ДУРНАЯ КРОВЬ!

— Привет мам, я уже дома. Ну, гуляю тут, по Питеру… Нет, я сегодня на учëбу не ходил. Дача? Дача прекрасно, там тëтя Вера столько мне надавала, половину подвала упаковала и отправила в Питер. Да, говорила, что ты ей должна извинительное вино и торт. Я столько ей рассказал… Может, приедешь как-нибудь к ней в гости? Абрам бездумно ходил по Питеру вот уже третий час. У Леверетта, наверное, сейчас были занятия в спортивной школе, шли уже как два часа. Рома, наверное, уже как два часа назад вернулся в квартиру. А Абрам решил ещë немного побыть в одиночестве, проведя половину понедельника на даче. Он только сейчас, в семь вечера, наконец отключил режим полëта, обнаруживая на телефоне сто пятьдесят пропущенных от Леверетта, тридцать от мамы, десять от Ромы и самые страшные три от заведующего. Все изрядно побеспокоились о нëм за эти четыре дня, а он даже не думал ни о ком. У него не было вины, просто облегчение от того, что он сам себя оставил в покое. Сейчас главное отзвониться единственному человеку, который знал о его местоположении, рассказать об их общих воспоминаниях и немного поругать. — Скорее всего, всю семью захвачу и махнëм на дачу на выходных. У тебя же есть дубликат ключей, можешь дать? — Нет, не думаю, что это будет хорошей идеей… Я хочу, чтобы резиденция осталась только моей. Не хочу туда никого пускать. — О, я поняла. У меня тоже есть дача в Абхазии, куда я никого не пускаю, даже маму. Да, оставлю этот кусочек детства тебе. Обещаю, что никто не узнает, где она находится. Так что там тëтя Вера говорила? — Тëтя Вера говорила, что злится на тебя. Она очень недовольна тем, что ты вот так еë кинула и уже третий год даже не поздравляешь еë с днëм рождения. Но она передала бутылку домашнего вина тебе… Сказала, что примет меня в следующий раз за порог только если увидит от тебя хотя бы привет. — Бутылку вина? — Тебя только это заинтересовало? Ма-ам… Она мне вообще передала три банки солений, четыре банки варенья, три двухлитровых бутылки вина и… Господи, этого, там ещë винный продукт из еживики. Йогуртов домашних дала, впарила три, три! Торта, печенье с шоколадом и целый пакет имбирного печенья. Сыра тоже дохрена… И бастурму. Я еле утащил всë из этой глуши! Но я всë в одно рыло уничтожу. — Не только это. Просто она всегда передавала что-то, но немного, а тут вообще… Извиняться перед ней буду, естественно. А ты вообще как это всë донëс? Чего носом шмыгаешь? — С трудом, там килограмм тридцать, не меньше. Носом шмыгаю, потому что в озеро свалился… Лиса испугала, пока я в прострации был, пришлось поплавать. — Абрам смотрел на один из питерских каналов, оперевшись на парапет. Он никуда, совсем никуда не спешил. Домой не хотелось. Хотелось только максимально оттянуть момент встречи и побыть наедине с собой подольше. Ну, и с мамой, конечно. Ей Абрам всë расскажет. — Кошмар какой, прямо как когда ты маленьким был. Совсем не меняешься, всë ещë их боишься? — Не боюсь, просто… Отвлëкся, вокруг тишина и я крик слышу. Ну конечно я испугался. Не знаю, все оставшиеся два дня с соплями и кашлем просидел… Абрам так долго гулял по Петербургу, что город накрыла ночь. Везде зажглись фонари, озаряя все улочки, по городу гуляли влюблëнные парочки и жизнь здесь кипела. Абрам снова в родном Питере, где спать нельзя. Где нельзя смотреть часами на воду, потому что каждый час расписан по минутам. Здесь совсем другой ход жизни, и Абрам, наверное, ещë долго будет привыкать к такому быстрому ритму. За четыре дня он привык никуда не спешить и ни о чëм не думать, а теперь нужно бежать куда-то. Снова. И домой тоже, потому что за несколько часов на улице он изрядно замëрз. Теперь точно заболеет. Абрам не сбрасывал трубку вообще, активно рассказывая о своëм диалоге с соседкой, о внезапной уборке и спокойствии, царящем на родной даче. Всë рассказал, пока поднимался по лестнице в подъезде, снимал за порогом куртку и обувь, чтобы никого не спугнуть своим приходом. Только после этого он вставил ключ, максимально тихо попытался провернуть его в скважине и прошмыгнул в дом, закрывая дверь на щеколду. — Да, мам, в общем извиняйся теперь перед тëтей Верой и дядей Сëмой долго, это надо. Ладно, сейчас буду этих ругать, потому что они.. — Абрам прошëл в гостиную, осматривая с интересом троицу, которая увлечëнно смотрела какой-то фильм. На экране два мужика страстно трахались и стонали от накатывающего оргазма. Кажется, без Абрама все тупеют. — Ага, порно тут какое-то смотрят, ещë и вместе с Никой. Ладно, всë, целую, пока. Абрам отключил трубку под тремя внимательными парами глаз. Молчание между ними продолжалось долго, пока первым не среагировал Леверетт — он резко поднялся с дивана и подлетел к парню, вжимаясь в него с объятиями со всей силы. Леверетт возмущëнно ругался на него, чуть ли не кричал. В его тоне было столько злости и обиды, что у Абрама сердце защемило. — Придурок, кто так делает вообще?! Мог бы предупредить, я тут чуть ли коней не двинул, когда понял, что ты мне не отвечаешь! — Ну тише, радость моя, тише. Я тут, со мной всë хорошо. Почти. Апчхи! — Блять, убью тебя, подонок. Не отпущу нахер, хоть что делай. — Так злился его любимый Леверетт, так за него переживал, что даже обижаться на него не хотелось за крики. Они были полностью заслуженными. — Ну всë, спокойнее. Убьëшь меня сейчас. А-апчхи! Господи… — Он шмыгнул носом, обмякнув в объятиях. Леверетт держал до того крепко, что было больно. Абрам не злится — понимает, что сделал неправильно и за него просто сильно беспокоятся. Леверетт уткнулся ему в плечо. Через несколько секунд Абрам услышал совсем тихий всхлип. У него сердце замерло от осознания, что его Леверетт так сильно паниковал из-за внезапного исчезновения, что злился, но так зверски скучал и не знал, куда ему деться. — Всë, всë, тише, Леверетт. Я дома, счастливый и радостный. — Где ты был, придурок? — Голос дрожал. Абрам взял инициативу на себя, удерживая руками такого уязвимого Леверетта, который грозился свалиться в любой момент от отчаяния. — В глуши, среди волков, в шалаше из веток… — …Я сейчас серьëзно спрашиваю, где ты был? — Даже не пошутишь. На даче. — Абрам шмыгнул носом, вспоминая озеро и свою резиденцию, с которой не поделится ни с кем. Хорошо там было, спокойно так, и тихо… — Какая, блять, дача? Какая, нахуй, дача? Ты конченный? — …Я пока ещë не совсем с катушек слетел. Леверетт, спокойнее. Да, дача, о которой я вспомнил вот только… — Когда решил так по-скотски свалить, да? — Да. — Вслух пришлось признать правду. Он и правда плохо поступил и, хоть чувство вины гложило где-то внутри, он совершенно не сожалел о своëм поступке. Что сделано, то сделано. — Ты от меня отлипнешь, или я так с тобой и пойду чай с тортом гонять? — Абрам попытался немного отодвинуть от себя парня, но тот только крепче вцепился в его спину. Бесполезно. — Какой торт. — Обычный. Ты ими ещë всю неделю питаться будешь. В холодильник вообще не заглядывал? — Нет, конечно… Даже есть из-за тебя не могу. Леверетт обвинял его буквально во всëм, от чего хорошо отдохнувший парень совсем не расстраивался. Наоборот, его это так дико веселило, что хотелось ещë больше бесить и слушать от него тонну оскорблений. — Ну не злись, не злись. Я всë обязательно расскажу, когда… Когда… А-апчхи! Да боже, надо температуру померять… Когда ты спокойно начнëшь думать. — Абрам шумно шмыгал носом от насморка, пока Леверетт шмыгал носом от слëз. Он ни в какую не хотел двигаться ни на миллиметр, не хотел отставать от Абрама совсем, готовый простоять вот так хоть несколько часов. Он дико соскучился по Абраму. И только сейчас он заметил, что у его любимого хромает здоровье. — Ты заболел? — Я надеюсь, что нет. Леверетт, серьëзно, пошли сделаем чай. Я очень замëрз. Только это смогло хоть немного его отрезвить и он с какой-то тоской совсем немного отодвинулся, держа Абрама за плечи. Он поцеловал его, вжимаясь губами в губы Абрама. Вложил в этот поцелуй всю свою тоску и отчаяние. Так соскучился так… Так переживал, чтобы с Абрамом ничего не случилось. Абрам не собирался его отпускать — взял за руку и повëл на кухню, одной рукой делая целых четыре кружки чая. Молчал, но с улыбкой, довольный, что он снова дома. Не в тишине, а в полном шуме и целой пурге эмоций такого нежного Леверетта. Он, конечно, сожалел, что даже не сумел предупредить, но в момент отъезда как-то даже мысли в голову об это не пришло, а потом он включил режим полëта. Абрам достал одной рукой на половину съеденный торт из холодильника и попросил Леверетта помочь открыть коробку. Показался аккуратный домашний десерт, украшенный свежими ягодами и безумно вкусной помадкой. Одной рукой Абрам разрезал торт на четыре части и в блюдца отложил каждому по кусочку, чтобы затем отнести к телевизору. Не отвлекать же посреди фильма со своими рассказами. Четыре чая с десертом стояли на столе, осталось только перенести их к дивану, что и делали оба парня. Леверетт от тоски, походу, чуть ли не уронил одну из кружек и ему тут же словесно влетело за это от Абрама. Он, конечно, ругался в шутку, потому что негативить не хотелось. На мраморную поверхность опустилась посуда. Ника тут же отломила кусочек шоколадного торта и отправила его в рот, расплываясь по дивану. — Гофподи, это так фкуфно, откуда этот федевр? — Передали, ешь. — Абрам уставился в экран, на котором два парня всë ещë дрочили друг другу. Хлебнул чай. Он, конечно, сразу узнал сериал, который смотрели ребята. Эту идею, определëнно, предложил Леверетт. Абрам проглотил жидкость и немного наклонился к уже изрядно исстрадавшемуся парню, как бы невзначай интересуясь, кто предложил показать этот шедевр кинематографа ребëнку. Мысленно отметил, что сам он посмотрел его примерно в таком же возрасте, но захотелось состроить из себя ответственного взрослого. — Лëва, а чья идея была смотреть эм… Это? — Это Леверетт предложил. — Рома подгадил. Леверетт как-то убийственно посмотрел на него, на что друг приторно сладко обернулся, показывая язык. — Ну конечно, видимо школу решил вспомнить. — В одиннадцатом классе Абрам от нечего делать решил пересмотреть сериал именно с ним. Конечно, Леверетт не выдержал и первой серии, срываясь на Абрама с диким стояком. Именно тогда они решили внезапно попробовать новое развлечение, которое Абраму не понравилось от слова совсем и он въехал Леверетту по лицу локтем. Кровь тогда хлестала из носа боже упаси, но об этом парень не жалел до сих пор. Его парень получил всë заслуженно. — Если ты мне опять врежешь, то я врежу тебе в ответ. — Как-то слишком боязливо на него покосился Леверетт, затем пряча лицо за кружкой. Что-то в этот раз получать по лицу не хотелось. Абрам ухватил этот взгляд и совсем тихо засмеялся, опустив руку на его плечо. — Да не бойся, бить буду только если полезешь. — Снова пришлось перевести взгляд на экран и увидеть ту же самую картину. Парни-геи по ту сторону никак не могли успокоиться. — Господи, они закончат когда-нибудь? — Абрам, почему Лëва смотрит такие странные… Сериалы. Я третьей лишней себя чувствую. — Ника пыталась отворачиваться, смотря в глаза всем, лишь бы только не в телевизор. Для неë такие фильмы, походу, были настоящим шоком, а сериалу, между прочим, уже лет десять. М-да, в первый раз просмотра Абрам чувствовал себя примерно также, как и Вероника. — Фетишист потому что. — Так, это вообще ты мне показал. — Абрам промолчал, не в силах ничего ответить. Он отломил кусок торта и закинул в рот, отвлекаясь на шоколадный вкус. Партнëры на экране наконец закончили и успешно разбежались по своим комнатам. Сцена переключилась. Слава богу. Теперь они вышли друг напротив друга на поле как настоящие враги, как будто прошлой ночью ничего между ними не случилось. Леверетт где-то сбоку наконец соизволил попробовать торт и от восторга, насколько он был вкусным, уложил голову на плечо Абрама. — Господи, это шедевр! Кто готовил? — Потом расскажу, смотри серию. Ого, какие секси… — Абра-ам… Через двадцать минут, ещë одну постельную сцену и матч, одну кружку чая и новый кусок торта серия с горем пополам была просмотрена. Теперь можно было нормально поговорить о том, что случилось с Абрамом, где он был, почему болеет и откуда торт. Три торта, если быть точнее. — Так, меня интересует одно: кто готовил этот гастрономический шедевр? — Нику, кажется, только торт и заинтересовал. Сразу после начала титров она перекрестилась, заедая весь шок десертом, а потом поставила серию на паузу, оборачиваясь к экрану. — Любимая тëтушка. Или еë личный повар, не знаю. — В смысле? Ты был у тëти Лауры? — Ника охреневше хлопала глазами с открытым ртом. Видимо была в шоке, что Абрам еë, во-первых, близко знает, а во-вторых, был всего лишь в соседней столице, по еë предположениям. Ага, если бы. — …А, это ж мама знает. Не у тëти Лауры, я с ней не общаюсь. «Тëтушка» — это соседка. — Так нахер, ты был, блять, в соседней квартире или что? Тут уже Леверетт смотрел на Абрама, как на идиота. Сразу подумал, что Абрам был так близко к нему, уже сомневаясь в собственной адекватности. Ну не мог же он на протяжении четырëх дней не заметить, что он всë ещë живëт с ним в одном доме. Абрам в ответ смотрел на него, как на умалишëнного, раскинув руки в стороны. — Ты идиот? Я полчаса назад сказал, что я был на даче. Если ты не понимаешь слова «дача», то я был в своей резиденции за городом, в полной глуши. — Теперь уже я вообще ничего не понимаю. Ты был на даче, по твоим же словам в глуши, но каким-то образом там оказалась соседка, которая задарила тебя тортами. — Рома и правда пытался переварить эту информацию, но пересказ Абрама был настолько обрывистым и состоящим из полуфраз, что собрать их в единое целое было дико тяжело. — …Да вы конченные, что ли… — Это ты конченный, где ты был? — Короче, дача находится в пизде, но там есть соседи, теперь поняли? — А чë за любимая тëтушка такая, если это просто соседка…? — Леверетт искренне не понимал всего. Под цоканье Абрама он почувствовал себя настоящим идиотом, но не уточнить эту деталь было невозможно. — Потому что я на еë участке половину детства провëл. Вторую половину я проводил на своëм участке-е… Апчхи! Боже… — О, я поняла! Кстати, а почему мама должна извиняться перед кем-то..? — Ну хоть кто-то в этом доме не тупой. Потому что она забыла о своей лучшей подружке, с которой каждый день гоняла вино, а потом свалила. — Какое-то время была полная тишина. Кажется, каждый осознавал для себя что-то новое из жизни близких людей. Леверетт резко уронил голову в руки со страдальческим лицом и как-то обиженно взвыл. — Блять, надо было позвонить первым делом Гара-ам… Боже, какой я тупой, она бы мне сразу всë сказала! — Мечтай, она мне дала слово, что не расскажет никому. Я уверен, что эти тридцать пропущенных от неë были для вида. — Абрам приторно улыбнулся, смеясь про себя над парнем. Вот идиот наивный, конечно. Да чтобы мама и выдать их общий секрет? Никогда. — …Блять, она ж ещë и звонила обеспокоенно тебе тогда… Актриса. Абрам, ты полный придурок! — Леверетт со всей силы влепил ему оплеуху по плечу. Перед глазами пробежали звëзды. — Ты можешь не бить меня, пожалуйста? И без тебя башка раскалывается… Апчхи! Какой это чих, тридцать пятый? Абрам уже сам догадался, что сильно заболел, но до градусника так и не дошëл, уже прикидывая свою температуру в уме. Получилось примерно тридцать семь и шесть, потому что всë тело ломало, голова болела и даже горячий чай не помогал. Хорошо поплавал, ничего не скажешь. Блядские лисы. — Абрам, там точно тепло было? А то ты чë-то… Вообще не айс. — Рома как бы невзначай поинтересовался, потому что сразу заметил состояние друга. Ну конечно, врач, и не заметить болезнь? Что-то из мира фантастики. — Да я в озере решил поплавать. Преимущественно ночью в ветер. — Абрам вообще-то хотел пошутить, но у него был слишком серьëзный для шутки тон и еë никто не понял. Леверетт в буквальном смысле воспринял еë, мол, Абрам настолько тупой, что нырял в воду в апреле, в самую холодину. — Как можно быть таким придурком вообще, боже? За что мне это… Ты не знаешь, что в апреле холодно или что? — Он повернул Абрама за плечи к себе, ругался ему в лицо, сильно переживая в мыслях за его состояние. А если бронхит, пневмония? — Спокойнее будь. Меня лиса напугала лаем и я свалился в озеро. Ты думаешь, я настолько долбаëб, чтобы… — Да кто тебя знает вообще, может, крышу совсем снесло от радости… Мудак. — Ну не злись так, радость моя. — Мне вот просто интересно, что можно делать за городом без интернета? Чë ты там делал целых четыре с лишним дня? — Рома хлебнул чай и с неприкрытым интересом вперился в Абрама, который уже отвлëкся на то, чтобы скинуть фотографии маме. — Да много что. Сидел у озера, слушал музыку, убирал хоромы, ходил в гости… Просто деградировал и втыкал в окно? —Леверетт внимательно смотрел в телефон Абрама, пока тот выбирал, какие фотографии можно скинуть. Конечно, первой будет фотка полностью заполненного пылью дома, вторая с озером, третья та, где Абрам, измазанный грязью, дует губы со смешным лицом. Конечно, фотка с тëтей Верой и дядей Сëмой на память, фотка всех гостинцев, фотка лисы, пробегающей мимо… — Нихуя себе местечко. Свозишь? — Не, это моя дача, много хочешь. Ника, кстати, ты знала, что у мамы есть дача в Абхазии, куда она никого не пускает? Даже бабушку. — В смысле? Так это была не командировка в Сухум..? Мой мир уничтожен. — Ника с грустной мордашкой расплылась по дивану, начиная жаловаться на маму. Пусть мучается. Абрам хмыкнул, пересылая все выбранные фотки контакту «ГЛАВКОМ». Мама тут же зашла в сеть, просматривая по-долгу каждую фотографию и только спустя минут пять ответила: GaramKuzn: Ой какое счастье на экране! Сияешь, сына) GaramKuzn: А как дача изменилась, вообще! Верусик вон счастливая тоже какая GaramKuzn: Сëмка вообще не изменился, такой же суровый дядька GaramKuzn: Как там Лëва? Не сильно злился на то, что ты уехал? …Ну так, сейчас сидит и дуется на его, Абрама, диалог с мамой. Мол, она ничего не сказала, молчала как партизанка, а теперь так мило с ним болтает, фотограыфии рассматривает. NoStore: Да вот тут матом меня кроет я не обижаюсь, заслужил, ахаха NoStore: Я ещë на дачу хочу, когда там майские? NoStore: Я уже скучаю по тëте Вере((( GaramKuzn: Я, наверное, на следующих выходных к ней поеду, со мной хочешь? NoStore: ХОЧУ. ХОЧУХОЧУХОЧУХОЧУ. — Не поедешь никуда, я перегрызу тебе глотку сначала, а потом мне сосать будешь в качестве извинения. Извинитесь, это что. Абрам даже не мог подобрать слов, начал давиться воздухом, а потом, успокоившись, открывал и закрывал рот. Закончили упражнение. Ника с Ромой охреневше смотрели в сторону парней, оба с открытыми ртами. Ника даже дышать перестала. — …Леверетт, мне кажется, мы немного не в той обстановке. — Потому что нехуй такой мразотой быть. Кинул меня, ничего не сказал, ещë и возмущается. Я тут чуть ли не помер без тебя! — Ты можешь успокоиться? Пожалуйста. Посмотри на меня, — Абрам попытался взять лицо Леверетта в свои ладони, но он упирался и только больше отворачивал голову. Через пару попыток побыть обиженным человеком он всë-таки сдался и позволил себе посмотреть в уставшие, но светящиеся глаза Абрама. Утонул в них с головой. Больше не хотелось на него злиться. — Я радостный от того, что наконец перезагрузился. Счастливый, мне больше не стыдно смотреть тебе в глаза. Прости, правда, что вот так уехал и даже не предупредил. Я правда сожалею, я мог бы поступить по-другому, но уже ничего не изменить. Не злись на меня, пожалуйста, прошу. Прости. Леверетт молча поцеловал его. Не сказал «прощаю», но этот поцелуй был знаком, что он больше на него не обижается. Он простил его, больше не опустит от себя, но, если Абрам попросит, то обязательно отправит его на заслуженный отдых в одиночестве. По крайней мере не допустит такой ситуации, что Абраму перед ним станет настолько стыдно, что он сбежит. Повторять такое опасно. — Ну всë, спокойно. На, смотри на моë красивое ебало. — Абрам кинул в Леверетта свой телефон и отвлëкся на Рому, у которого вообще надо было спросить, почему его Леверетт пребывает в такой дичайшей панике. Леверетт открыл телефон, зашëл в галерею и, немного пролистнув ленту, открыл первую фотографию. Начало маленького путешествия. Все видео, которые Абрам успел записать, Леверетт смотрел от начала и до конца. Смотрел, как его парень бесится под песни с тряпкой в руках, как наводит чай в одиноком огромном доме, ставит камеру на уютном причале в сумерках и смотрит часами на воду. Особо длинные видео он быстро перематывал, надеясь, что в конце что-то было, но единственным таким было видео, записанное в пятницу вечером. На нëм Абрам сидел на причале без кружки, упëрся руками в край досок и поникше смотрел на водную гладь. В полной тишине раздался истеричный вскрик прямо рядом с камерой. На следующем кадре было видно, как Абрам испугался и от страха сиганул в воду, моментально пытаясь выкарабкаться, но доски, намоченные водой, не поддавались. Абрам немного обплыл причал и такой красивый, но жутко мокрый и продрогший, на более мелком уровне воды, наконец выбрался. Он откашливался водой и глубоко вдыхал свежий воздух, который успел забыть за эти несколько секунд. С тихим «всë, домой» он встал с поверхности и ушëл. Потом, через минуту, вернулся и забрал телефон, зачесав мокрые волосы назад. Какой дико красивый… И больной, видимо, на голову. В целом, частично правда. Со всеми его проблемами прошлого не удивительно, что он так безбашенно поступает и совсем себя не бережëт. Не бережëт, потому что следующие два дня состояли из видео с тем же озером, а Абрам всë равно сидел на причале и переодически чихал и кашлял. Последние фотографии — его фотки с соседкой и еë мужем, на которых Абрам светился от счастья. Миллион гостинцев, которые ему передали. Последнее — фото дома. Наверное, Абрам сделал его, когда уходил. В последний раз закрывал калитку и прощался с этим местом на неопределëнный срок. Хорошо там, наверное… Только вот Абрам туда никого не пустит. Никто не будет жить в этом доме кроме него. Это только его уголок, который не будет обитаемым до его приезда. Только Абрам приведëт его в порядок, сам всë уберëт, успокоится, если надо будет. Никого не подпустит даже к воротам своего счастья и будет наслаждаться им в одиночку. Леверетта и правда интересовало, как жил Абрам до октября. Из всех брошенных фраз, крошечных диалогов, образ складывался весьма отшельнический. Он общался с кем-то только в пределах больницы, дальше — наедине с собой и своими мыслями. Ни с кем не переписывался просто между делом, постоянно учился и… Всë. Никаких тусовок, никаких парней или чего-то подобного. Абрам вообще-то всегда таким был, даже в школе — с ним не пообщаешься просто так. Писать по делу можно, дальше он просто не станет отвечать. В школе он гулял только с Надей, только за ней таскался по всем тусовкам, которые устраивал Леверетт. На них он чаще всего сидел, делая уроки и изредка переговаривался с подругой. В сторону друзей Леверетта он даже не смотрел, предпочитая каждого игнорировать, максимум — удостоить осуждающим взглядом и уткнуться в листок. Странно было, что с подобной отстранëнностью к нему тянутся люди. Почему-то заваливают его личные сообщения просьбами встретиться, вопросами в духе "как дела?", которые всегда оставались непрочитанными. Абрам не особо горел желанием получать столько внимания в сторону своей персоны, но его просьбы так и не были услышаны. Хотя он, в общем-то, и не просил — в школе всегда делал вид, что он рад со всеми общаться, клеил всех девочек и чуть ли с учителями не флиртовал. Хотя это и было до того, как они начали встречаться и всего единожды Абрам поделился тем, что ему не особо нравится делать вид, что он такой активный и общительный. Он больше тишину любит. В одиннадцатом классе он по собственному желанию (и мольбам учителей) стал президентом школы, решал абсолютно все вопросы, с которыми к нему обращались. Всегда делал всë для всех, был поддержкой для каждого в школе, кто нуждался в его помощи. Все учителя тянулись к нему, только чтобы он успокоил класс, сделал хорошее мероприятие и предложил интересную идею. Тогда Абрам был полностью вымотан, но так счастлив, что полезен, что даже согласился быть в центре внимания. И всë равно приходя со школы отключал телефон до следующего утра, чтобы никто его не беспокоил. Самый ответственный, самый лучший, самый любимый всеми человек, а всë равно так позорно сбежал, блокируя абсолютно всех после выпускного. Кажется, до Леверетта он вполне был не против быть одиночкой. Он быстро подстраивался под ситуацию и ни на что не жаловался. Даже на нарушение личных границ не пожаловался, хотя в первое время совместного проживания не говорил с Левереттом вообще. По нему было видно, что ему нелегко свыкнуться, что он теперь живëт не один, но он не проронил и слова по этому поводу. Постепенно привык. Видимо, случай в среду и правда пробил всë его возмущение и он просто сбежал, чтобы немного прийти в себя. Абраму и правда нужно одиночество, без него он — ничто. Если ему так проще, то пусть сбегает столько, сколько хочет. Всë равно потом вернëтся, потому что привык, что рядом с ним кто-то есть. Такой нежный, уязвимый Абрам всегда оказывается устрашающе сильным. Настолько, что Леверетт его часто не вывозит. Он бы сам предпочëл сбежать, только чтобы передохнуть от этого чертовски сильного человека рядом с собой. Не потому что в Абраме что-то не так, а потому что сам понимает, что он рядом с ним очень слаб. ☆☆☆ Всё-таки Абрам сумасшедший развратник. Леверетт в этом лично убедился, когда такой невинный парень, который стыдился собственных желаний всего несколько дней назад, запустил руки в его штаны. Вечером все разбежались по своим постелям и, вроде как, уже и спать легли, но как только выключился свет, а Абрам обнял Леверетта за спину, вокруг что-то изменилось. Воздуха с каждой секундой хватало всë меньше, в комнате становилось жарче, а дыхание Абрама становилось всë ближе к уху. Леверетт почувствовал, как кое-чья рука проводит по его прессу пальцами, гладит незаметно, а потом спускается всë ниже. Задевает кожу под тканью нижнего белья, игриво дразнит все нежные участки, чтобы взбудоражить чувства внутри. Абрам поцеловал его в шею, оставил засос, пока Леверетт выгибался навстречу… Или пытался выбраться из его объятий — неизвестно, но когда приличных размеров рука вдруг коснулась его члена, он уже не мог перестать стонать. Сначала совсем тихо пытался сдерживаться, кусал пальцы, чтобы хоть как-то заглушить похабные звуки, а потом Абрам нагло ворвался своими пальцами в его рот. Тогда уже никто не мог остановиться. Абрам заставлять кончать Леверетта и слушать его стоны, а Леверетт стонать с забитым ртом. Хуже стало, когда ему на ухо начали хрипло смеяться и ещë больше раззадоривать нахлынувшее возбуждение. — Какой же ты неприлично красивый, когда стонешь. — Абрам совсем нежно докоснулся губами до чувствительной кожи на шее и задел носом раскрасневшееся ухо. Он с таким лютым удовольствием слушал стоны, когда Леверетт выгнулся и кончил ему в руку. Ему очень даже понравилось вот так смущать любимого, докасаться до него, но не так, как будто он снизу. Сегодня он вëл эту игру и так был доволен тем, что может управлять чужим удовлетворением как ему захочется. Леверетт обмяк на постели, немного развернувшись корпусом к Абраму. Он не мог ничего сказать из-за пальцев во рту но активно пытался — получалось только мычать. Абрам наконец убрал пальцы, целуя Леверетта в губы. —Что такое, радость моя? Не понравилось? — Понравилось… Боже, убери руку… — Абрам снова провëл по члену ладонью, задевая совсем нежную головку пальцами. Леверетт в ответ на это совсем тихо застонал. — Я сейчас опять кончу… Абра-а-ахм..! Ему в ответ на это только прилетела довольная улыбка. Абрам даже не собирался останавливаться, доводя Леверетта до оргазма во второй раз. Леверетт под ним уже дрожал и активно, вперемешку со стонами, глотал воздух, которого вокруг них стало намного меньше. От второго раза он пребывал в каком-то экстазе и это чувство стало только крепче, когда Абрам повернул его лицо к себе, прижался губами к открытому рту и проник внутрь, проезжаясь языком по нëбу. Всë ещë не убирал горячую руку с пульсирующей головки, что дико, просто сумасшедше сводило все части тела, включая мысли. В голове всë поплыло от ощущения, что Абрам полностью накрыл его и присвоил себе всë тело, трепетно отвечающее на каждое его касание. — Что… Что на тебя нашло? — Абрам поцеловал его в щëку, провëл рукой по волосам. Он толком не видел Леверетта, но так был доволен представлять, насколько красным он мог бы быть. Каким развратно-красивым после двух оргазмов подряд… — Хочу извиниться перед тобой за своë отсутствие. — Первое, что в голову пришло. На самом деле ему просто захотелось подрочить Леверетту и посмотреть на его реакцию, которой он был целиком и полностью доволен. Он наконец достал свою руку из-под белья и, приподнявшись немного на локтях, поцеловал Леверетта в лоб. — Прости, Чудо, что ушëл. — Нет, нет… Что ты, всë нормально. Я пойду… Пойду эм… В ванную. — По тону было понятно — он дико смущается. Леверетт встал с кровати и унëсся на ослабевших ногах в другую комнату. Ему было дико стыдно за свои стоны и слишком быстрые оргазмы. Абрам на это только тихо посмеялся и встал за ним, чтобы помыть руки, испачканные спермой. В ванной горел свет, Леверетт стоял под душем и смывал с себя всë возбуждение. Через стеклянную дверь заметил Абрама, который как ни в чëм не бывало намыливал руки с широкой улыбкой. Он обернулся совсем немного, улавливая внимательный стыдливый взгляд на себе и насмешливо подмигнул, затем разворачиваясь в сторону выхода. От этого Леверетт только больше смутился, надрачивая собственный член в одиночестве. Его так дико возбуждал Абрам, что невозможно было остановиться кончать. Сегодня он понял Абрама — что это такое, когда долго не занимался сексом, но кто-то доводит тебя настолько, что не можешь сказать себе «стоп». Кончаешь раз за разом, хотя уже нет сил. Довольно странные ощущения — чувствуешь себя адски грязным, но тебе это нравится. Нравится этот позор, что готов вытворять все самые грязные вещи хоть при третьем лишнем. Абрам, пока лежал в одиночестве, просто втыкал в потолок без единой мысли. Когда он понял, что Леверетта что-то слишком долго нет, пришлось встать и заглянуть в ванную совсем немного — оттуда, вперемешку с шумом воды, слышались тихие стоны. Абрам глянул одним глазом и тут же закрыл дверь с охреневшим лицом, сбегая в комнату. К этому он готов не был. Он же только довëл Леверетта два раза, а ему… Ему мало и он не может попросить ещë, поэтому удовлетворяет себя самостоятельно, при чëм по количеству выделений на стекле уже не один раз. Как реагировать? Абрам даже не мог представить, поэтому лëг обратно и закрыл глаза в надежде, что через две минуты отключится. Не получилось. Через какое-то время Леверетт, разгорячëнный душем и совсем уставший, лëг рядом, обняв Абрама. Он уткнулся ему в ключицу, совсем невесомо докоснулся губами до кожи и совсем скоро заснул. Хороший день, ничего не скажешь. Столько эмоций оба испытали за несколько часов — от злости до экстаза. Главное, что их не спалили. ☆☆☆ Утром все довольные и выспавшиеся проснулись рано. Естественно, вторник всë-таки. Всем то на учëбу, то на работу. Вчетвером в одно и тоже время собирались — завтракали в приятной тишине и редких фразах, брошенных друг другу. Абрам вëл диалог с Ромой по поводу каких-то очередных учебных моментов, проверял себя с помощью него на знание материала по предстоящему экзамену. С Левереттом только хитро переглядывался и спрашивал, что он тут делал во время его отсутствия и каким образом Вероника теперь живëт с ними. Та была такой радостной, что с улыбкой залипала в телефон и ни на что не реагировала, пока жевала тосты с лососем. Дома такой роскоши не было. Дома были сплошные каши, которые она терпеть не могла, и уже надоевшая яичница. У Абрама так хорошо, что даже уходить никому не хотелось — еда вкусная, вокруг просторно, красиво и тепло, никто не беспокоит вечными хождениями. Хозяин квартиры всегда спокоен и не лезет с какими-то претензиями, предпочитая общество своего партнëра и никого больше. Здесь спокойно ходят животные, играясь сами с собой. Иногда, конечно, просят ласки от своих хозяев и гостей, но в основном предпочитают общество друг друга. Роме тоже полюбилась эта квартира. Он бы с радостью обитал тут постоянно, на выходных зависал бы с Абрамом, учил бы вместе с ним весь материал к экзаменам и ел безумно вкусные кулинарные шедевры друга. Даже девушки с еë постоянными перепадами настроения не надо. Им, видимо, отдельно друг от друга лучше, потому что она, всë ещë обиженная на него, не хотела, чтобы он возвращался. Рома, в целом, не против, потому что возвращаться к своему дико неудобному матрасу, когда здесь есть кровать, больше похожая на облако, не хотелось. Ни на что не променяешь, поспав один раз. Ника полюбила квартиру с первого вечера, когда поняла, что два человека под боком не трогают еë, а если и трогают, то только чтобы вместе выпить чай или посмотреть фильм. Никто не лез с детскими криками и просьбами успокоить мелких, не было никаких родителей, дëргающих еë по поводу и без. Леверетт вкусно кормил, Абрам вернулся с тортами, которые Ника видела только по праздникам. Любимый пëс был всегда пол боком, играясь с котом. Благодать, короче говоря. Всем полюбилась квартира Абрама, буквально запала в душу каждому так, что расставаться с ней не хотелось. Здесь царило спокойствие, изредка прерываемое смехом и лëгкими тревогами, которые быстро забывались под тонной тишины и хорошей атмосферы. Наверное, в ней было так хорошо, потому что еë хозяин и сам был спокойным человеком. Сам был с лëгкими перепадами настроения, которые никого не раздражали. Какой хозяин, такая и квартира, в общем-то. Абрам сделал еë настолько уютной для себя, что она и другим дико нравилась. Он возвращался в неë так, как будто ничего в ней такого не было, потому что после ремонта уже привык к ней, да и до него жил здесь всю жизнь. Зато другим ещë в прихожей становилось так хорошо на душе, что случался прилив сил. И учиться хотелось, и поговорить с владельцем квартиры, попросить Абрама разобрать непонятный материал, пошутить по-тупому, не боясь быть осуждëнным. GaramKuzn: Ника, когда ты уже домой? GaramKuzn: Не нагружай Абрама GaramKuzn: И нам твоя помощь нужна, сами еле справляемся с папой — Абрам, я тебя нагружаю тем, что я тут… С вами? — Абрам хлебнул чай из кружки и посмотрел на сестру, как на идиотку. С чего это она такие вопросы задаëт? — Да живи сколько хочешь, мне вообще до лампочки. Кстати, Рома, к тебе это тоже относится. Хоть вечность тут живите. Оба гостя с приятной радостью и неловкими улыбками сказали «спасибо» практически одновременно, затем запивая это глотком кофе. Так на душе тепло стало, что хозяин квартиры принимает их безвозмездно, разрешает здесь быть столько, сколько им понадобится. Рома пусть не задумывается об оплате жилья и еде, а Ника наконец отдыхает от бесконечной беготни из-за младших. Nikusha: Абрам сказал, что ему без разницы — С чего вопрос, кстати? — Да мама блин… — Вероника только хотела сказать, что родительница недовольна еë отсутствием, но Абрам быстро еë перебил. — Передай ей, что ты не вернëшься, пока не она не разберëтся со всеми своими взрослыми обязанностями в виде воспитания детей. Хоть передохнëт ребëнок… — Спасибо… — Она опять улыбнулась, строча сообщение маме. Nikusha: А ещë он сказал, что я не вернусь, пока меня беспокоят мелкие GaramKuzn: Твоя мама Абрам или я? Я сказала, вечером домой — значит домой, хватит Nikusha: Нет, я у него буду. GaramN: Вечером тебя заберу. Если не получится, то заберëт тебя уже папа. Nikusha: Да не хочу я Nikusha: Абрам только за чтобы я у него жила Nikusha: Не вернусь и всë, отстань. «Контакт «Мамуля» заблокирован(-а)» Ну всë, теперь ещë папа скинет миллион сообщений с угрозами, что с ней будет, если она вечером не будет дома. Как обычно, ничего нового, отец никогда не обращался с ней так, как с младшими — всегда общался сурово, ругал часто и… Всë. С младшими он сюсюкался, игрался, смеялся, а с ней даже толком не общался. Среднестатистическая семья, даже говорить нечего. Она всегда чувствовала в своей семье себя лишней, как будто появилась в ней в качестве интерьера. На неë скидывали воспитание младших, обязанности по дому. Мама иногда строила из себя родителя, спрашивая, как дела в школе, а потом забывала о ней, прося снова поиграть с младшей сестрой после детского сада. Потом она увидела Абрама. Услышала, как мама постоянно о нëм говорит, начала недолюбливать из-за того, что какого-то левого парня мама вспоминает чаще, чем еë. Сильно ревновала и к младшим, и к внезапно появившемуся старшему, потому что больше в собственной семье о ней толком не задумывались. А потом и Леверетт, и сам Абрам рассказали ей о том, как на самом деле он жил и она начала ему сочувствовать, находя в нëм себя. Мама о нëм вообще не вспоминала никогда, на протяжении всей жизни спешила наконец отвязаться от него. Даже родила троих детей, чтобы не напоминать себе об ужасном прошлом. Абрам, несмотря на недолгое их общение, быстро принял еë, пусть и воспринимал скорее как друга, а не как сестру. Всë ещë не смирился с тем, что он не единственный ребëнок в семье, но Вероника из-за этого совсем не злилась. Наоборот — хуже ситуации Абрама не было ничего. Она отодвинула себя на второй план, обращаясь к старшему брату за помощью. Он понимал еë и принимал любую еë просьбу, периодически кидал деньги на прогулки с подругами. В какой-то степени заменил родителей, потому что интересовался ей чаще, чем они. Беспокоился о еë оценках, предлагал помочь, если она что-то не понимала и объяснял весь материал. К нему тянулись буквально все, потому что человека лучше не найдëшь. И с детьми ладит, и защитит, если нужно. Всегда за всем наблюдает, но без фанатизма. Наверное, отцом он бы был прекрасным. Самым внимательным и трепетно любящим. Если так посмотреть, то он и был отцом для Ники, для детей в отделении. Отдавал всего себя всем и сам от этого никогда не уставал. Какое-то чудо, а не человек. Вероника хотела бы быть таким же, как он, но не понимала, что делает не так. В школе на неë особо не обращают внимания, учителя постоянно ругают, не ставят в пример, несмотря на хорошие оценки. В семье всë ещë хуже. Как стать такой же, как Абрам? Она думала об этом, пока ехала в школу. Под боком друг Абрама, спереди — вторые родители, которые опять общаются между собой на тупые темы. Например, почему у Абрама такой странный вкус в музыке или на кого из них их питомцы подали бы в суд и почему. Наблюдать интересно, но непривычно, что рядом нет младшего брата, с которым можно поговорить на семейные темы. С Ромой-то она всего несколько дней знакома и даже как-то смотреть на него неловко. Он, конечно, интересный, Ника даже сама с ним общалась, когда Леверетт пребывал в панике, но сейчас даже не думала, чтобы говорить с ним о чëм-нибудь. Рома втыкал в телефон, что-то строчил сначала, снял в телеграм какой-то кружок с окружающей атмосферой, а потом начал листать ТикТок. — А ты знаешь, что у Абрама есть ТикТок? — Рома как-то странно посмотрел на неë, прошëлся взглядом сверху вниз и обратно, пожал плечами. — Ну да? Мы вместе туда снимаем. — Нет, не аккаунт больницы. — А какой тогда? — Рома тут же убрал телефон, полностью обернувшись к девочке корпусом. Она быстро открыла телефон, порылась там немного и показала ему личный аккаунт Абрама. Парень тут же начал копаться в поиске — Ника увидела, как он нажимает кнопку «подписаться» и начинает листать каждое видео друга с внимательным лицом. Последние видео были с его короткого отпуска — там он танцует, сходит с ума, пока убирается под музыку и смотрит часами на озеро. — Ого, вау. Абрам, а почему ты не рассказывал, что ведëшь ТикТок? Абрам помолчал немного, а потом с голосом «ну ты и идиот» сказал самую очевидную всем вещь, которую Рома почему-то не знал. — Вообще-то уже лет двенадцать. Ты просто никогда не спрашивал. — Тю, я виноват чи шо? Слыш, черкашня, не оговаривайся. — В машине стало как-то подозрительно тихо. Никто и слова не понял. — Выключи свой ростовский сленг, я ничего не понимаю. — О-о, вот оно, не вдупляет, что я ему гутарю… А такого гораздого всегда из себя строит! — Рома закатил глаза и откинулся на спинку сидения, продолжая листать ленту друга. — …Чë ты несëшь. — Абрам немного обернулся к водителю машины. — Леверетт, вот ты понимаешь что-то? По-моему он просто какой-то набор слов, которые сам придумал, сказал. — Какого хера ты вообще у меня это спрашиваешь? Я твой русский еле выучил со своими тэшками, бадлонами и прочей хернëй… — О, а ты с какой области? — Рома решил, что нашëл друга по разуму. Так сильно в жизни он, наверное, не ошибался никогда… — Я из Лондона. — Чë? — Рома, Лондон — это столица Великобритании, а не деревня на Камчатке. Он иностранец. — Абрам на пару с Левереттом заржали в голос, пока Рома всë пытался переварить. Леверетта можно было вычислить только по имени. Даже это особо его не выдавало — просто родители решили выпендриться. Акцента в его речи не было, он прекрасно знал культуру России. Каким образом он так идеально выучил язык, будучи англичанином и духовно немцем? — Хорошо акцент убрал, я даже сначала не въехал, что это ты. Фашист. — Спасибо, я старался. Россия-матушка приютила. —Леверетт подставил ладонь — Абрам уловил краем глаза и со всей силы треснул рукой, отбивая «пять». Хорошо сработались. Россия стала для обоих Родиной и всю жизнь Леверетта тянуло именно сюда. Тут он наконец обрëл покой, нашëл верных друзей и любящего парня. Россия и правда приютила его, взяла под своë крыло, подарила паспорт и билет в жизнь, которой в Лондоне не было бы. Она бы, по крайней мере, не была такой счастливой. Что сказать про Абрама? У него даже загранпаспорт появился только в двадцать три. Вообще-то ему было просто в падлу бегать с документами, но мысленно он причислял себя к патриотам своей страны. Он любил Россию, еë обычаи, обожал язык — иногда, как лингвист в прошлом, задумывался, что русский звучит чертовски красиво и никакой другой язык не сравнится с ним. Все обороты в языке были совершенными, диалекты и слова литературного языка такими, что слушать можно было бесконечно. Абрам и правда любил Россию и всë, что с ней связано. Но сейчас самое время подъебать своего парня и опозорить его перед всеми. — Я, если найду, то покажу его угарные видео со школы когда он с таким диким акцентом говорил, вы уржëтесь просто! — И ты там есть, смотри не опозорься. — Леверетт ткнул его куда-то вбок, засмеялся, а через минуту остановился у главного входа больницы. Ну всë, приехали. Абрам напоследок поцеловал Леверетта в щëку и вышел из машины. Привет, родная реанимация, давно не виделись. ☆☆☆ Вечером, как и было обещано, Абрам перерывал всю галерею, чтобы найти видео со школы. В процессе он сам удивился тому, как много у него было воспоминаний с того времени. Ему всегда казалось, что он совсем ничего не снимал в своей жизни. Но галерея буквально каждый день сверкала различными фотографиями Абрама то сначала в хирургичке, потом в халате, и в самом низу почти каждый день в форме. Столько моментов было снято на разные телефоны, в разное время, в разном состоянии, что Абрам пересматривал каждую фотку и видео, вспоминая, как хорошо тогда было. Как весело было беситься на перерывах в универе, как он ходил на тусовки Леверетта, как сходил с ума в школе. Каждый час его жизни был запечатлëн на снимках. Там он сияет, там он счастливый. Вообще-то по-хорошему нужно подготовиться к завтрашнему занятию по вождению, потому что накопилось уже целых четыре долга, но Абраму как-то без разницы. Он настолько погряз в чувстве ностальгии, что не смог оторваться от галереи. Самые интересные видео он покидал в отдельную папку и окинулся на кровати, утыкаясь в потолок. Хорошо тогда было… И весело, несмотря на пережитую депрессию. Абрам сам удивлялся тому, как быстро и легко он тогда выбрался из этого кошмара — буквально пол года и он уже ездит на скейте без мысли о том, как хочется умереть. Гуляет с Левереттом и совсем не боится его, хотя сразу после больницы узнал, почему друг связан с отцом и почему с ним опасно общаться. Отец тогда был связан с семьëй Леманнов, работал наëмным убийцей, чтобы устранять конкурентов. Увидел однажды, как Абрам гуляет с Левереттом как ни в чëм не бывало и решил устранить, чтобы собственный сын не мешался и не лез в дела семьи, а ещë просто потому что ненавидел его. Не получилось. У Абрама была железная защита за плечами. Он всë ещë задавался вопросом, почему отец никогда не зарекался о том, чтобы раскрыть все грязные дела Леманнов — ему это выгодно, он посадит всех и сам выйдет из тюрьмы. — Левере-етт. — Он как раз зашëл в комнату, уткнувшийся в телефон. Вообще ни на что не обращал внимания, пока Абрам не позвал его по имени. — Что? — Почему отец не рассказал всю правду о твоей семье? — Мама, как только узнала о случившемся, сказала Камилю, что убьëт его раньше, чем он откроет рот. Ему слишком дорога собственная жизнь, поэтому он не рискует. А чë? — Леверетт нахмурил брови и наконец посмотрел в сторону Абрама, который до этого момента даже не хотел говорить на тему отца. — Да интересно просто стало. Скинул бы всю ответственность на них и сам вышел на свободу… Не дай боже. — Ну да, не дай боже. А я всë равно родакам звякну, они тут же договорятся. — Рядом с Абрамом легла громадная туша. Кстати, почему Абрам за пять месяцев ни разу не слышал ничего про родителей Леверетта? Он аккуратно этим поинтересовался — в ответ услышал громкий недовольный вздох. — Ну они короче узнали, что я хочу остаться в Раше и сделали вид, что я изгой в семье. Мне похуй как-то, я по ним не скучаю. Всю жизнь похерили. — Да мы с тобой нелюбимые дети. — Ага, это точно. — Удивительно, как они похожи. Они сами периодически удивлялись сходствам в характерах и в жизни, становясь крепче с каждым новым открытием. — Кстати Авелина меня с Новым годом поздравляла, вяло в Англию звала, но я сказал «нет» и она, вроде как, отстала. — Боже, я о ней триста лет не слышал… Она чë, тоже с тобой не общается? — Не-а. Она ж по стопам родителей пошла. Это я собственное мнение имею. — Всë равно интервент. — Абрам хмыкнул, Леверетт заржал. Оба отбили «пять» и снова уставились в телефоны. Абрам открыл какую-то школьную фотографию — не ней их школьная четвëрка сидит в столовой и строит какие-то смешные лица в камеру. Тогда они все крепко дружили и даже не задумывались о том, как сильно помотает их будущее. От былого общения остались только отношения Абрама с Левереттом и еженедельные созвоны с Надей. Тогда ещë никто не знал, кем станет в будущем — были только предположения. Абрам всë ещë активно топил за то, чтобы быть режиссëром, но втихаря задумывался о медицине, Леверетт вообще хотел быть лингвистом, а Надя горела мечтой стать актрисой. Никто из них не стал тем, кем хотел. Главное, что никто не жалел о выбранных профессиях. Кстати, надо сценарий отправить Наде… Абрам отвлëкся на пересылку файла и, моментально получив реакцию на документ, обратно залез в галерею. — Смотри, это ты, пиздюк такой. — Ох пиздец, а чë я тут такой мелкий? — Какое-то отвращение проскочило на его лице. Леверетт как-то не хотел вспоминать, каким он был в школе. — Расти не начал. — А ты, видимо, дитë-переросток… Хотя ты тоже тут пиздюк. —Только оба хотели засмеяться, как дверь в комнату распахнулась так, что ручка стукнулась о стену. Парни вздрогнули, а потом услышали панику в голосе вошедшего. — Абрам, нахуй, какого хера к нам ломится какой-то мужик и просит, чтобы я отдал Нику?! Ну конечно, Рома. Только почему-то обычно он не нëс такую херню. Какие мужики..? В мыслях проплыл какой-то зов паники о том, что, возможно, это отец сбежал с тюрьмы, но тогда нахера ему Ника. Абрам переглянулся с Левереттом и они, как по команде, поднялись с кровати, убегая вниз. Рома даже пошатнулся от того, как два здоровенных парня его чуть ли не снесли. Абрам подбежал к закрытой двери и, не повторяя ошибок прошлого, посмотрел в глазок. За дверью стоял отец Вероники и с суровым видом ждал, пока ему откроют дверь. Он, видимо, был чем-то недоволен… Очень сильно. Абрам со страхом открыл дверь. Ему, в целом, нечего бояться — он на голову выше, чем мужчина, спортивного телосложения и при особом желании сможет ему как следует врезать. — Здравствуйте, что-то нужно от меня в… — он посмотрел на часы на руке, — в шесть часов вечера? — Да, приведи Нику. Она не хочет домой. — А, вот что. Родители сами не справляются, поэтому вешают половину обязанностей на бедного подростка. — Тогда до свидания. — Только он хотел закрыть дверь, как мужчина выставил ногу между ней и порогом. Ну начинается. — Слушайте, едьте домой. Не устраивайте здесь скандал, прошу вас. — Нике нужно сидеть с младшими, делать с ними уроки… Она не может вот так просто уйти не пойми куда. — Его лицо суровело с каждым словом. Он начинал злиться всë больше от упорства Абрама, который даже и не думал выставлять сестру за дверь на казнь отцу. — Прекрасно, вам нянька нужна или дочь? Могу денег дать. — Ника. Мне нужна Ника. Мы без неë не справляемся. — Ну я и говорю, мне денег дать? Подарить стиралку с сушилкой, посудомойку, пылесос, няньку нанять? Что нужно? — Ты… Ты чë несëшь? — Он так мерзко скривил лицо, что Абрам невольно провëл параллель между ним и своим отцом. Ужасный мужик, ей-богу. Ещë больше захотелось закрыть перед его носом дверь. — Издеваешься, что ли? Хочешь, чтобы я тебе собственную дочь отдал взамен на технику? — А что во мне не так? Она спит сколько хочет, ест хорошо, радуется. Если она недельку-другую у меня поживëт, то никто не умрëт. Я вам гуманитарную помощь, а вы оставляете еë в покое. Вы ж сами говорите, что не справляетесь. — Ты меня тут жизни собрался учить, сын маньяка? Чему ты учишь, кроме насилия? Я еë отец, учу еë жить, одеваю, воспитываю из неë девочку! — Он чуть ли не заорал ему в лицо — с силой сдерживался, чтобы в поздний час не разбудить соседей. Таким злым было его лицо, что Абрам на это только уставше вздохнул, наконец отпустил ручку, но только чтобы выставить перед собой два больших пальца вверх с каменным лицом. — Класс, я вас поздравляю. Вот раз вы отец, то точно поймëте, что дочери нужен отдых от младших. И от всех, в общем-то, тоже. Не превращайте еë жизнь в каторгу. В третий раз спрашиваю, мне денег скинуть? — Да ты… Слушай, мы не нищие, оплачиваем ей дорогостоящую учëбу, по репетиторам водим. Нам твои подачки не нужны. — Он наконец убрал ногу. Наконец-то, господи. — Ну на нет и суда нет. Тогда вы не «не справляетесь», тогда вы просто не хотите уделить внимание дочери. Не уделите вы — уделю я, до свидания. — Дверь захлопнулась прямо перед лицом, полным ярости. Абрам глубоко вдохнул, выдохнул, закрыл замок и повернулся в сторону прихожей. А сколько эмоций на этих трëх мордашках — Леверетт злой настолько, что сейчас кому-нибудь всыпет по первое число, Ника чуть ли не рыдает, Рома даже не знает, как реагировать на эту ситуацию. Прямо садись и пиши картину. — А вы чего такие грустные? — Да я ему въебу. Конченный. — Леверетт уже начал разминать шею, чтобы хоть немного отвлечься, и Абрам быстро подлетел к нему сзади, начиная разминать плечи. — Лучше о Нике побеспокойся. Ника, ты чего с кислым лицом таким? — Да я боюсь его! Он меня убил бы… — Она спрятала лицо в ладонях и опëрлась плечом о косяк. Пыталась успокоиться — никак не получалось. — Начинается… — Абрам как-то обречëнно уставился в пол. Кажется, где-то он такое слышал, но вот только от себя. — Это семейное, что ли? Я его сам убью, если понадобится. — Так, Абрам, даже не думай никого трогать, ты одного уже чуть ли не добил… Абрам вспомнил все увечья, причинëнные отцу в качестве самообороны. Он цокнул и недовольно закатил глаза. Вот его ещë Леверетт не учил, как общаться со взрослыми. — Ой, да всего два раза ударил. — Двадцать со страху. — …Давай не это.. Чудовище из меня не делай. Ника, успокаивайся, он ушëл уже. Даже если нет — всë равно ему дверь не открою. — Кстати, а почему Вероника курит? —Хорошую тему для обсуждения Леверетт дал. Как раз перевести тему. Ну что, сам напросился — сейчас Абрам все его секреты выдаст. Леверетт-то всегда Нике говорил, чтобы она даже не думала увлекаться этой дичью, прямо как пай-мальчик. — Можно подумать, что ты этой хернëй не баловался. Я от тебя в школе только и слышал «Абрам, дай подик», «Абрам, дай пару тяг», «Абрам, дай дудку пососать». — Чë за бред ты несëшь? Не было такого. — Тон наигранный, Абрам сразу вычислил. Он хмыкнул, потому что Левретт активно пытался строить из себя не курящего в далëком прошлом прилежного ученика. Они оба знают, что это неправда. — Да конечно, попизди мне ещë. У меня даже видео есть, как ты смачно затягиваешься. Короче, Ника, не верь ему, но тоже это там… Не увлекайся сильно. — Он так на тот свет отправился. — Да. — У тебя был инфаркт..? — Рома, до этого даже не подающий признаков жизни, вдруг открыл для себя новый факт о друге. Он его, мягко говоря, потряс. Абрам вообще не выглядел как человек, переживший такое заболевание. — Не инфаркт, просто смерть. Не люблю об этом каждому говорить. — По тебе не видно. Кстати, что там с акцентом Леверетта? Абрам как сумасшедший понëсся на диван, уже на ходу открывая папку со всем компроматом. В целом, его галерею полностью можно было назвать компроматом абсолютно на всех, но сейчас хотелось опозорить Леверетта совсем по-детски, без особых на то причин. Он не обидится, это точно. Скорее сам над собой посмеëтся и ужаснëтся со своего гаденького акцента. Ребята подлетели моментально — уже обрадованный Рома и вся в соплях и пузырях Вероника, которая до этого ни разу не видела даже школьные фотографии Леверетта. Абрам нажал на кнопку воспроизведения и расплылся в коварной улыбке, когда на фоне послышался диалог между Левереттом и учительницей по литературе. Леверетт со своим акцентом всегда стеснялся рассказывать стихотворения при всех, поэтому просил, чтобы его проверяли на перемене. Абрам застал его в один из таких дней — уже хотел подбежать к родной парте в любимом классе, из которого его успешно выперли, но увидел любимого Леверетта около учительского стола. Абрам не снимал себя, зато снимал такого мнущегося неловко Леверетта, который пытался делать вид, что совсем не переживает. — Александр Александрович Блок. Стихотворение «Петроградское небо мутилось дождем…», написанное в 1914 году. Все на диване полегли со смеху из-за этого активного акцента, когда даже в начале у Леверетта была каша во рту. Как ни странно, больше всего ржал сам Леверетт, одновременно смущаясь с этого позора. — Абрам, боже, выключи эту гадость! — Не-ет, ты будешь позориться до последнего! — Себя опозорь, придурок… Полистайте там, там этот конченный точно должен быть. — И правда, на следующем видео в столовке сидела их школьная компания и Абрам снимал потихоньку всех, кроме себя, когда Леверетт рассказывал очередные сплетни из их класса. Сначала его не было видно, а потом он перевернул камеру, показывая в неë язык. Это подхватили и остальные, на секунду оторвавшись от диалога. Рома остановил видео на этом моменте, немного приблизив Абрама. — Это ты? А чë в… — Он рассмотрел погоны, наконец-то. — Ты кадетом был?! Так сержант это он не с нихуя говорил?! Чë я о тебе ещë не знаю… — О, он был президентом школы и пубертатной язвой. — Он и сейчас пубертатная язва, не удивил. — О-о, ты очень сильно ошибаешься! — Рома смотрел на него, как на идиота. Леверетт смотрел на него также в ответ. Как показать всем, что Абрам в школе — это настоящее исчадие ада? — Вот сейчас он самое очаровательное существо на свете. Я его в школе боялся, серьëзно. Абра-ам… — Пусть люди знают меня, как доброго человека. — Абрам. — Даже не думай. — Ну пожалуйста… — Нет. — Переубедить его даже жалобным тоном не получилось. Абрам знал, что если откроет рот, то из него польëтся такое количество грязных слов и обидных шуток про родителей, что он никогда не перестанет себя винить в том, что не сдержался. Он знал столько слабостей Леверетта, что сильно задел бы его. По-настоящему обидел бы, хотя не собирался ничего говорить всерьëз. Опасно открывать рот, когда можешь надавить на больное, особенно с подобными просьбами. — Я и правда тогда был… Ну так себе, мягко говоря. Меня никто тогда не научил общаться нормально, поэтому я очень часто говорил обидные вещи. Вспомнился случай, когда Абрам, будучи девятиклассником, столкнулся с какой-то девочкой из второго класса. Он бы с радостью не грубил, но она что-то сказала про то, чтобы он не стоял на дороге, и он не сдержался. Наорал, наговорил оскорблений про то, что она тупая малолетка и еë в детстве никто не научил, как общаться со старшими. Дело чуть ли до мата и угроз о насилии не дошло, но он вовремя остановился. Абрам — чудовище. Это знают только те, кто учился с ним в школе до середины девятого класса. В девятом классе он по-немногу начал быть мягче. В одиннадцатом полснотью восстановился, нашëл себя, выбрал в качестве экзаменов химию и биологию и понял, что хочет быть реаниматологом. Снова учился говорить с людьми — не так, как раньше, а по-доброму. Относился к каждому ровеснику или подростку помладше с сочувствием и теплотой, уже не злился на каждого, кто к нему обращался. В ноябре его выбрали новым президентом школы именно за то, что он стал лучше и ответственнее. За то, что смог найти общий язык со всеми вне зависимости от возраста, искал компромисс в любом конфликте, возникающем между учителями и учениками или просто в школьном коридоре. С каникул он пришëл совершенно другим человеком, который полюбился всем. Не прям всем-всем, конечно, но большинству — да. Его всë ещë стебали за слëзы, за мягкий характер и уродскую форму, но он уже не обращал на это внимания. Да, он и правда был плаксой, при чëм жутко обидчивой, но какая разница, когда вокруг него столько хороших людей. — Что ж там за обидные вещи такие.. — Ника задала вопрос скорее себе, чем Абраму. Она правда не понимала, как он мог говорить кому-то гадости, когда даже в школе о нëм отзывались как о самом добром человеке. Абрам внезапно захотел рассказать правду, даже если в нëм разочаруются. — Второкласснице пожелал, чтобы она умерла, пока еë трахают. Леверетту сказал, чтобы он кинулся под камаз от того, что его побьют родители? Да много чего. Я боюсь себя. — Со стороны слышались вздохи и Абрам буквально чувствовал на себе эти два шокированных взгляда. Он, до этого сверлящий кофейный столик, вдруг повернулся к Леверетту и с сочувствующими глазами спросил то, что его начало интересовать примерно две секунды назад. — Кстати, как ты после этого со мной нормально общаешься? — Так мне рассказали, что ты просто не умеешь общаться с людьми, поэтому не злился. — Он как ни в чëм не бывало пожал плечами и начал рыться в своей галерее — вдруг найдëт что-то из их школьных лет, чтобы всем показать. Вот видео с мероприятия каких-то малолеток, где они с Абрамом поддерживают переживающих детей. Оба счастливые показывают каждое движение и орут о том, что они молодцы. — Спасибо за понимание. Короче, я — уëбище, но я исправился. Честно. Вы ни разу не слышали от меня плохих слов. — Я думал, ты просто нахер посылал всех, кто к тебе подходил, а ты… — Друг пытался подобрать слова, но мог выдавить из себя только воздух. Он понятия не имел, что из себя представляет Абрам. Он его совсем, совсем не знал. Сколько бы Абрам ему не рассказывал о себе, он никогда его не узнает чуть лучше. — Боже господи, да ты ангел. С твоими навыками ты бы всех санитарок до депрессии довëл, а ты молчишь. — Потому что знаю, что если открою рот, то ничем хорошим это не кончится. Я уже не полечу на совет профилактики, меня сразу отчислят, при чëм с ужасной характеристикой. — О, смотри, это мы на катке. Ты тут въебался в бортик. — Где? — Абрам взял телефон, думая, что Леверетт нашëл видео, снятое перед новым годом, а он нашëл какие-то бесконечные смешные ТикТоки, которые делал Абрам. Он засмеялся, увидев себя, вечно падающего на льду, хотя он прекрасно умел кататься, и даже очень. Смешно. — О, прикол. Ты каждое моë видео сохранял? — Конечно. Я так страдал, что сохранил все твои ТикТоки и пересматривал их часами. — А вот и новая тема чтобы отвлечь Веронику. Она же совсем не знает, почему Леверетт — крестный еë брата, и почему их с Абрамом расставание так с этим связано. — Кстати, Ника, а ты вообще знаешь, почему я крестный? — Почему? — А потому что мама соскучилась по мне и когда я уехал в универ, она нашла Леверетта в надежде, что будет таким образом ближе ко мне. — Технически это так. Я пообещал ей, что летом ты обязательно приедешь и напишешь, а она так мне доверяла, что попросила меня стать крестным. Ты не вернулся. — Ох боже, какое же я чмо. — Сарказм. У Абрама в тоне не было ни капли сочувствия, наоборот — они вместе с Левереттом с этого громко засмеялись, вспоминая, как оба тогда страдали из-за расставания, но так и не вернулись друг к другу. Больно, но смешно. — Ладно, моя семья меня дико удивляет. Я вахуе. — По еë обалдевшему лицу это было понятно. Она не знала, как переваривать эту информацию и даже не представляла, как будет жить дальше с этой мыслью. — Что-то скотское в тебе осталось. — Это моя настоящая личность иногда выбирается на свободу. — Давайте торты поедим…? Рома ни к селу, ни к городу, но три голоса одновременно с диким ором согласились на это, уже убегая на кухню, чтобы сделать чай. А потом под нелепый фильм с кучей постельных сцен заедать весь стыд. Кое-кто из компании, дико возбуждëнный, пойдëт трахаться в комнате и затем мучаться от того, что даже больно будет встать. Несдерживаемое желание быть униженным и громко стонать, зная, что их не услышат, наконец взяло верх.