ДУРНАЯ КРОВЬ!

Абрам в его объятиях опять плакал. Снова становился совсем маленьким мальчишкой уже во второй раз за сутки, доверяя себя чужим рукам, которые его не ранят. Они не причинят боль, а обязательно помогут справиться со всеми мучениями. Он никак не мог успокоиться, взбудораженный полученным адреналином, пока в конце концов совсем не обессилел, утопая в подушке и тëплых чужих руках, отключившись от усталости. Он не спал всю прошлую ночь, ещë и эта была не самой лучшей. Леверетт, услышавший чужое сопение, немного приподнялся, обнаруживая Абрама уже спящим. И ему, наверное, надо, но ему тревожно. Тревожно, что в гостиной Алексей всë ещë против Абрама. Он, накрыв друга одеялом, поднялся с кровати. В гостиной всë ещë спорили. — Любимая, я не могу так. Он потенциальный преступник, иначе почему ты его так быстро бросила, а? Леверетт, оперевшись о стену плечом, молча наблюдал за перепалкой. Пока не лез, пытаясь уловить суть разговора. — Да ты вообще ничего не понимаешь! Да, он очень похож на Камиля, но это не делает его им. Абрам — совсем другой человек. Ага, понятно. Ну тут уже надо вмешаться, чтобы разбить своим аргументом все опасения. Леверетт подошëл к дивану, осматривая всех присутствующих. Только главное, чтобы дети этого не слышали. — Ника, Илья, идите в свою комнату. Всë, брысь, десять часов скоро. Бабушка, проводи их пожалуйста. — Бабуля кивнула. Леверетт дождался, пока они все скроются на лестнице, а потом обернулся к Алексею с ужасно суровым лицом. —Абрам получил из-за Камиля диагноз "клиническая смерть", думаю не стоит напоминать о том, что это такое и как потом портит жизнь. И шрамы у него тоже от отцовского ножа. Он вообще не в восторге от мысли, что похож на него внешне. Худшее, что ему можно сказать — это то, что он будет таким же, как Камиль. Он сейчас целый час из-за этого пытался в петлю лезть, круто, правда? — последние слова были сказаны с издëвкой. Леверетт просто проверял взрослых на адекватность восприятия информации и улыбка на его лице расцветала всë больше. Это была не улыбка радости, а скорее психоза. Мама, услышав всë то, что от неë скрывали ахнула, пребывая в полном ужасе. Она столько лет жила в неведении, а тут... Весëлый, однако, выдался новый год. Хорошо хоть не в двенадцать ночи об этом разговаривали. Алексей тут же замолк, посерьëзнел разом. Опустил голову, что-то обдумывая в своих мыслях. В целом обстановка была кошмарной, но Леверетту важнее было узнать, что Абрам за эти несколько минут не полез в окно, по этому он, не желая больше задерживаться, кинул сухое "спокойной ночи" и ушëл наверх. Снова лëг рядом с Абрамом, который мирно дышал в подушку, и обнял его крепче. Как же Леверетт всë-таки его любил. Абрам никогда не сравнится с Нэйтаном. Нэйтан жестокий и самовлюблëнный, ему всегда нужно только потешить своë эго, он всегда заботится только о своëм счастье, не обращая внимания на Леверетта, а Абрам... Абрам наоборот — он отдаëт всего себя и искренне заботится о каждом, кто к нему добр. С ним всегда спокойно, он всегда всем доволен и всему радуется прямо как ребëнок. Абрам, несмотря на свою тяжëлую профессию, остаëтся самым светлым и чистым человеком. Он — это бесконечное счастье. Он здоровый наркотик, от которого становишься зависим, пообщавшись один раз. После него не хочется никого другого, потому что таких же, как он, больше никогда не будет. Он такой один единственный, прямо как панацея. Даже если в его душе всегда неспокойно, он равнялся слову покой. Несмотря на грозный тон убаюкивал. Он был... Самым лучшим, что мог дать всему человечеству мир. Самым лучшим, что мог послать бог Леверетту несмотря на его грехи. Его благословили, к нему с небес сошëл ангел-хранитель стольких душ, оберегая и его тоже... просто потому что Абраму так захотелось. Если Абраму захочется — то весь мир ляжет к его ногам. Весь мир извинится перед ним, потому что Абрам это целиком и полностью заслуживает. Он отдал ради людей всего себя, они не должны вытирать об него ноги. Примерно с такими мыслями он заснул, пока обнимал Абрама. И в его сне тоже был Абрам. Леверетт сладко спал, пока невольно обнимал его, а после пробуждения нежно целовал, спрашивая, как дела у его радости. Жаль, конечно, что это только сон. ☆☆☆ Абрам опять проснулся, уткнувшись в чьë-то плечо. Мысли унесли в конец ноября. Кажется, тогда было тоже самое. Только если в тот раз это показалось слишком странным, то в этот было совсем не плохо. Хорошо даже. И вылезать не хотелось. Интересно, сколько время, если сейчас всë ещë темно. Абрам не шевелился, вдыхая запах чужой кожи. Она пахла цитрусами и хвоей. «трахну тебя»-ароматом, как раньше. И нет никакого жасмина, пахнущего помоями. Абрам оказался в раю. Просто глубоко вдыхал запах, пока Леверетт ровно сопел под ухом. Абрам его обязательно когда-нибудь затащит в постель совсем не поспать, а «обрадовать». В общем, он чуть ли второй раз не заснул, уткнувшись носом в чужую ключицу, только ему помешал Леверетт, который, промычав что-то спросонья, резко потянулся. — Лëва, ты проснулся что-ли..? — прозвучало тоже сонно и измученно. Абрам уже успел уткнуться в подушку, пахнущую свежестью, по этому она заглушила почти всë недовольство. — Как ты меня назвал? — Леверетт, до этого не отреагировавший на вопрос, медленно повернулся в сторону Абрама. — Лëва? — Бля, ты лучший. —Он растрепал ему всю причëску, которая итак после сна была определением слова "гнездо". — Я только проснулся, а меня уже обсыпают комплиментами. —нехотя пришлось подняться. Абрам выработал в себе привычку не лежать долго, чтобы не дай бог не заснуть опять. Он с трудом сел на кровати, наконец разлепив глаза. Леверетт лежал спине и в утренних сумерках довольно смотрел на него, улыбаясь как сытый кот. Абрам передразнил его, показывая язык в ответ, а потом окончательно встал с кровати. — Подъëм. — Ну ты уже первый в ванную, а я ещë поваляюсь. — Можем вместе пойти эмаль помучить, а чë? Не срать же идëм. Давай вставай, принцесса. «хавай нахуй моë сердце» — опять песни в голове с самого утра. Леверетт с какими-то измученными стонами поднялся с кровати и пошëл за Абрамом в ванную. Там оба умылись, почистили зубы, сделав тупые фотки с щëтками во рту, посмеялись, забрызгав друг другу футболки пеной, и спустились на завтрак. Абрам опять съехал по перилам, показывая другу средний палец через плечо. — Ну наконец проснулись, девять уже! — Бабуля хлопотала на кухне но, увидев ребят, отвлеклась на то, чтобы сделать им завтрак. — Мне можно, я с позапрошлой ночи не спал, а его можно побить за то, что он так долго спит. — Господи, как будто тебе не понравилось. — Рот офф, чмо. — Абрам сел за стол — Леверетт рядом. Оба перебрасывались лëгкими ударами по плечам, на что бабушка с улыбкой журила их. Какое, оказывается, утро бывает хорошим после долгой истерики. — Подавись. — Умри. Парни как по команде начали жевать блинчики с творогом, которые с любовью приготовила бабуля рано утром. Запивали вкусным ягодным чаем, отсыпая бабушке комплименты. Она только смеялась, пока помешивала что-то на плите. Какое прекрасное утро. Только что-то тихо для дома, в котором живëт аж семь человек. — А где остальные? — Ушли с собакой погулять, в магазин зайти. В общем, долго их ещë не будет. — Бабушка подмигнула Абраму. У него аж глаза засияли. Он быстро запихнул в рот два оставшихся блинчика и допил чай. С молниеносной скоростью помыл всю посуду за собой, хотя бабушка настаивала не делать этого, и понëсся наверх сначала за планшетом, а затем к роялю. Он располагался на небольшом балконе, огороженном перилами из стекла, который был виден из гостиной и заодно столовой зоны. При Леверетте можно играть на пианино. При нëм можно делать всë, обнажить перед ним всю душу, показать свою терапию и просто смотреть на то, как он нежно охраняет его. Абрам поднял обе крышки рояля, подогнал под себя банкетку и, настроившись, задумался, что ему сыграть. Что-то ничего на уме не было. Значит, время классики — нужно что-то новогоднее. На ум пришëл только "Щелкунчик" Чайковского, по этому Абрам открыл сборник с нотами и нашëл "Трепак". Сыграл один раз гамму, чтобы разыграться, подождал немного, и в полной тишине раздались задорные ноты весëлой пьесы. Леверетт тут же на это отвлëкся — обернулся к балкону, очарованно наблюдая за Абрамом, который полностью погрузился в процесс — быстро мотал головой и летал руками по клавиатуре инструмента. Он был полностью увлечëн, не замечая, с какими глазами, полными счастья он играет. Внимательно наблюдал за нотами на планшете, лишь изредка перематывая текст, да так, что даже незаметно было. Полностью погрузился в музыку, с радостью перебирая пальцами по клавишам. Музыка лилась из рояля, наполняя квартиру аккордами и гаммами. Бабушка радостно улыбалась, а Леверетт... Леверетт снова влюбился. Влюбился в Абрама, в его игру, заворожëнно наблюдая за каждым его движением. Влюбился в эти внимательные глаза, нежные руки, раскрытый в мягкой улыбке рот. Влюбился в Абрама в сотый раз за месяц. По уши, без возможности разлюбить его. Абрам был прекрасен, музыка ему шла, он сливался с ней в единое целое. Он был музыкой. Абрам закончил произведение и что-то снова промотал в планшете. Немного подождал, изучая текст взглядом, а потом начал читать с листа, летая пальцами по клавишам. Он творил музыку со своим характером, полностью утонул в мелодии, ни на что не отвлекаясь. Совмещал гаммы, аккорды и арпеджио в единую музыку, не забывая нажимать на педаль. Перебирал пальцами по всем канонам, метаясь глазами по тексту. Сейчас его языком были ноты и он читал их точно также, как и любой другой язык. Снова переходил на лирику, немного замедляясь, а потом с новой задорностью играл гаммы. Музыка постепенно закончилась и Абрам убрал руки с клавиш, откидывая голову. Говорил что-то самому себе совсем шëпотом, довольно расплываясь в улыбке. — Абрамка, а сыграешь па-де-де? — Бабушка высунулась из кухни с лопаткой в руке. Он ничего ей не ответил, только промотал пальцем по планшету. Положил руки снова на клавиши, настраиваясь немного, и тут же начал перебирать по клавишам. Музыка сначала тихо шла постоянно то вверх, то вниз, сочеталась с редкими аккордами, с каждой новой гаммой становясь понемногу всë громче. Она нарастала постепенно, потом снова перешла в двойное пиано, совсем тихо вылетая из рояля. С молниеносной скоростью начала нарастать в громкости, и из совсем высоких звуков перешла в низкие аккорды. Началась та самая часть, которую любили все. Абрам виртуозно выигрывал каждую ноту, следил за текстом, темпом и громкостью, сосредоточившись на музыке. Со всем величием превратил терапию в искусство, на двойном форте играя все переборы. Рояль по-настоящему пел в его руках, и Абрам был этим доволен. Он обожал музыку. Он так бы и сидел бесконечно за инструментом, играя классику. Его пальцы стремились куда-то, творя красивый беспредел по клавиатуре. Он отдавался процессу так, что чуть ли не подскакивал на банкетке, передавал чувства, которые играл во всех своих движениях — широко расставленных локтях, напряжëнных плечах, взгляде, сосредоточенном на тексте. Он показывал всего себя, выворачивая душу наружу, пока играл бесконечные гаммы на двойном форте. От накативших чувств аж чуть ли не заплакал — в глазах защипало, но он сдержался. Господи, Леверетт поклялся — это лучшее, что случалось в его жизни. Абрам, играющий на пианино — это шедевр. Конечно, в школьные годы Абрам играл ему на инструменте, но тогда это не было... Так красиво и так чувственно. Сейчас Абрам был совсем другим. Сейчас он полностью показывал себя настоящего — такой, какой он есть. Нежный, но упорный, чувственный и трудолюбивый. С капелькой наглости играл весь текст, передавая через ноты свой дерзковатый характер. Леверетт полностью обратил на него своë внимание и восхищëнно, с открытым ртом, наблюдал за игрой и не мог даже на секунду оторваться от этого зрелища. Абрам утопал в музыке, а Леверетт утопал в нëм, таком воодушевлëнном и погружëнном в свои мысли. Уже триста раз он успел в мыслях прокрутить слова "я опять в него влюбился" и с каждой новой нотой повторял это снова. Абрам... Абрам такой красивый, хоть и глубоко сломленный жизнью, сейчас казался самым живым. Он горел музыкой, искрился от одного взгляда на клавиши и искренне радовался тому, что творит своими руками. Заканчивал музыку на торжественных громких аккордах, отскакивающих от стен громадной волной, и радовался. Искренне был счастлив, что может играть на рояле. Ему, наверное, никто не нужен был, кроме инструмента — так сильно он был одержим музыкой. — Ах, Абрам, это чудесно! — Бабушка, отвлëкшаяся от готовки, восторженно отсыпала ему порцию комплиментов. Леверетт целиком и полностью был с ней согласен: он готов слушать любую музыку в исполнении Абрама хоть круглые сутки. Ему не надоест, потому что это был Абрам. Абрам умел всë, он был идеален, несмотря на свои отрицательные черты. Он был олицетворением музыки. Он просто заставлял Леверетта с каждым своим словом и действием влюбляться в него всë больше. Своей одержимостью расслаблял Леверетта, заставлял молить играть ещë, только чтобы Абрам никогда не угасал и всегда творил. Всегда играл, потому что в его исполнении все мелодии становились наркотиком, с которого нельзя было слезть. Одержимость — штука плохая, но если это Абрам, то с ним нужно только так. Он, по правде, любил, когда только за ним бегают, и Леверетт был полностью согласен делать это хоть всю жизнь. У них, наверное, был такой язык любви — обязательно быть одержимыми друг другом и чем-нибудь ещë. Обязательный пункт. Абрам тоже был одержим Левереттом. Левереттом и музыкой. Это всë, что нужно было для его счастья — ощущать запах цитрусов и хвои, присутствие друга рядом, и играть на рояле. Он хоть десять часов просидит за инструментом, но только если Леверетт будет с ним. С ним. ☆☆☆ Абрам играл долго, разбирая другие произведения Чайковского. Бабушка качала в такт головой, помешивая что-то на сковороде, а Леверетт изредка записывал кружочки друзьям и просто наслаждался музыкой, лëжа на диване в гостиной. В лучах утреннего солнца Абрам за роялем был особенно красивым и Леверетт буквально не мог оторваться от того, как лучи освещают лицо друга. Он сиял — как внутренне, так и внешне. Это были самые лучшие полтора часа в жизни Леверетта — просто лежать и слушать музыку в исполнении горячо любимого друга. Абрам встал с банкетки, закончив играть, закрыл крышки и спустился в гостиную, сверкая улыбкой. Какое чудесное утро. Завтра они будут провожать старый год и встречать новый, он будет всегда играть на фортепиано, он всегда будет рядом с Левереттом и любимой семьëй. Наверное, жизнь и правда начала налаживаться. Буквально спустя пять минут в дверь раздался звонок — пришли родители с детьми. Удивительно, как Абраму так удалось угадать, когда стоит закончить. Он пошëл открывать дверь, встречая на пороге детей. Пëс зашëл первым, отряхиваясь от снега, в котором долго резвился на улице. — Ну что, как погуляли? — Так круто, прям как в детстве! В Китай-город съездили, походили немного. — Точно, Вероника же с Москвы приехала. И Илья, кстати, тоже. — Мы тебе тут купили кое-что... — Мандарины? Вот ему только мандаринов в жизни не хватало. А то что-то цитрусов захотелось, не из-за кое-чьего ли аромата? — Мандарины. — И брело-ок! — Илья, ещë не разувшийся, протянул коробочек в руки Абрама. Ювелирный брелок показался из-под крышки, когда он открыл еë. На большом колечке висели серебряные шприц, градусник, фонендоскоп, кадуцей и сердце с пульсом. Как мило. Абрам обнял всех по очереди, только Алексея выделил, пожав ему руку. Взрослые мужчины под пятьдесят Абрама сильно пугали, ничего личного. Надо бы и маме, Алексею и бабушке что-то выбрать. Леверетту и детям он подарки выбрал, а вот этой троице — нет, просто потому что не ожидал, что его пригласят. Абрам закрыл за всеми дверь, порылся в своей сумке, висящей в прихожей, и тут же повесил брелок на связку ключей. Какая прелесть. В гостиной стоял шум и гам — Леверетт, сидя на диване, уже щекотал орущего Илью, а Вероника громко хохотала с этой сцены. Мама с Алексеем сидели рядом, улыбаясь во все тридцать два. Абрам опëрся плечом о стену и просто молча наблюдал за этой семейной идиллией. Он как в рай попал. Улыбался также солнечно своей самой красивой улыбкой, которую заметил Леверетт. — Абрам, а ты чего там стоишь? — Да так, захотелось. — Он, отклеившись от стены, подошëл к дивану. Встал сзади Леверетта и просто обнял его, заключив его шею в свои руки. Леверетт застыл, удивлëнно хлопая глазами примерно в том направлении, где сидела Гарам. — Ты чего? — Захотелось, принцесса, ты чë. Пойдëм сегодня с тобой гулять? А то они ходили, а мы нет. — Леверетт, кажется, понял, что Абрам имел ввиду, по этому согласился. Решил не медлить, но Абрам слишком крепко держал его. — Да куда ты рванул. — Собираться? — Он немного обернулся, уткнувшись носом в локоть Абрама. Немного откинул голову, пытаясь посмотреть на друга, но у него так и не получилось. Абраму этот вопрос показался таким, как будто Леверетт был верным псом, который от слов "гулять пойдëм?" уже сидел у двери и не мог усидеть на месте. — Уже? Ну ладно. — Абрам наконец убрал свои руки, правда не полностью — положил ладони на плечи Леверетта, пару раз похлопав, и сам унëсся на верх.— Кто последний — тот лох! — Мразь, я тебе сейчас врежу. — Леверетт стартанул так, как будто вжал газ на полную, и всë равно разница роста в десять небольших сантиметров не дала ему догнать Абрама. Он ещë и так быстро бегал, сволочь! Оба добежали до комнаты, и Абрам резко затормозил прямо по середине. Леверетт чудом не влетел в него, в последний момент увиливая куда-то в стену. — А ты чё так резко предложил погулять? — Да подарки надо выбрать маме, Алексею и бабушке. Я же, вообще-то, не планировал ехать. — Серьëзно? — Да. — Абрам взял в руки вещи и вышел, чтобы переодеться в ванной. Пару минут потребовалось, чтобы он залетел обратно в комнату и увидел полуобнажëнного Леверетта. Какое у него красивое тело всë-таки, пусть и покрыто огромными шрамами от тонны аварий. — Ух ты ж ëпт... Пришлось с охреневшим взглядом отвернуться, нервно запихивая вещи в шкаф. Главное не смотреть, не смотреть, не смотреть, чëрт возьми! Абрам так и не смог оторваться, наблюдая, как Леверетт натягивал толстовку на своë тело. Он только после этого заметил изучающий взгляд Абрама, хитро улыбаясь прямо ему в лицо. — Ты чë? — Не-не, ничë... Пошли. ☆☆☆ На улице было морозно и свежо. Бабушкин район располагался в тихой местности, по этому путь до метро прошëл почти без людей вокруг. Абрам, не куривший со вчерашнего дня, не отрывался от пода, постоянно попадая дымом в лицо Леверетта, за что успел извиниться уже триста раз. Леверетт, угорая с этого, сам просил затянуться пару раз — удивительно. Для Абрама стало открытием, что друг просит у него покурить. Зато в машине выкобеливался, мол, нет... И зачем так надо было выпендриваться? До метро шли, перебрасываясь шутками. Абрам наконец рассказал, почему вчера сказал, что "убил человека". — Девочка в отделении на моих руках умерла. Не знаю, может я сердце не докачал, ну... Я надеюсь, что ей на небесах проще. Хотя дети не должны погибать. — Какой ты хороший доктор... — Ой, да ладно тебе. Я не хочу, чтобы в моëм отделении умирали люди. Я пошëл туда спасать, потому что меня когда-то спасли... Так, ладно. — Он ещë раз затянулся, выдыхая в противоположную от Леверетта сторону. — Как думаешь, что им всем можно подарить? Ну бабушке явно что-то с музыкой связанное, а вот маме и Алексею... Я же их вообще не знаю. — Алексей кофе любит. Можно типа... — Кофе дорогой купить какой-нибудь? Ну тогда чтобы не так скудно было, то ещë денег положить. — Да! Так, ну, Гарам... Она давно откладывает покупку ноутбука. Или духи еë любимые можно. —Они зашли на станцию метро, ожидая поезда в окружении целой толпы — и откуда, если улица была пустая? — А Алексей ей не собирается ноутбук подарить? — Не-а, он телефон новый подарит. — М-м, ну тогда ноутбук. Люблю дарить технику. — Я даже знаю, какой она хочет. — Леверетт довольно улыбнулся. Поезд остановился перед ними, раскрыв новенькие двери. Парни зашли в вагон, присаживаясь на свободные места. — А ты бы что хотел на новый год? — Спокойствия. — Абрам посмотрел на него с серьëзным лицом, увидев напротив замешательство, а потом засмеялся. — Да шучу, мне адреналин нравится. Не знаю, мне бы часики новые... Ну это так, эти-то работают, почти как новенькие. А ты бы что хотел? — Ох, не знаю, что-то для машины... — Абрам немного проебался с подарком, осознавая это. Он решил купить парные толстовки с пульсом из страз на спине. На заказ, естественно. Они обсуждали месяц, проведëнный друг без друга, пока ехали в метро, шли по улице в магазины и просто в кафешку, чтобы поесть. Затем бесились, сплетничая о коллегах, зашли за ноутбуком, а потом и духами маме — она любила Кельвин Кляйн точно также, как и Абрам. Это семейное, определëнно. До вечера гуляли, даже сходили на каток, уже там обсуждали то, как Леверетт заработал на машину в 21 год, и Абрам только хлопал глазами, пребывая в шоке. Пару раз от некоторых новостей проехался не на коньках, а на пятой точке, смотря на Леверетта с открытым ртом. Узнал, что он никому не даëт водить машину, даже Нэйтану, хотя у него есть права. Что сильно бережëт еë, чуть ли не вылизывая утром каждый день и жутко ненавидит, когда Нэйтан опять говорит, что салон не того цвета. — Да нормальный цвет, у него просто вкуса нет. — Он на дизайне учится... — Пиздец, хуйня из него дизайнер. —Абрам поднялся со льда, прокатываясь на коньках по кругу дальше. — М-да, это точно. А ты почему на машине не хочешь ездить? — Ну... Если машина, то только крутая, а если крутая, то явно не для того, чтобы ездить по маршруту работа-дом. Короче, она мне нахрен не нужна. — Ты посмотри на него! А как же удовольствие от того, что ты за рулëм? — Я всë ещë думаю, что в моëм случае лучше на метро ездить. Или на тебе. Леверетт грохнулся, охреневше начиная кашлять. Абрам остановился около него, осознавая, что именно он ляпнул. Блять, объебался немного с формулировкой. — Да не на члене, а на машине, дебил... — Ты б получше мысли формулировал. А то я не сдержусь. Чë..? Это в смысле. Абрам вообще не понял, но решил сбежать, отталкиваясь коньком ото льда. Показал фак только поднявшемуся на ноги Леверетту и тут у них началась гонка друг за другом. Лëд под ними скрипел, они чуть ли не врезались в кого-то пару раз, пока Леверетт на огромной скорости не догнал друга, впечатывая его в бортик. — Не сбегай от меня, мразота. — Свали быстро! — Абрам чувствовал тепло чужого тела, вжатого в него. Леверетт, не обращая внимания на слова друга, обнял его. — Мне кажется, это не очень по-дружески. — Да, а как подходить ко мне и обнимать за шею, так это очень по-дружески. Абрам ничего не ответил, только застыл полностью. Дышал через раз, ощущая на своей шее дыхание Леверетта и просто наслаждался. Каток вдруг оказался таким тихим, как будто на льду были одни они. Музыка, кажется, затихла. Рядом с ним — любимый человек, сводящий с ума. Главное не растаять. Абрам судорожно думал, что ему делать. Пытался пошевелиться, но всë тщетно. Леверетт держал крепко, даже не пытаясь его оттащить от себя. Абрам расслабился, и его тут же пхнули в спину, опрокидывая на лëд. — Вот ты сволочь иностранная! Убью. — Леверетт уже унëсся, громко угорая, пока Абрам быстро вставал и начинал всë быстрее отталкиваться ото льда. — Будешь мне натурой отплачивать! — Он совсем близко подкатился к другу, толкнув его в борт, а потом начал ржать, дико злорадствуя, когда Леверетт шлëпнулся на лëд. — Да ты... Господи, ладно, пойдëм. — Каток уже закрывали на полировку, пришлось быстро ехать к выходу и вставать на резиновое покрытие. Это, наверное, был их лучший час. Да в целом день был прекрасный — сначала утренние объятия с другом, потом его игра на пианино длиной в полтора часа, прогулка с ним и каток. День, когда Леверетт полностью дышал одним Абрамом. Он не мог им надышаться, желая большего. хотелось быть с ним постоянно, наблюдать каждую секунду, не отрываясь совсем. Абрам был прекрасен, он был самым лучшим человеком, появившимся в жизни Леверетта. Ангел-хранитель, и единственное, чего бы Леверетт не хотел — чтобы Абрам когда-то ушëл. Он просто не переживëт это снова. ☆☆☆ — Мы вернулись! Абрам, открывший дверь своим ключом, громко объявил об их возвращении. Кажется, у него в связке были все ключи — от своей квартиры, от дома Леверетта, от бабушкиной квартиры, вроде дачи... Прямо целая коллекция. Не хватало только ключей от маминой квартиры, но ничего, это поправимо. Бабушка вышла к ним, обнимая каждого из парней. — Ну наконец-то, днëм ушли и только под самый вечер вернулись! Мы уже тут два раза поесть успели. Вы голодные же, да? — Да жуть, я готов весь холодильник умять. — Леверетт, поставивший обувь на полку, прошлëпал по прихожей в сторону лестницы. Абрам только успевал за ним, подхватывая все сумки. — Сейчас вам всë сделаю, переодевайтесь пока и мойте руки. Оба переодевались в комнате, отвернувшись друг от друга, потому что идти в ванную сил не было, хоть и всë равно пришлось идти туда дальше. Они быстро помыли руки в ванной, Абрам даже несколько раз, — привычка из больницы, — и спустились в столовую, где бабушка уже раскладывала разогретую еду. В гостиной снова стоял шум и гам — Алексей с мамой смотрели какой-то очередной советский фильм, который крутили перед каждым новым годом. Дети увлечëнно наряжали огромную ëлку, которая была примерно на пол метра выше Абрама — он аж присвистнул, увидев еë. Каким-то образом мимо семьи оба прошли незаметно, успели навернуть по две порции каждый, и только тогда Илья громко объявил, что пришли его любимые Абрам и Леверететт. Ну конечно, а кто ещë-то. Абрам посмотрел на друга, сделав на секунду кислое лицо, а потом уткнулся в стакан, типа отвлёкшись на то, чтобы попить сок. "Не услышал" — на самом деле он просто устал от вечно гиперактивного Илюши. А ведь с ним ещë две недели сидеть... — Привет, солнце, вы чего тут, с Вероникой ëлку украшаете? — Всë-таки пришлось обернуться, когда Илья начал истошно орать его имя. Абрам, уставший за день, налепил на лицо счастливую улыбку и посмотрел прямо на него. — Да, ты посмотри, какая огромная! — Илья, не отвлекайся, сейчас грохнешься! — Вероника, держащая стремянку, прикрикнула, тут же кинувшись если что ловить брата. Пëс лежал снизу и, высунув язык, наблюдал за окружающими. Увидев в поле зрения хозяина, Цезарь встал и подошëл к нему, смотря в его глаза своими добрыми и наивными. — Привет моя булочка, мой салатик, как ты тут? Леверетт тут же начал тискать пса, обнимая его полностью и зацеловывая так, что Цезарь начал счастливо скулить. Целый день с хозяином не виделся, оттого и виляет своим до ужаса пушистым хвостом. Абрам к этому относиться не хотел, по этому просто дожëвывал порцию еды, а затем пошëл помыть посуду, за что опять получил от бабушки. Она никак не хотела, чтобы гости мыли за собой посуду, к тому же у неë была посудомойка, но Абрам был готов драться и всë-таки настоял на своëм, победно натирая тарелку губкой. Прикрикнул Леверетту, мол, давай сюда свою грязную тарелку, а он самодовольно вручил ему гору посуды со словами "мой, хозяюшка". После этой фразы уже Леверетт натирал посуду с замученным лицом, пока Абрам, сжав руки в замок на его шее, наблюдал за процессом. — А вот нечего выкобеливаться. — Господи, да ты за эти тарелки так бился... — Мой-мой, принцесса. — Да твой, бля, твой... Абрам встал в ступор и, немного отклонившись в сторону, посмотрел на профиль друга. Обалдел, конечно, знатно, но не показывал, обратно повиснув на Леверетте. — Ты меня удивляешь сегодня. — Да-а, конечно, а ты меня со своим "натурой платить будешь". —Абраму как память отшибло. К вечеру он уже и забыл, что так сказал когда-то днëм, по этому тут же спросил, когда это было. — Когда надо, тогда и было. Руки отклей свои. — Леверетт выключил воду, протëр руки полотенцем и не смог пошевелиться, потому что огромная туша сзади него не хотела двигаться ни в какую из сторон. — Не-а, много хочешь. — Да свали ты, ë-моë... — А тебе чë, плохо что ли? Стой и радуйся. — Абра-ам. — Как-то напряжëнно прозвучало, но он не обратил на это внимания, оперевшись ещë больше на спину друга. Поплатился за это знатно — Леверетт, выгнув шею назад, дотянулся до шеи Абрама и попытался больно укусить его, но больше походило на недо-поцелуй с зубами. Романтика, ëпта. Абрам отшатнулся так, как будто его кипятком облили и перекрестился, смотря куда-то в шею другу. Тот смотрел на него шутливо, опять приторно улыбаясь своей ровной улыбкой. Мразь. Он его обязательно когда-нибудь с подобными шутками в кровать затащит и за всë проучит, потому что нечего так по-идиотски шутить. Зато после этого подождать, пока Леверетт обернется, и врезать ему по заднице со словами "сучка моя" — это очень по-дружески. И ни разу не по-гейски. Почему-то во время этих слов все замолкли и Абраму пришлось оправдываться, что это всего лишь шутка и вообще "голубые эти ваши мне не нравятся". Зато Леверетт, перед этим закатив глаза, начал хохотать, за что ему прилетел подзатыльник. Тут Илье понадобилась помощь — надо было поставить звëздочку на макушку ëлки. Абрам сначала пихал в спину Леверетта, но его планы оборвались после того, как мама попросила именно его, не взирая на протесты мужа. Абрам подошëл к Илье и, схватив его за бока, поднял вверх. Мелкий засиял, пока ставил звезду на самую макушку ëлки своими детскими ручками. Потом вдруг попросил Абрама покатать его с мечтательными, по словам других, глазами. Парень на эту просьбу испуганно посмотрел на маму, еле заметно мотая головой из стороны в сторону. Она на это только недовольно закатила глаза и Абраму пришлось согласиться, попросив у Леверетта помощи, мол, подсади его. — Абрам, а го ТикТок снимем? — Вероника, до этого просто угорающая с его лица, вдруг предложила идею. И на это он тоже согласился через своë "не хочу". Она поставила камеру на тумбу, нашла звук и начала запись под популярный трек снимать всеми излюбленный липсинг. Абрам во всю подпевал на фоне песню Димы Билана, делая самое счастливое лицо на свете. И одновременно крутое. Сзади подключился Леверетт, влезая в кадр со своей пафосной аурой. Короче, вайбово вышло. Вероника хотела отметить Абрама в тиктоке, но он, нагло соврав, сослался на то, что таким не занимается У него было целых два аккаунта, которые он регулярно вëл. В целом неважно, сестра потом всë найдëт. Аудитория у него была большая — обязательно кто-то да узнает. Она выставила видео с подписью "всю семью собрала" и начала в кружочки, адресованные для друзей, показывать Абрама со словами "вот он мой брат". Он на это только глаза закатывал, качая на плечах Илью. Всем было весело и прекрасно. Прошëл ещë один хороший день, а завтра, явно, будет лучше. Абрам уснул в объятиях Леверетта, сам пододвинувшись поближе. Он сладко спал, уткнувшись в уголок шеи, который пах цитрусом и хвоей. Таких хороших снов с порнухой у него давно не было. Главное, чтобы Леверетт сквозь сон не почувствовал его стояк.