ДУРНАЯ КРОВЬ!

Хорошее, однако, начало каникул — узнать, что ты будешь жить в одной комнате с тем, кто помешан на горячей теме, кому ты готов душу продать, кого ненавидишь но готов залезть ему в штаны от одного взгляда. Теперь Абраму осталось понять, каким образом ему не полезть целоваться с Левереттом в первую же ночь, зная, что он любит своего недо-парня. Он старался на него вообще не смотреть, пока с трясущимися руками выкладывал половину гардероба из своей сумки и аккуратно складывал в одну из частей шкафа. И тем более не обернулся, когда переодевался в домашнюю одежду. Страшно было увидеть, что Леверетт вообще смотриь на него. Абрам ни разу не перебросился с ним фразой, пребывая в шоке. Даже один раз глаз дëрнулся — настолько его потрясяла подобная подлость от семьи. В доме же было полно комнат, так почему его поселили именно в одну с Левереттом? Для него это, наверное, навсегда останется загадкой. Бабушка внизу уже расставляла недавно приготовленный обед. Леверетт с Абрамом спустились вместе — Абрам съехал по перилам, показав язык Леверетту, который медленно спускался по ступенькам, как будто ноги его еле-еле тащили. Он, увидев, как друг дразнится, ускорился, уже почти догнал его, как вдруг Абрам рванул, показывая ему через плечо средний палец. Бабушка прикрикнула, чтобы они не носились — оба успокоились, остановившись на одном и том же месте. Леверетт, правда, влетел в сильную спину, чуть ли не снеся Абрама с ног. Тот больно ударил ему по плечу, получив в ответ такой же удар. Почему-то в доме у бабушки у обоих проснулось детское ребячество и желание поднагадить в шутку друг другу. Бабушка ещë раз строго сказала не беситься и сесть за стол, куда уже сбежалась вся семья. М-да, опять им достались места рядом друг с другом. Абрам уже проклинал эти двухнедельные каникулы. Перед ним стояла ещë пустая тарелка. Бабушка поднялась, чтобы отложить порцию горячей лазаньи парням. Абраму немного поменьше, потому что знала, что он ел птичьими порциями, а Леверетту побольше. Налила двоим вишнëвого сока. На столе стояло миллион закусок и салатов — Абрам, голодный с дороги, не знал, за что ухватиться, по этому первым делом решил съесть лазанью. Он сосредоточенно отломил вилкой кусочек, а затем положил его в рот, тут же растекаясь на стуле лужицей. Господи, его бабушка — самый лучший повар, не зря она училась на него. Это был самый вкусный обед за последние два года. Всë таяло во рту, хоть и сильно жгло от того, что блюдо было горячим. Абраму плевать, он готов целый противень умять в одиночку. Он, пока жевал, отсыпал тонну комплиментов еë готовке, запивая всë соком. Самый лучший день, несмотря на ночную истерику. Теперь она казалась лишь шумом, который был когда-то давно, а не несколькими часами ранее. Жить стало проще. И вкуснее. Абрам съел целых две порции, параллельно закусывая салатами. Кажется, за эти две недели он явно наберëт целый десяток килограмм на одних только обедах. Если честно, то об этом он ни разу бы не пожалел, потому что в последний раз такую вкусную еду ел когда-то два года назад у бабушки. Больше таких вкусностей у него не было. На обеде все общались между собой — Абрам с интересом рассказывал о буднях из больницы, видя одобряющий взгляд Алексея. Радовался этому, в кои-то веки не вспоминая про то, что вчера убил пациента. Взамен на свои рассказы слушал чужие: подставил руку под голову и слушал маму с еë бесконечными разговорами о буднях директора дизайнерской компании, слушал Веронику и Илью, интересно рассказывающих о своих школьных буднях. С немигающим взглядом внимал словам Леверетта, когда тот говорил о своей горячо любимой работе, вскользь упоминая, что и Абрам в его жизни присутствовал часто. И в работе, на удивление, тоже — ну конечно, кто ж ещë носился днями и ночами с детьми, которые попали в аварию. В общем, Абрам был полностью доволен этим днëм, пусть и в голове крутилось миллион мыслей о том, как он теперь будет жить в одной комнате с Левереттом. Обед все зашлифовали тортом, испечëнным бабушкой. Это был аккуратный медовик с апельсиновой начинкой и Абрам поклялся, что это самый вкусный торт, который он пробовал. Господи, его бабушка богиня готовки! Абрам готов был молиться, только чтобы такая вкусная еда присутствовала всегда в его жизни. Его окликнули, пока он уминал торт за обе щëки, мол, а тебе почему во взрослой реанимации не нравится. — Ой, да я с детками больше люблю работать просто, от них позитивом веет. Тут вмешался Леверетт с противненькой улыбочкой на лице. — Весь в отца с любовью к детям. Абрам, держащий вилку в руке, застыл. Потом медленно повернул голову и посмотрел таким осуждающим взглядом на друга, что у всех прошëл холодок по спине. Леверетт, это была самая ужасная, самая грязная и противная шутка от тебя. Никто ей не придал особого значения — только мама поперхнулась, взглянув на Абрама тревожными глазами. — Видишь эту вилку в моей руке? Я ей проткну твою сонную артерию и ты никогда больше не встанешь. Только я имею право так по-чëрному шутить. Придушу, сволочь. — Абрам даже замахнулся, в последний момент направляя еë в тарелку, чтобы отломить кусочек торта. Съел огромный кусок с глазами по пять копеек. В мыслях было только одно слово — "блять", повторяющееся миллион раз без пробелов неоново-красной лентой. Леверетт, это было кошмарно, ну вот зачем напомнил? Единственная вещь, за которую Абрам ненавидел свою безупречную память, так это за то, что из того дня он запомнил всë до мельчайших подробностей, с ужасом воспроизводя в памяти те события, разбившие его навсегда. Шутить на такую тему было слишком жестоко и Леверетт, походу поняв свою ошибку, тут же извинился. Ну ничего, Абрам ему ещë покажет. Мразота неблагодарная. Никто, благо, особо не понял, в чëм суть шутки и почему Абрам так агрессивно на неë отреагировал. Если бы не это, то день и правда,был бы прекрасным. Леверетт всë подпортил, конечно, но это не помешало Абраму всë оставшееся время портить ему жизнь. Наоборот, подлило масла в огонь. Пока они всей семьëй гуляли по Москве, он то пихал его на лëд, то вообще сносил с ног, давал пинки под зад и вечно строил ему факи, при этом по-ребячески высунув язык. Заноза в заднице, короче говоря. Во время ужина пиздил у него из тарелки еду, намеренно выпивал весь сок из стакана и обидно подшучивал. У него и правда проснулось детство где-то глубоко в душе, выплескиваясь по полной всë свободное время. Это отметили уже все, особенно дети, которые Абрама видели только серьёзным дядей, который вечно был в больнице и уже с утра ехал с кислой миной, а тут... Ему как будто лет пятнадцать. Все весело проводили время, пока после ужина в гостиной с большим, просто огроменным диваном у всех не нашлось настроение петь песни. Абрам расплылся по нему, оставив место для ещë четырëх человек. Бабушка и мама расположились на креслах рядом. Слово за слово, и вот они уже начинают петь Филиппа Киркорова — Абрам, Вероника и Илья как по команде недовольно вздыхают. Абрам там вообще устоил вселенское недовольство, начиная истошно орать "Не-ет, только не это!". Выкобеливался знатно, делая драму на пустом месте. Потом пошли песни Любэ и мама, мягко намекнув, мол, Абрам, давай с нами, всë пыталась заставить его петь. Она, естественно, знала, что Абрам пел когда-то — он же в музыкалке учился, чуть ли половину инструментов не освоил, в том числе и голос. Только она не знала, поëт ли он сейчас. Абрам на эту уловку не попался, но когда запели Валерия Сюткина с его "Москва-Нева", он не сдержался. Начал сначала тихо подпевать своим баритоном, а потом в голос, уже отдаваясь процессу. Текст отлетал от зубов так, что он уже не обращал внимания на то, что мама и бабушка немного фальшивят, Леверетт вообще ни в одну ноту не попадал, а дети путались в тексте. — Ай, Абрамка, какой ты голосистый, вообще! А ты петь не хотел, вон как хорошо получилось. — Бабушка качалась из стороны в сторону, чуть наклонив голову. Нахваливала его по полной, и эту волну подхватили и другие. Всем было очень радостно, а Абрам вдруг подумал, что ему жуть как хочется поиграть на рояле, но не хотелось раскрывать все свои таланты разом. Единственное, о чëм он не подумал — как он будет без музыки целых две недели. Ему нужно было обязательно поиграть на рояле или скрипке. А может быть и на гитаре. На чëм угодно, главное чтобы руки были заняты делом, иначе он просто не потянет. Надо будет попросить бабушку завтра выпереть всех из квартиры под предлогом что-то купить, а он почти в одиночестве поиграет на рояле. Или лучше сейчас? Абрам открыл телефон, затем заметки, начиная строчить текст, а потом показал его бабушке. «Я на рояле хочу поиграть или на скрипке, но не хочу, чтобы кто-то видел». — Ага, так, завтра устрою. — Она посмотрела на него так по-доброму, по-родному, что у Абрама сердце затрепетало. Господи, ура! Он поиграет на инструменте. Даже на душе легче стало. — В кладовке если что. Это, видимо, о скрипке. Завтра будет лучший день в его жизни. Ну что может быть лучше? Он поиграет бабушке на рояле в еë квартире, как в старые добрые студенческие годы. Только вот остальные немного не врубились, что это были за тайные переговоры. — Мам, вы о чëм? — Да так, ни о чëм, Гарам, не беспокойся. — Абрам, параллельно строча ещë одну фразу, снова показал еë любимой бабушке. «А есть комната, где не будет слышно?». — Да, твоя. Абрам, ни слова не говоря, понëсся в кладовку. Плевать, что он уже десять раз спалился, что всë здесь знает. Он, включив свет в комнатке, доверху забитой всяким барахлом, откопал чехол, в котором аккуратно лежали скрипка, смычок и канифоль. В целом найти было не сложно — достаточно взглядом пробежаться и вот полка, на которой лежит только инструмент. Абрам, взяв его, вышел из кладовки, выключил свет и с громким топотом побежал наверх. Там уже его шагов не было слышно, а за закрытой дверью так вообще тишина. Он достал скрипку из чехла, поводил пару раз по струнам, обнаруживая еë полностью расстроенной. Ну что, надо развеселить — он на слух подобрал правильные ноты и после этого, положив еë под голову, начал играть гамму, чтобы разыграться. Всë прекрасно. Дальше Абрама уже было не остановить — он вспомнил классическое произведение, которое играл недавно, и начал быстро перебирать пальцами по струнам. Водил смычком, набирая темп всë больше, и полностью отдавался музыке. В голове так... Так пусто стало. Только он и скрипка. В мыслях только клялся себе же, что это был лучший день за всю его жизнь. Аккорды лились в нежной гармонии с нотами, скрипка в его руках пела нежным голосом, доставляя сплошное удовольствие. Абрам искренне кайфовал, но не заигрывался. Знал, что в любой момент мог зайти Леверетт, по этому, поиграв всего пол часа, запихнул скрипку в свою часть шкафа и вернулся в гостиную уже намного более спокойный и уставший. Любой инструмент хоть и радовал, но отнимал миллион сил настолько, что Абрам ложился спать и отключался практически сразу, хотя проблемы со сном его преследовали всегда. А тут ещë и сидеть с компанией до, видимо, одиннадцати часов. Наверное, он раньше всех уйдëт спать, вырубаясь моментально. Главное, чтобы Леверетт со своими дурными привычками не лез. — Абрам, напомните ещë раз, какой вы врач? — Алексей задал вопрос, как только парень появился в его поле зрения. Абрам, измотанный, совсем не фильтровал речь и по этому случайно ответил матом. — Пиздатый. — Ой. Опять не то сказанул, да что ж такое! Главное, что все засмеялись, а Алексей шокированно поднял брови. — Извиняюсь. Реаниматолог я. — М-м, дети много о вас рассказывали. Да что вы, правда что ли? Абрам эту фразу, кажется, слышал уже раз сорок за прошедший месяц. Даже если он не ездил с Левереттом, всë равно удавалось слышать эту фразу то от врачей, то от родителей детей. Его, если быть честным с самим собой, сильно нагнетало то, что он был в таком центре внимания. Иногда хотелось просто сбежать, но он как на зло оказывался в компаниях всë больше и больше и изредка разговор всë равно переходил к нему. В такие моменты хотелось психовать, громко орать "да отъебитесь от меня", но он назло себе же всë больше заявлял о себе и своих интересах, потом молча сливаясь. Сидел в одиночестве и восстанавливался, пока слушал музыку или сам еë играл. Музыка — его стабильность, которую он упорно прятал от всех. — Кстати, а что у вас с лицом? —Абрам не понял о чëм это, по этому так и уточнил, получая в ответ то, что не хотелось бы затрагивать в конце такого прекрасного дня. Тему отца. — Шрамы на щеке. Прям как Джокер задал вопрос. Абрам вдруг жуть как посерьëзнел — над ним, наверное, только что грозовая туча не летала, которая стреляла молниями. — Да так, неважно. Не думаю, что это стоит рассказывать на таком хорошем вечере. — Лëш, наверное всë-таки не надо... — Мама вмешалась, пытаясь остановить мужа. А Алексей-то оказался не просто ровным мужчиной. Он весь день пристально наблюдал за Абрамом, что-то выспрашивал у него подозрительным тоном. Парень почти сразу заметил, ещë в поезде, что Алексей к нему относится не очень приветливо. Оно и понятно, он видел Абрама впервые, узнал, что он — его пасынок только сегодня утром. Но что-то в этих взглядах и вопросах было не так, как будто... Как будто Алексей пытался вывести Абрама на чистую воду, открыть все его скелеты в шкафу и наблюдать, как он рассыпается в пыль от того, что его "раскрыли". Абраму вещать на всю семью, что его отец маньяк не очень хотелось. Тем более Алексею, который может подумать что-то не то, и Абрам больше никогда не увидится ни с мамой, ни с бабушкой, ни с детьми. Ни с кем, просто потому что заработал плохую репутацию. — Нет, Гарам, он же явно что-то скрывает, ты посмотри на него! Ты уверена что он — твой сын? Аха-ха... Ха. Ха. Абрам на это только руками развëл, начиная улыбаться. Илья ничего не понял, зато Вероника шокированно переводила взгляд то на маму, то на Абрама, то на бабушку. В еë мыслях явно двигались шестерëнки, стараясь понять, как вообще так вышло. Леверетт, наблюдая за лицами всех членов семьи откровенно ржал, уже задыхаясь со смеху. Пытался дышать, но только больше начинал хохотать, завалившись на бок. Бабушка и мама, видимо подхватив волну, тоже начали смеяться. Только Алексей сидел с серьëзной миной. — Это и скрываю, ëпта! Ну всë, вывели на чистую воду. Могу свидетельство о рождении показать, если не верите. —Абрам, даже не дожидаясь ответа, открыл телефон, порылся в избранных фотках и, найдя фото свидетельства о рождении, ткнул его в лицо мужчине. — Нистор Гарам Дауровна... Нистор. — Алексей немного отвлëкся, смотря в стену, а потом с грозным лицом посмотрел на жену. — Нистор? Нистор Камиль? Прямо как тот маньяк, которого упекли в тюрьму. Абрам, до этого развеселëнный, тут же погрустнел. Взгляд стал тяжелее, обнажая травмы прошлого. Одно имя этой мрази вгоняло в ужас настолько, что Абрам со словами "сами тут разбирайтесь" ушëл на кухню. Делал нервные затяжки, с каждым разом нанося себе всë больше боли. Сидел на полу в темноте и только звук работающего устройства и крошечная подсветка говорили, что на кухне кто-то был. Абрам снова мучался. В десятитысячный раз прогонял весь сценарий того дня — сначала просто избиения, потом инородные предметы в своей заднице, член отца, снова избиения, снова насилие, избиения и раны. Сочащиеся кровью раны, от которых шрамы на лице снова заныли. На кухню кто-то зашëл — Абраму уже было плевать. Этот кто-то в полной темноте нашëл Абрама, полностью разбитого и такого же беззащитного, как тогда, и снова спас от отца. Кто-то присел рядом, приобнимая за плечо. И слова не сказал — ждал, пока Абрам сам что-то скажет. Абрам молчал, стараясь глушить свои чувства вишнëвым паром, но это не давало ровно никакого результата. Он немного сполз вниз, с каждой секундой всë ярче воспроизводя в памяти лицо отца. Всë больше впадал в пережитый ужас, ближе прижимаясь к человеку сбоку. Он знал, что его обязательно спасут, но слишком сильно боялся, что его снова могут ранить. Абрам, в конце концов окончательно зарываясь в пережитое прошлое, совсем сполз на пол, чтобы просто лечь, параллельно обнимая от страха Леверетта. Естественно, кто, как не он, мог знать, насколько тяжело Абраму даëтся даже вспоминать об этом ужасном человеке. Насколько сильно Абрам винит себя в том, что не смог ему противостоять и в очередной раз, даже спустя почти десять лет говорил, как сильно хочет умереть. — Леверетт, я... Я повешусь. Я не могу так. — Ну-ну, далеко собрался? — Да он же... Он запретит мне видеться с Ильëй и Никой, полностью поставит на мне крест... А я ещë и человека убил, господи, да он меня вообще забракует! — Абрам, шумно вдохнув, попытался успокоить истерику, которая вот-вот грозилась вылиться в миллион неосознанных поступков. — Лучше бы я тогда умер... — Абрам. — Его аж током прошибло. Его имя голосом Леверетта сейчас звучало так нежно, с заботой. Становилось спокойно. Его обязательно защитят хотя бы раз в этой жизни от накатывающей истерики. — Всë нормально, мы его всей семьëй переубедим. — Я ничем не лучше этой мрази. Я, может, даже хуже. — По его лицу скатилась вниз слеза, растворяясь в ткани футболки. Подступила истерика, которая с каждым сказанным до этого словом нарастала как снежный ком. — Абрам. — Опять. Опять он слегка дëрнулся, прижимаясь к Леверетту поближе, чтобы он его защитил от отца. Леверетт дальше ничего не говорил, но прижал Абрама ближе к себе, медленно начиная водить по спине рукой. Абраму эти касания казались сущим адом — как будто опять по спине били кожаным ремнëм, но он упорно терпел, вдыхая воздух глубже. Тихо говорил "нет, пожалуйста, не надо!" повторяя свои же фразы прямо как тогда. Сжимался от этого кошмара, не зная, куда ему деться от этих мучений. — Ну тише, всë давно закончилось... — Мне больно... Мне, блять, больно... Хватит, пожалуйста... — Он чуть ли не закричал, в последний момент сбавив тон, и только сильнее начал кривиться от боли. Все события, пережитые в жизни, мелькали перед глазами, ещë больше кромсая уже кровоточившие раны. — Абрам, ты меня хоть слышишь? — Леверетт чуть наклонился к нему, говоря в самое ухо тем самым своим успокаивающим моментально голосом. — Леверетт, спаси меня... —Я спасу. Поднимись пожалуйста. — Он, не дождавшись нужной реакции, сам поднялся. Абрам подумал, что его опять бросают. Снова. Но Леверетт, присев на корточки, поднял его прямо как тряпичную куклу, чтобы он сначала сел, а потом заставил его встать на ноги и крепко обнял. — Ты в безопасности. Его больше нет. Абрам в его объятиях просто растворился, полностью опираясь на Леверетта. Держался за него, проводя ногтями по спине. Леверетту было больно, но молчал — знал, что друг пытался зацепиться покрепче. Он переживëт эти царапины, потому что Абраму больнее. Сейчас он — единственное его спасение, и Леверетт сделает всë, только чтобы Абрам наконец успокоился хоть каплю. Он немного отодвинулся, пытаясь в темноте посмотреть на Абрама, но ничего не было видно. На ощупь нашëл щëку, вытер целый град из бесконечно текущих слëз, и снова обнял его. В тишине кухни слышались какие-то крики из гостиной. Видимо, Алексей был очень недоволен тем, что его пасынок — сын маньяка, вдруг ещë чего сделает его родным детям. Как же он ошибался, насколько сильно прогадал с этим. Абраму каждое слово, сказанное в его сторону, было ножевым ранением. Сильнее всего его ранили слова, сказанные об отце или, ещë чего хуже, его сравнивали с ним. После этого он умирал снова, представляя своë тело, повешенное на петле. Всë чаще мечтал об этом, когда хоть кто-то затрагивал тему его прошлого. Абрам был самым светлым и добрым человеком, так крепко выстоявшим насилие и ужас практически в одиночку, и старался помочь всем, кто сталкивался с подобным кошмаром. Он любил детей не как объект своих извращëнных фантазий, а как тех, кому нужна его помощь, которую когда-то оказали ему. Он сам был спасательным кругом, подавляя все свои ужасные черты. Они всплывали в его речи чаще, чем ему хотелось бы, проявлялись наедине с собой, и он всë бы сделал, чтобы искоренить эту скверну из себя полностью. — Давай, реаниматолог мой, пошли спать. Я защищу тебя от всех, кто тебя обидел. Абрам нехотя отстранился, с силой вытирая лицо. Он всë ещë сильно кривился, но взял Леверетта за руку, чтобы не потерять себя. Не потеряться в собственных мыслях и в собственном разочаровании. Повëл его в комнату мимо проклятой гостиной, где во всю голосил Алексей. Абраму от этого стало только больнее, у него снова потекли слëзы. Леверетт успел только крикнуть "Мы в комнату!" и унëсся с Абрамом наверх. Оба упали на кровать — Абрам на ней сразу сжался, обнимая себя за ноги. Леверетт лëг рядом, тут же прижимая его к себе. — Почему меня так сильно ненавидят люди, я же... Я же ничего не сделал... Почему, блять, меня считают мразью..? — Ты всегда делал только хорошее, Ласточка. Хорошо звучит. Ласточки означают любовь и воскрешение. Абраму это прекрасно подходит. Он и правда ласточка — в его сердце бесконечная любовь ко всему живому и он готов дарить еë всем, кто в этом нуждается. Он перерождается с каждой новой травмой снова, вставая с самого дна. Снова поднимается на ноги, как бы ему не было тяжело.