жить. Пока звучали аккорды, он снова вдыхал воздух и чувствовал — снова становится хорошо. Музыка будет высекать огонь из души человеческой, из людских сердец. Она будет залечивать все ножевые, будет нежно оглаживать все полученные шрамы, ласкать слух и нежно обнимать. Она будет единственной, кто успокоит любого. Музыка звучит в каждом, но не все предают ей большое значение. Но для Абрама музыка была панацеей. Она была тем, что больше всего говорило о его чувствах. Она была самой честной и самой искренней. Душа Абрама полностью состояла из музыки. Абрам был музыкой. Пока она звучала, он не будет мëртв. Будучи закопанным в земле он всë равно будет жить, когда будут звучать концерты Рахманинова, вальсы Шостаковича и скерцо Шопена. Музыка — это его душа и сердце. ☆☆☆ До нового года осталось полторы недели. В отделении был полный завал. То ли все решили заболеть именно сейчас, то ли специально на голову Абрама свалились просто потому что жизнь решила проверить, насколько он выдержит всë. Не на того напала, мразь. Абрам только так летал по отделению, только и успевал отводить всех детей на процедуры, а ночами, когда оставался на дежурства, слушал их рассказы. Ставил стул спинкой к койке, ложил на него голову и, наклонив еë немного, слушал о жизни детей до больницы. Смотрел то на котиков, то на динозавриков, которых показывали дети, параллельно следя за капельницами. Моргал, кивал. Отвечал с любовью маленьким пациентам, забывая о всех своих проблемах. Некоторых, кто был без бесконечных трубок, он гладил по голове и, желая спокойной ночи, уходил заполнять документы. Все дети всегда были его маленькими героями, справившимися со своими болезнями. Все они стойко выдерживали всë то, что подготовила им жизнь, и Абрам искренне гордился ими. Он запомнил всех, кто был его пациентом, кто доверил ему своë здоровье. Свою жизнь. Он любил реанимацию. Отдавался ей точно также, как и музыке. Наверное, они жили в тандеме. Музыка не может без реанимации, а реанимация не может без музыки в душе Абрама. Если он был не на работе, то обязательно был за инструментом. Никто в отделении не знал о его первой любви, никто из врачей, друзей-ординаторов, пациентов. Все знали его как человека, отдающего себя другим, но никто не знал, как он на самом деле восстанавливает то бесконечное количество сил, которое тратил днëм и ночью. И всë равно в больнице, несмотря на усталость, любил реанимацию. Влюбился в неë целиком и полностью: в каждый коридор, в каждую палату. В каждый пульсометр и в каждую дверь. Любил в ней всë-всë, всех пациентов. Он всем уделял внимание, стараясь забыть о себе. Иногда, конечно, приходилось вспоминать о том, что творится в голове. Два раза на неделе пришлось попросить Леверетта забрать его, потому что Абрам работал так, что с ног валился, засыпая в любом удобном и неудобном месте. Ездить с ним было просто противно, но приходилось переступать через себя и садиться в серебряный «Роллс-Ройс», не произнося ни слова. Пусть не думает, что Абрам эту ситуацию так просто отпустит, гнида. Абрам о ней, наверное, до конца своей жизни будет вспоминать. И заодно напоминать еë Леверетту, который по своему виду больше напоминал измученный труп. Пусть мучается, сам виноват. Ни привет, ни пока не прозвучало за эти две поездки. Абрам игнорировал его как только мог — даже в его сторону не смотрел. Только метался взглядом по огням ночного Петербурга, отражëнных в каналах и реках. Было бы романтично, если бы не было так грустно. ☆☆☆ — Ой, Анночка Сергеевна, вы самая святая из всех святых! Это должно было звучать восхищëнно, но Абрам уже набил рот куском торта, медленно его пережëвывая, по этому прозвучало не так патетично. Он сидел в ординаторской заведующей отделением травматологии, Анны Сергеевны, вместе со своим другом Ромой, заедая стресс шоколадным тортом. Ну точнее, они оба его заедали, потому что сточить торт надо было быстро, а медики люди голодные, к тому же ещë и нервные. Анночка Сергеевна ординаторов реанимации, в частности Абрама и Рому, любила больше, чем своих, по этому добродушно пригласила их погонять чаи и перемыть косточки. — Абрамка, ну как тебя так угораздило? — Вфмыфле? Фы о фем? — Он, чуть ли не подавившись, вылупил на неë глаза. — Ну, суженого ряженого твоего не вижу никак, поссорились что ли? — Абрам так и замер, только на половину поднеся кружку с чаем ко рту. Это ещë что за новости. Тут влез Рома с набитым ртом. — Да он мне на днях такое прислал! Нахер такого суженого ряженого. — Там всë так плохо? — Оба ординатора активно закивали, и у Абрама, наверное, даже глаз дëрнулся. — Господи, кошмар... — Он сначала ко мне, потом к своему парню, ну естественно я его бортанул. Сволочь подзаборная. — Да ладно... — она аж прикрыла рот рукой после того, как сделала глоток кофе. — Абрам, почему в твоей жизни появилась такая мразь? — Я чë, знаю что ли? У него спроси. — То есть не ты первый к нему подкатил. Не из-за Роллс-Ройса, что ли? —Рома вопросительно посмотрел на него, параллельно отправив ещë одну порцию торта в рот. — Мы с ним со школы знакомы. Как сейчас помню: он начал меня снимать на линейке, ну я ему фак в камеру показал. — Странно, я думал, ты ему глазки строил и он запал на тебя... — Я тебе сейчас затрещину впишу. — Абрам помотал вилкой в воздухе, подбирая мысль. — Я его всю школьную жизнь ненавидел, потому что он, мразь такая, моë место в гуманитарном классе занял. — Вот это новости! Ты что, гуманитарием был? —Тут уже Анна Сергеевна удивилась. — Вообще да, я хотел на... — он затих. Вспоминал, на кого вообще хотел пойти. Та мечта сейчас казалась скорее детским лепетом и не более. — На режиссëра. Но меня отправили в химико-биологический. — Да ладно... — Технически, в другой вселенной я, может быть, и не сижу здесь и не ем торт, а ставлю какой-нибудь мюзикл. Но чë-то мне это сейчас не нравится, — Абрам, запихнув в себя ещë порцию, продолжил свои размышления. — Мне больше по душе тут с вами торты наворачивать. Рома, чë я тут один рассказываю, ты тоже давай. — А я чë? — он тоже жевал, хлопая глазами. — Я в обычной МБОУ СОШ учился, в Ростове. У нас после девятого классы просто поделились на три профиля, ну я и выбрал тот, который по считалочке попался. У меня таких любовных историй, как у тебя, не было. — Да ладно. — Абрам оценивающе посмотрел на него. — Ты брешишь, было всë. — Если биологичку, которая ко мне липла, потому что я был единственным мальчиком, можно назвать любовью — то да, было. Но я еë за это ненавидел, потому что она меня постоянно к доске вызывала. — Он, закрывшись кружкой, сделал глоток чая. — Постоянно на меня пялила. И рефератов мне давала мама не горюй. Я там за всех девочек отдувался. — Во, а ты говорил, что у тебя любви не было. Была, ещë какая! — Да она почему-то была глубоко убеждена, что я буду ботаником. — Абрам с правой стороны от него издал какой-то непонятный звук, больше похожий на хрюканье. — Абрам, подавишься! — он, помотав головой, начал ржать с набитым ртом. Ботаник и режиссёр — вот это, конечно, тандем! Хорошо их жизнь помотала. За разговором время шло космически быстро. Вот уже и ординаторам пора бежать в своë отделение — они, быстро попрощавшись и послав Анночке Сергеевне поцелуйчики, неспеша пошли по коридору в родную реанимацию. В отделении травматологии творился какой-то вселенский хаос: ни одной свободной лавочки, все мамочки с детьми ждали под каждым кабинетом своей очереди, которая была огромной. Оба перекрестились. У Абрама зазвонил телефон — услышали, кажется, все в пределах пятнадцати метров его прекрасный рингтон песни группы "житность". Иронично, что песня про педофилию, а он работает в детской больнице... На экране высветилось "Шлюха". Удивительно, и что Леверетту от него надо? Попросить прощения и рассказать подробности своих постельных развлечений? Рома заглянул в его телефон, тут же шокированно смотря на друга. Он, переглянувшись с ним, взял трубку. Может, и правда что-то важное... Кажется, кто-то впереди, похожий на эту самую гниду, стоял возле кабинета травматолога. Жаль, что Абрам научился различать его в толпе. Он тут же подошëл поближе, как бы невзначай проверяя свою догадку. — Привет, можешь подойти в травматологию? — Абрам закатил глаза. Для полной картины не хватало только цокнуть, но он просто сделал вид, что издал громкое "ц". — У тебя срочно, что ли? — Тут Илья... Соскучился. — Тон был грустным, извиняющимся даже, мол, прости, что побеспокоил. Абрам, посмотрев на Рому, подошëл к Леверетту, убирая телефон от уха. — Тогда могу. — Илья, до этого летающий в облаках, вдруг услышал знакомый голос и с громким "Абрам! " подлетел к нему. Абрам немного потрепал его по голове, присаживаясь на корточки. — Привет, солнце, как ты? — Почему ты перестал с нами ездить? Мама после осеннего бала часто спрашивает про тебя. — У меня... — Слов не нашлось. Не расскажешь же ребëнку, что его крестный поступает как полная мразь и шлюха. — Не могу, в общем. — Он осуждающе посмотрел на Леверетта, а потом обратно переключил внимание на Илью. — Ты почему тут? —Рука болит. —Упал где-то? Абрам подробностей не знает, по этому знаниями не блещет, лишь протягивает "м-м, ну дядя травматолог тебе точно поможет, я его знаю, он хороший". Он встаëт, но Илья от него не отлипает — обнимает через боль за бок, а Абрам... Абрам тает, бросая тоскливые взгляды на Рому. Он прижимает голову Ильи к себе, не желая отрываться. Совсем забыл, как скучает по младшим. — Не уходи, пожалуйста. — Илюш, мне работать надо... — Ты опять не будешь ездить с нами? — Голос у него такой наивный и грустный, что разрывается сердце. По-детски обиженный, и Абрам не знает, что с этим делать. Сколько бы людей он не лечил, а добавляются новые, кому надо залечить душу. Как помочь всем и при этом не разбиться самому? — Я... Я постараюсь. Но не обещаю. — Абрам уже хотел шагнуть, как мелкий крепче вжался в него, не собираясь отпускать. — Я не отпущу тебя! —Абрам на это только руки развел. Тут уже подошëл Рома. — Можешь говорить Евгению Анатольевичу, что я не вернусь, меня забрали. — Друг присел на корточки, махая рукой Илье. — Привет, Абрамку мне отдашь? — Нет! Он, наверное, на что-то обиделся, по этому теперь с нами не ездит! — Абрам сверху наблюдал за этой милой перепалкой. Тут его тихо окликнул Леверетт. Ну объявился наконец, зато с каким вопросом. — Как там мой? Твой ребëнок, который в реанимацию попал или твой любовник, сволочь? — Нормально. Про второго вот у него спроси. —Абрам показал пальцем вниз, на Рому. —Ром, как там Эдик? — Вообще это был Эдвард, но вся реанимация сокращала его имя до простого "Эдика", угорая над этим каждый раз, мол, Эдик-педик. Друг тут же поднял голову. — Цветëт и пахнет. А чë? — Ничë. Илья, ну мне правда идти надо. Ты, может, будешь мне сообщения писать? — А так можно? — мелкий аж засветился. — Конечно можно, доставай телефон свой. Кстати, ты тут только с Левереттом? — Нет, мама ещë, но она в ре... Ри... Ни... — В голове неоновым светом вспыхнуло слово "РЕАНИМАЦИЯ". Абрам, вспоминая, где вообще находятся мамочки, вспомнил — регистратура. Илья, пока вспоминал слово, доставал телефон. Наконец справившись с задачей он вручил его Абраму, при этом открывая контакты. —Регистратуре. — Да! Там. —Абрам быстро ввëл номер, подписал себя своим же именем и вернул телефон его обладателю. Айфончик новенький, хорошо родители стараются. — Всë, давай, мой герой маленький. Всех взрослых слушайся и побыстрее в норму приходи. — Абрам в последний раз обнял Илью и, снова потрепав по голове, ушëл с тоской на сердце. И вот как он так забыл про своих самых любимых младших? Нагрешил, получается. И добавил себе ещë одного маленького пациента, благо его надо было лечить только душевно. Физически Абрам бы не пережил. Если честно, от этой встречи у него осталось впечатление, что они с Левереттом — пара в разводе, которая активно пытается это скрыть от ребëнка. Из мыслей его выдернул, слава богу, Рома. — Ты не говорил, что знаком с таким чудом. — Да... Случайно получилось. — А ещë ты на него сильно похож. Очень. Ну блять. Ему ж не просто так рассказать, что Илья — его брат? И какие сказки теперь придумать-то... Да никакие, так и сказать. — Он вообще-то мой брат. Но он не знает об этом. Я сам это узнал случайно. —Друг немного помолчал, анализируя сказанное. Никак ничего не сходилось. — Это как. — Ну, мама у нас одна. Я жил отдельно от неë, да и вообще с ней не общался, по этому даже не знал, что у меня младшие есть. — Бля, я в какой-то Санта-Барбаре... —он, покачав головой, помотал Абрама за плечо. Отправил ему воздушный поцелуй и скрылся в дверях палаты. А Абрам согласен — он сам участник, а не просто наблюдатель этого странного романа и его это вообще ни разу не радует. Космос, а не день, ëпта. И торт поел, и позлился, и потосковал. Продуктивно, тут ничего не скажешь. Только вот на душе неприятно скребли кошки.