ДУРНАЯ КРОВЬ!

В реанимации, кроме пациентов, ничего нового. Ординаторы выполняют задания заведующего, реаниматологи носятся по палатам, проверяют каждого пациента по тридцать раз на день, медсëстры делают маленьким героям процедуры. Спешка, присущая этому месту, тоже была. Как обычно, в общем-то — день, отличающийся от других только числом и днëм недели. Абрам и правда старался, на сколько это возможно, быть в темпе. И бегал, и прыгал как обычно, но с до того иногда обалдевшим лицом, что самому приходилось делать его попроще. Он уже тридцать раз успел пожалеть о том, что вчера сделал и каким образом. Он со вчерашнего дня не смотрел Леверетту в глаза, максимально избегая даже того, чтобы просто мазнуть по нему взглядом. Дико было стыдно перед ним за своë сумасшедшее желание и последующие проблемы. А чего только стоило утро — Абрам даже раньше обычного встал, сам собрался и потом просто сидел в своëм кабинете, стараясь не попадаться никому на глаза. И если перед Левереттом ещë не так сильно было стыдно, скорее просто неловко, то вот перед Ромой — очень. После вчерашнего Рома целый день смотрел на него, часто задерживал взгляд, пытаясь что-то рассмотреть в Абраме, но ни слова не говорил. Слишком много наблюдал за ним, от чего Абрам ещë больше стеснялся. В какой-то момент под напором друга Абрам не выдержал. Они стояли с Ромой у стойки — оба изучали карты поступивших пациентов, только вот друг через пять секунд уже повернулся к Абраму. Он намного внимательнее, чем документ, рассматривал его лицо. Бегал по всем чертам лица и пытался подметить малейшие изменения в его выражении. Абрам это заметил почти сразу, первые мгновения даже пытался не обращать внимания, но Рома был настолько настойчивым, что игнорировать было тяжело. Он поджал губы, голову опустил ещë ниже, но на Рому даже не посмотрел. — Ты можешь прекратить так смотреть на меня? —Рома недолго помолчал, пропуская мимо ушей эту фразу. Пришлось повторить, и уже в этот раз Рома с таким же задумчивым лицом, даже не отводя взгляд, задал интересующий вопрос. — Я пытаюсь понять, на сколько тебе больно. —Удивительно, что это тебя вообще волнует. — Уже хотелось развернуться и уйти, что и сделал Абрам всего на половину, но путь ему преградил заведующий отделением. Он заорал прямо ему в лицо, от чего парень сжался ещë сильнее. — Чë-то ты, Абрамка, какой-то тухлый весь день. Будь веселее, а то с твоей кислой миной мы все тут помрëм. — Веселее надо быть, ага. Если бы он не ходил как бука целый день, то с радостью, но с эмоциями справиться нелегко, особенно когда ты опозорился вообще перед всеми. Или примерно перед половиной своего окружения. — Ромка, вот чë он такой? — А он... Он веселился вчера. — Рома как-то даже не предполагал рассказывать. Просто завуалировал первое попавшееся воспоминание о кухне в дежурную фразу. По лицу Абрама он увидел, как тот дико боится спалиться, и решил помочь хотя бы немного — максимально не сдавать с поличным. Ему итак в жизни несладко — слухи про него в больнице ходят такие, что упаси боже. — Вот сегодня уже настроения и нет, весь вечер проржали. — А, вон что. Ну да, вчера смешно было. — Паленцов согласно кивнул, вспоминая вчерашний суд. Он там снова чуть ли не спалился, что дико ржëт вместе со всей стороной. Единственный, кто не смеялся — Абрам. Он просто весь суд сидел то с растерянным, то с серьëзным лицом и ни слова просто так не проронил. Паленцову сначала показалось, что его подопечный просто с излишней серьëзностью относится ко всему процессу, а потом случайно увидел сообщение, предназначенное Роме в духе "я устал, хочу спать". Абрам просто был дико уставшим, после этого всë стало ясно. Паленцов уже не беспокоился по поводу того, что он сильно переживает. — Но он всë равно как монашка. Слишком подозрительно для человека, который ржал весь вечер. — Да там слишком смешно было, что аж... Стыдно. Рома только после этой фразы понял, почему друг так всех избегает. Он только после неë увидел, что другу и правда за всë стыдно: его состояние кричало об этом. Рома про себя обозвал его дебилом, а на деле потрепал его за плечо, пытаясь хоть немного его растормошить. Абрам через силу поднял наивные глаза и посмотрел на заведующего, который на подобный взгляд даже не смог нормально ответить. — Ну вы, конечно, странные. Даже интересно, что там за шутки были... — Ниже пояса. Абрам же девственник, вот и смущается! — Самая дебильная привычка Ромы — отвечать на всë, что ему скажут. И сейчас он не оставил это, благо ляпнул так, что никто, кроме Абрама, ничего не понял. Как будто они просто весь вечер сходили с ума весëлой троицей, а не только двое из них проверяли на практике подобные шутки. Абрам вдруг подумал, что бы было, если бы Рома случайно это увидел и просто наблюдал за этим позором. Скрывать Абраму есть что, потому что эта мысль ему очень даже понравилось. Трахаться, когда кто-то третий смотрит — дико стыдно, но кончать хочется ещë сильнее. Он смотрел сквозь заведующего прозрачным взглядом и визуализировал эту ситуацию в своей голове. С каждой секундой и новым мысленным толчком его лицо всë больше становилось серьëзным. От мысли, что и Рома его спокойно может вытрахать, Абрам перекрестился. Глаз дëрнулся. Господи, какой позор... Только напоминание себе о том, что неподобающе так думать врачу, отрезвило ему мозг и он, встряхнув головой, дрогнул, пытаясь убрать руку друга с плеча. Не хватало ещë, чтобы все увидели его вдруг обретающие форму штаны. — Абрам, ты чë? — Молчи. — Только Рома собрался что-то сказать, но успел только произнести "А... ", как его перебили. Он аж опешил, всматриваясь в обалдевшее лицо друга. — Просто заткнись, прошу тебя. Ну не скажешь же на всю больницу, что у него встаëт от мысли о том, что его близкие могут его нагнуть. Он, конечно, против не будет, но рискует прослыть последней давалкой. К тому же это измена своему партнëру, так нельзя. Да, в его присутствии, но сути это не меняет. Господи, почему он вообще об этом думает? Абрам как-то дëрганно рванул в сторону ординаторской — надо перевести дыхание. Зачем он вообще это начал? Без этого двадцать пять лет жил, даже не пытаясь начать, и всë прекрасно было. Оговорка вышла — пытался, но в прошлый раз ему это совсем не понравилось. В этот раз, видимо, дорос. Он просто внутренне просил Вселенную, чтобы это кошмарное возбуждение поскорее закончилось, потому что все мысли в свободное время были том, как Леверетт трахает его в самых разных позах. Находиться с ним в одном помещении было невыносимо, утром в машине ехать было намного тяжелее обычного. Абрам проклинал себя за то, что не смог сдержаться, вкусил запретный плод, который сам себе не позволял трогать. Он нарушил свой же запрет и теперь мучился от открытых ему эмоций и ощущений. Со всеми общаться дико стыдно, но при этом хочется стоять на коленках перед Левереттом и позориться по полной из-за своей извращëнности. Ещë и Леверетт утром написал в чат "ну что, сегодня будем? ;)". Урод. Абрам послал его всеми известными ему фразеологизмами, покрыл трëхэтажным матом и чуть ли не заблокировал, благо остановил себя раньше, чем понял, что творит. Леверетт после этого ещë весь оставшийся день спамил извинениями, но Абрам был настолько смущëн, что агрессивно игнорировал чат с ним. И на звонки тоже не отвечал, типа он весь в учëбе. Кто-то зашëл в ординаторскую — если честно, то Абраму было глубоко насрать, но этот кто-то подсел рядом с ним на диван и опять начал рассматривать его испуганный профиль. — Если ты переживаешь, что мне так важно, что у вас там было, то мне плевать. Меня вообще не интересует. — Вопреки смущению Абрам наконец захотел рассказать, что его так сильно волнует. От бессилия он немного повернулся на диване, а затем, закинув ноги на подлокотники, опустил голову на колени друга. Рома этому ничуть не увидился — иногда у Абрама было такое состояние, когда просто хотелось излить душу. В такие моменты он всегда ложился на колени и потихоньку начинал говорить о том, что лежит на душе тяжëлым грузом. — Я переживаю, что это дикий грех. Самое кошмарное, что... В общем, я не могу перестать об этом думать. Вообще. Мне мало, но я не могу смотреть никому в глаза. Мне охренеть как стыдно за то, что я... Такой падкий на порочность. Я хотел быть самым чистым и светлым человеком, но в итоге я грязнее самых грязных шлюх. Абрам об этом даже не задумывался. Он помолчал немного, пытаясь осознать, что он вообще ляпнул, а потом вдруг глаза наполнились слезами. Он плохо начал видеть потолок, размывшийся от слëз, но старался сдерживаться, чтобы не заплакать прямо в ординаторской от правды. Случайно осознанной правды — он хотел быть самым чистым человеком, примером для всех. Какой пример он может подать другим, если он намного хуже, чем остальные? — Ну-ну. Это нормальное дело, ты от этого хуже не станешь. — Стану. Я себя так хуëво чувствую. Я всю жизнь подвергался насилию, и не только физическому. Меня воротить должно, а я... Сука, как блядь на члене скачу. — Ту неразрушимую стену, которую Абрам строил по кирпичикам, разрушило в пыль. Слëзы скатились по вискам сразу из обоих глаз. Абрам болезненно сморщился от неприятного осознания. Его тошнило от самого себя настолько, что даже говорить с самим собой было противно, смотреть в зеркало. Было тошно общаться с кем-то, потому что в этом диалоге присутствовал он — такой грязный и развратный. — Я ненавижу себя. Рома ничего не мог ответить. Такого Абрама он видит впервые — который не поверхностно рассказывает о своих проблемах, а выражается самыми больными словами. Который в двух словах рассказывает ужасы своей жизни, сам рыдает и корит себя за все грехи. Рома видел того Абрама, который всегда был только дома, сидел а одиночестве и никому не показывался. Леверетту он открыл только часть своей настоящей натуры — слëзы, но он не открыл ему свои мысли. Не открыл того, что часто задумывается о том, что он ничего не достоин, что недостаточно старается, недостаточно чист и хорош для всех. — Мне так стыдно, что я не могу быть подобающим примером для всех. Я такой дрянью себя чувствую... В комнату влетел заведующий. Он сразу заметил своих подопечных, громко восклицая о том, что опять их видит, пора уже работать, а потом увидел состояние Абрама. Тут уже и Рома начал показывать рукой, чтобы мужчина был потише. Абрам даже не обратил внимания: он спрятал лицо в руках, тяжело дышал и не реагировал на любые звуки. Заведующий кивнул немного, смотря в сторону Абрама — молчаливый вопрос о том, что с ним. Ромка только плечами пожал, растерянно смотря в лицо Евгению Анатольевичу. — Абрам, чего ревëшь? — Прозвучало слишком резко. Так, что Абрам вздрогнул, тут же протерев слëзы. Не получилось, перед заведующим плакать тоже можно. — Я уëбище. —О как. Это диагноз такой? Или это ты сам себя обозвал? Я не разрешаю никому обзываться. — Главное в общении с этим малым не подавать виду, что ты и правда беспокоишься. Вести себя так, как будто говоришь о погоде, потому что его это успокаивает. Лишняя паника наоборот вгоняет в пограничное состояние. — Я не могу работать с людьми потому что я трахаюсь. — Абрам ещë больше начал плакать, аж навзрыд. Не хватало только истерики для полной картины. — А это как связано между собой? Объясни, а то я чего-то в твоей логике не понимаю. — Евгения Анатольевича заинтересовали. Он взял стул, пододвинул его спинкой вперëд поближе к дивану и сел. Совершенно спокойно сложил руки на спинке и начал внимательно всматриваться в Абрама. — Давай, я главврач, а ты мне про свои бумажки и пациентов откачанных поясняешь. Тут что, твоя личная жизнь есть? В бумажках? Или она прям в кабинете происходит, прям при детях? — В моей башке идиотской... Я примером должен быть для всех, самым лучшим всегда, а я... Даже собраться не могу из-за этого позора. — А ну, расскажи, что у тебя в голове. — Абрам долго молчал. На секунды перестал плакать, чтобы подумать о том, что в его голове было помимо всех оскорблений и "я хочу умереть". Секс Ромой. Прекрасно, это хуже в сто раз чем приступ самобичевания. Вердикт плачевный. — ...Такое нельзя говорить. Особенно при Роме. — Хорошо, ладно. А что тебе, стыдно что ли? — Абрам активно покачал головой. В подтверждение своих слов он даже всхлипнул. — А за что стыдно то? — За всë. Я как прости господи. —много и долго, что ли? А с твоими диагнозами ещë и больно? — Заведующий вспомнил, какие у Абрама отношения с отцом — тот буквально раскромсал подопечного на куски, а он и рад. Улыбается и радуется, когда швы кровоточат. Абрам на предположение снова покивал. — Для тебя сейчас это нормально. Ты всегда находишься в таком пограничном состоянии, очень опасном, между прочим. Не скажу, что вообще это нормально, просто у тебя оно протекает достаточно стабильно. Ты столкнулся с ситуацией, когда новый опыт совсем не соответствует старому, и хочется ещë потому, что он положительный. А стыдно тебе за всë, потому что, сам знаешь, после длительных перерывов хочется всего и в огромном количестве. У тебя этих перерывов вообще не было, вот ты и обалдел, что это вообще-то не так происходит, как в твоей башке. — Заведующий очень хотел бы говорить с Абрамом, а не со стенкой. Тот вообще ни в какую не убирал руки от лица, под ладонями дико красный от того, что именно он вспоминал и как сильно ревел от собственного горя. — Да всë оно так... Грязно и ужасно. — Сейчас процесс адаптации пройдëт и всë будет нормально. Давай ты от меня рецептик получишь — сегодня домой, ни с кем из этих цветных уродов не общаешься, вообще ни с кем. Сидишь в одиночестве. Спишь, ешь сколько хочешь и всë. И завтра тоже. — Да у меня целый дом идиотов, блять, я никуда от них не денусь... —Абрам уже хотел начать реветь, почему-то воспоминая связку ключей. На ней было столько разных металлических отмычек от самых разных замков, что Абрам даже как-то и забыл, что когда-то давно у мамы была дача где-то к чëрту на куличках. Он всегда хранил этот ключ в огромной тяжëлой куче всех остальных, пользовался от силы раз за жизнь, лет в двенадцать, а потом успешно об этом месте забыл. Наверное и мама о ней тоже забыла — с переездом в Москву вся жизнь в Питере забылась. Хорошо, что Абраму вспомнилось, а то истерика была не за горами. — А нет, денусь. Сейчас, надо убедиться в своей теории. Абрам быстро достал телефон и зашëл в контакты. Быстро нашëл мамин номер и, пересиливая себя, с тяжëлым камнем на сердце нажал на звонок. Он параллельно встал с дивана и вышел в раздевалку, чтобы никто не услышал, о чëм он будет общаться с мамой. Сейчас она — его лучший друг. Только она поймëт, о чëм он говорит. Мама, благо, быстро ответила на звонок. Удивительно, что в разгар рабочего дня она свободна. — Абрам? Котик мой, что-то произошло? — Привет, мам... А дача в этом... Ну, там короче, за Питером, ты еë не продала? — Дача, дача... — Она начала перебирать в голове все знакомые места. Долго молчала и, видимо после осознания, громко заорала в трубку. — Точно, дача! Господи, в этом... Трамплин! Я уже и забыла, что она есть. Не продала, конечно. А что такое? — Да понадобилось... Хочу в одиночестве денëк-другой побыть. У меня ключи есть, просто надо было узнать, могу ли я там побыть. — Абрам совсем немного улыбнулся от своей маленькой радости — он сможет побыть наедине с собой целых три, а то и четыре дня. Никаких сообщений и разговоров в его жизни больше не будет и он сможет по полной перезагрузиться. — Ну ты смотри, там убираться надо очень много. Я там была хрен знает когда, сама уже не помню, как выглядит. Точно, там же отопление... А, электрика, на кнопочки нажмëшь и всë. Фотографию многовековой пыли скинешь? — Она уже отвлеклась, болтая о своëм. Абрам не винил еë в этом — наоборот, пусть говорит. Ему отвлечься надо. — Сброшу, конечно. Только никому не говори где я, пожалуйста. Даже Леверетту. Точнее, тем более ему. Я не хочу, чтобы кто-то знал, где я. Всë, целую, пока. —Звонок сброшен. Абрам доволен. Осталось ключи Роме оставить. Хорошо, что на связке и дубликат есть — хрен знает, зачем, но Абрам просто его носит на всякий случай, авось понадобится. Понадобилось. Только сначала переодеться. В своëм шкафчике лежала одежда. Пару минут — и Абрам уже в своем повседневном аутфите, щеголяет через всë помещение, перед этим закинув форму в ящик для стирки. Он вышел из раздевалки и, не задевая даже взглядом заведующего и Рому, которые о чëм-то общались, подошëл к вешалке. В сумке нашëл связку. Посмотрел на неë — вот три дубликата ключей от его квартиры, вот от дома Леверетта, от его машины... И от дачи. Абрам немного поводил по нему пальцем. Затем вспомнил, зачем он вообще достал этот сборник от всего и для всего и, выбрав нужный ключ от своей квартиры, снял его с кольца вместе с запасным магнитом. Всë это он специально надел на отдельное кольцо и отправил прямо в руки другу ловким броском. Верхнюю одежду он надел чуть ли не бегом. Даже не попрощался ни с кем, просто отсалютовал и выбежал из ординаторской, покидая больницу на добрых три с половиной дня. А на даче тренажëры, уборка... У него сто-олько дел, что он чуть ли не подпрыгивает от радости. Осталось только доехать домой, собрать вещи и уехать. Абрам всë сделал, как и планировал — на такси добрался до дома, чтобы было быстрее, там в рабочую сумку покидал первые попавшиеся вещи — что-то для того, чтобы гонять в магазин и кучу домашней одежды, которую не жалко испачкать пылью. В сумку отправились и вещи, связанные с гигиеной — гель для душа, мыло, зубная щëтка и паста. Кружка с ложкой тоже полетела в сумку. Он, конечно, не сомневался, что на даче будут столовые приборы, этого добра там будет завались, но вот свою любимую посуду он тут не оставит. Последние секунды, проведëнные дома. Теперь он уезжает, пусть и ненадолго, но бросает дом на волю остальных. Он молчаливо скинул ответственность за объяснение, почему его нет, на Рому. Он за него оправдается. Возможно, расскажет про их диалог в ординаторской. Абраму плевать. Главное, чтобы Леверетт не названивал ему по поводу и без. Абрам надел свои любимые кроссовки. Это было последним действием. Пока-пока, любимая квартира, ещë встретимся. Абрам напоследок погладил весь зверинец и вышел из прихожей. Вставил ключ, провернул несколько раз, и отправился к станции метро. ☆☆☆ На такси неинтересно. К тому же быстро. Абрам уже забыл, каково это — собственными ногами добираться куда-то. Решение ехать сначала на метро, а потом на автобусе, он принял не задумываясь. Именно поэтому сейчас он шëл по какой-то лютой грязище. Она вся налипла на кроссовки, испачкала белоснежную подошву, замарала штаны. Абраму в общем-то без разницы, постирает. Просто идти по ней жуть как неудобно. Учитывая, что дача находится чëрт знает где (на самой дальней улице, естественно) — это максимально не практично. Он, конечно, сразу купил все нужные для выживания продукты, чтобы вообще никуда не выходить хотя бы в ближайший день и теперь с этим пакетом шëл по какой-то чаще. Он уже даже мост через небольшую речку перешëл, а домов всë никак не было видно. Ошибочно это предполагать, потому что как только он вышел на улицу с асфальтом, сразу же показались крыши шикарных поместий. Значит, осталось недалеко. И правда недалеко. Он с трудом вспомнил, куда нужно сворачивать, потому что с интернетом в этой глуши было тяжело — не ловил. Даже в картах не посмотришь. Для пущего эффекта он включил режим полëта, чтобы никакая тварь в эти три с половиной дня не смогла до него дозвониться. Но он, естественно, пока ехал в автобусе, изучил дорогу. Сейчас идти было страшно — каждое движение было словно наобум, как будто Абрам здесь никогда не появлялся. Знакомый с детства переулок, где он проводил половину летних каникул, показался на горизонте. Абрам свернул на бездорожье и уже через две минуты стоял у трëхэтажного особняка. Вокруг ни души, сплошные деревья. Может, правда, души и были — на удивление, во всех домах по соседству горел свет. Но только где-то на периферии звучит шум родного Пионерского озера. Там всегда было сильное течение и ветры. Дача ограждена каменным забором, выходит прямо к берегу и никто не доберëтся к участку, как бы сильно этого не желал. Счастлив ли Абрам? Определëнно. Он, подпрыгивая от радости, вставил ключ в калитку. Провернул несколько раз и замок поддался. Привет, милый дом. Прекрасная дача, в которой Абрам запомнил все самые счастливые моменты из далëкого детства. Здесь он учился плавать, отдыхал от городской суеты, вечерами гулял по чаще. Сидел у костра, будучи пиздюком лет восьми, и не думал о жестоком будущем. Просил только у звëзд, чтобы прекрасное, счастливое далëко не было жестоко к нему, прямо как в песне. Сейчас эта песня вдруг заиграла в его голове и карусель детских лет полностью заполонила его мысли. Он перешагнул порожек, оказываясь на участке. Том месте, где всë ещë жило детство. Где всë ещë жил крошечный, беззащитный Абрам. Он ничего не забыл, как ошибочно думал. Щеколда на калитке закрылась. Абрам, сделав пару фотографий дома, прошëл по каменной дорожке к резиденции. Здесь больше не горел свет, не было больше той радости, как в детстве. Дача выглядела совсем заброшенной — всë заросло. Он это исправит, не проблема. Ключ от дома провернулся в замке. Стеклянная двойная дверь со скрипом открылась, впуская в кошмарную, дико страшную темноту забытого гостя. — Привет, детство. Я вернулся. Прости, что не приходил. В ответ тишина. И слава богу, в общем-то. Если бы ему ответили, то он бы умер прямо на месте. Страшно было — жуть. Он один в какой-то глуши, в полузаброшенном доме, который лет шестнадцать никто не посещал. Хрен знает, кто здесь мог поселиться за это время. Абрам нажал на выключатель рядом с дверью — лампочка, как-то тяжело моргая, вдруг зажглась. Озарила уютную прихожую светом. Удивительно, что работает. Всë в лëгкой пыли, можно даже не разуваться. — М-да... Много тут убираться. Я это через три дня только уберу. Ой, тапочки... — В каком-то закрытом шкафчике, встроенном в стену, обнаружилась домашняя обувь. Уже хорошо, не придëтся марать носки. Тапочки даже не покрыты пылью и не разваливаются — прекрасно. Всë не так ужасно, как могло показаться на первый взгляд. Он взял их, кинул на пол и влез в обувь, маленькую для него не по размеру. Это тебе не родная квартира, в которой полы всегда блестят, ещë и с подогревом. А ещë холодно здесь просто ужас. Абрам поставил сумку на пыльный пол рядом с огромными дверями и прошëл вглубь дома, попутно включая свет везде. На полу не обнаружилось следов, слава богу. Теперь осталось проверить двадцать с лишним комнат на наличие живности... Абрам не шутит, реально двадцать. Это целая огромная трëхэтажная резиденция площадью более семисот квадратов. Это один дом, а есть ещë летняя кухня, по площади совсем немного уступающая основному жилью. Много работы ему предстоит... Убрать такое огромное помещение в одиночку равно тяжëлой силовой тренировке. Абрам не жалуется — он наоборот рад. Всë равно здесь делать нечего, потому что интернета нет. Никто до него не дозвонится, никто не напишет. Абрам счастлив. Он осмотрел весь первый этаж, везде включил свет, обнаруживая на каждой поверхности слой пыли. С самого вечера он, включив все бойлеры и отопление, убирал первый этаж. Столько грязной воды он вылил, столько грязи вынес разваливающимися задеревеневшими тряпками, подмечая, что надо чаще, чем раз в шестнадцать лет проверять дачу. Он протëр каждую поверхность, радостно напевая песни, звучащие из динамиков колонок, расположенных в доме. Много здесь осталось с последнего посещения этого дома — мамины кофты в шкафу прихожей, рассыпающиеся от прикосновения, выцветшие из-за солнца книги и шторы, стоящие тарелки рядом с раковиной, которые здесь оставили просушиться... Абрам даже вспомнил, как мыл их в свой последний день. Как уложил их в своëм порядке, а потом просто забыл убрать в шкаф и они так и остались стоять здесь. Всë нужно убрать, всë-всë. Таким счастливым Абрам давно не был — просто оттирать остатки прошлого со всех столешниц, со всего пола под весëлые треки и не волноваться о том, что Леверетт судорожно пытается до него дозвониться. Абрам и об этом думал — как поведëт себя его парень на подобный вброс, как отреагирует на приезд, а потом быстро забил. Плевать, Леверетт переживëт, к тому же Рома должен, просто обязан всë ему объяснить. Сейчас Абрам наедине с собой и его не трогают проблемы, которые он оставил в Питере. Потом с ними разберëтся, примерно тогда, когда приедет. К десяти часам первый этаж был убран полностью. Абрам сам был в шоке от того, как быстро всë сделал. Всего за несколько часов забытое помещение вдруг приобрело былой блеск, как будто жизнь здесь текла всегда. Осталось убрать десять комнат наверху и ещë две на третьем этаже. Ха, нет ничего проще для человека, который до этого прошерстил семьсот метров в одиночку, вымывая всë. Осталось ещë столько же. Но этим он займëтся потом. Хорошо, что дом плотно закрыт, это значительно упростило уборку. Он, конечно, не полностью убрал всë, завтра нужно будет освежить уборку ещë раз и перейти ко второму этажу. Сейчас он только сделал лëгкий клининг, чтобы пыль не щипала нос. Господи, как он счастлив. Мастер-спальня, первая попавшаяся под руку, стала основной. Абрам выбрал с балконом, протирая и там полы, все мелкие выступы и тумбы. Влажной тряпкой прошëлся по креслам и пустому матрасу, выдраил каждый угол, справляясь со всей грязью только к часу ночи. За это же время он полностью убрал ванную и управился с уборкой под песни к трëм часам ночи. Из последних сил он заправлял кровать — даже не позаботившись о том, чтобы выключить во всëм доме свет, уснул на заправленной кровати. Перед этим он, естественно, принял душ и в чистой спальной одежде отправился на кровать. Прекрасный день, а завтра будет лучше. Столько фотографий было сделано за эти несколько часов — тупых, где у Абрама на лице куча пыли и он выглядит так, как будто маскируется, и серьëзные, где он, такой красивый, стоит на фоне запыленного окна. Фотки грязной воды, швабры, тряпок... И его довольное лицо с широченной улыбкой. Маме отчëт о том, сколько грязи в доме. Видео с уборкой, где он весело моет полы и качает под бит бëдрами. На этих фото и видео Абрам буквально светился от счастья, довольный до усталости в глазах. Последняя за этот день фотография — где он после душа стоит на против шикарного зеркала, на его лицо светит подсветка, он дует губы уточкой. Уставший совсем, уже засыпающий на ходу. ☆☆☆ Первым звоночком, что что-то не так, стало то, что Абрам проигнорировал сообщение. Обычно он всегда отвечал сразу, если надо — звонил. Максимум на час задерживал ответ и то из-за собственной невнимательности. А тут ни привета, ни ответа за целых три часа. Раньше времени Леверетт решил не паниковать, надеясь, что Абрам просто будет дома. Единственное, что он делал — каждые двадцать минут проверял телефон на наличие сообщений. Ни-че-го. Крохотная вера в то, что его парень просто уставший идëт сейчас домой совсем немного успокаивала. Да кому Леверетт врëт, он дико переживал, когда спустя пять часов Абрам даже в сети не появился. Что-то в душе начало гореть тревожным огоньком — опять держат в какой-то ободранной квартире. Между учениками он с быстро бьющимся сердцем позвонил Абраму. "Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети" — гласил голос механической женщины на той стороне. Чуда не произошло. Абрам не отвечает. Паника совсем по-немногу начала его накрывать — с его парнем что-то случилось, он попал в передрягу, оставили на дежурство, а телефон выключен или, или... На третьем "или" Леверетт решил остановиться. Нечего себя накручивать. Вечером у Ромы спросит — может, он знает, где Абрам. Может, Абрам даже лежит дома и просто учит очередной предмет... Может. А может и нет, в чëм убедился Леверетт, когда зашëл в совершенно пустую квартиру. Ни Абрама, ни Ромы. Только Шах и Цез, довольные от чего-то до усрачки. Видимо от того, что их за несколько часов наконец хоть кто-то проведал. От отчаяния Леверетт присел на пол и начал чесать уже заметно повзрослевшего кота за ушком. Он ластился и щурился, протирая щекой джинсы. Мурчал так сладко от удовольствия, как будто вообще ни о чëм не тревожился. А то, что у него один из хозяев пропал — это без разницы. — И вот что мне делать? — Он смотрел прямо в глаза коту. Тот внимательно осматривал лицо Леверетта, немного наклонив голову. — Может, позвонить его заведующему? Что-то щëлкнуло в голове Леверетта — а ведь это идея. У него где-то был номер, правда он не подписал контакт... Даже не подумал. В надежде, что он найдëт его номер, Леверетт начал рыться в журнале звонков — прошерстил все контакты за ближайшие два месяца, но номер затерялся среди кучи других неизвестных цифр. Он даже предположения не имел, какой из нескольких вариантов мог бы быть номером Паленцова... Если бы только у него был номер Ромы. Рома точно знает, что с его другом, потому что проводит бок о бок с ним целые дни. Он просто обязан всë знать. Двадцать минут безуспешных поисков — ни намëка на успешный вариант. Леверетт закинул телефон на тумбу, чтобы наконец-то встать, переодеться... В яркой и солнечной до этого квартире вдруг стало так темно и холодно. Без Абрама она была совсем не той, что с ним — да, вроде уютная, да, уже стала родной, но такой тусклой. Всего-лишь из-за одного человека тревожность повышалась на уровень выше среднего. Пришлось успокаивать себя всем, что только придëт в голову: надумать, что у Абрама просто сел телефон и он остался на ночное дежурство, выпить ядерный чай, зачесать зверинец до посинения, вытрахать себя пальцами от тоски... Сходить с ума. Под каждым пунктом можно было ставить галочку, и всë равно все перепробованные способы успокоиться ни на секунду не отвлекли от кошмарных мыслей. Ночью Леверетт почти не спал, переворачиваясь с боку на бок. Он вдыхал запах только поменянного постельного белья и так дико скучал по Абраму, что встретил рассвет. Глаза так и не удалось сомкнуть. Он собрался на работу раньше обычного, с совершенно отвратительным настроением поехал на автодром и там мотал детям нервы своими придирками по поводу и без. Каково же было его удивление, когда вечер пятницы он снова провëл в одиночестве в совершенно пустой холодной квартире. Пил все возможные успокоительные и несколько часов разговаривал с Надей, которая искренне пыталась умерить его панику. Но ни от кого не скроешь, что она тоже переживала о том, что произошло с Абрамом, если он так резко решил свалить в закат. ☆☆☆ Шесть утра. Ровно. За окном только светает — на зеленеющей траве, совсем молодой, проступают первые росинки. Всë вокруг покрыто лëгким туманом. Озеро из окна выглядит до жути холодным, но таким родным, что Абрам первым делом наводит себе чай, одевается потеплее и выходит на улицу через заднюю дверь. Он проходит немного по дорожке и спускается по каменной лестнице, которая зацвела мхом к деревянному причалу. Первым делом Абрам выбирает кадр покрасивее, ставит телефон на старые доски, которые на удивление хорошо сохранились, и сам сел на причал, свесив ноги. Вода под ними совсем немного колыхалась из-за утреннего ветерка. На душе было спокойно. Ему никто не звонит, вокруг только пение возвращающихся с юга птиц, редкие шаги животных, плеск воды о деревянные ножки. Вокруг течëт своя лесная жизнь, но так — ни души, кроме него. Здесь нет людей, блуждающих по чаще. Здесь правит одна природа, успокаивающая чью-то беспокойную душу. Абрам делает редкие глотки чая, который из кипятка постепенно превращался в остывающую жидкость. Он сидел без мыслей в голове, наблюдая за окружающей тишиной. Видел птиц, прилетающих к озеру, смотрел на водную гладь. Ничто его не беспокоило. Вечно спешащий куда-то и думающий о трëх вещах сразу он вдруг не подавал былой активности. Здесь его душа спокойна. Настолько спокойна, что думать о чëм-то не хочется. Хочется только проводить бесконечные часы в окружении природы. Он сам удивлялся тому, что так резко стал безмятежен. Настолько тих. Молча радовался тому, что его отправили в короткий отдых, который наконец дал глоток свежего во всех смыслах воздуха. От озера не хотелось уходить вообще. Чай в кружке остыл, выпитый на половину. Даже это его не заставило встать и пойти обратно в дом. Он мотал кроссовками, изредка проезжаясь мыском по воде и сам от этого становился ещë более спокойным. В детстве он всегда так делал в абсолютно любое время суток — наводил себе чай и сидел на причале у озера по-долгу, радуясь, что проводит время в компании с собой. Без всей суеты, присущей городу, без шумных эмоций. Здесь всегда было тихо. И всë равно дела сами себя не сделают. Абрам просидел так целых полтора часа, и когда решил наконец отойти от озера, то чуть ли не забыл телефон на деревянных досках. Пришлось вернуться. Он снова на добрые пять минут залип на воду и с какой-то лëгкой тоской решил, что пора убираться. Снова. Ничего, это ненадолго, потому что через пару часов он пойдëт знакомиться с соседями. Сегодня он решил не включать музыку. Хотя бы утро он проведëт в тишине. Так уборка шла дольше, но для ещë не проснувшегося Абрама вообще без разницы, сейчас шума не хотелось. Он, чуть ли не засыпая на ходу, оттирал пыль с тумбы в уже второй по счëту спальне, как на весь дом раздался сумасшедший звонок домофона. Глаза продрались моментально — знаете, когда в тихом огромном доме вдруг раздаëтся звук колокольчика, при чëм так навязчиво, то невольно начинаешь думать о плохом. Абрам тут же насторожился. Хорошо, что в доме по камерам можно было посмотреть, кто пришëл. И камеры находятся прямо рядом с входной дверью. Он пулей понëсся вниз, на ходу улавливая взглядом датчики. Подбежал к ним, всматриваясь в незванных гостей. Соседи, видимо. На вид женщина лет сорока, достаточно элегантная. Абрам нажал на кнопку, в микрофон лаконично спрашивая "кто?". — Соседка ваша! Выходите, пойдëм ко мне чай пить, знакомиться! — А по голосу — совсем близкая тëтя Вера, к которой летними вечерами Абрам бегал пить чай. Всë такая же весëлая и резвая, она не потеряла настрой даже спустя столько лет. — Ой, да мне собраться тогда надо... Подождëте в доме, пожалуйста? — Ничего, я постою, подожду тут, чтобы идти было быстрее. Абрам с резким "хорошо!" метнулся наверх — там надел первые попавшиеся джинсы и, перелетая через каждые две ступеньки, чуть ли не въехал в угол лбом. В гардеробной комнате надел куртку, у входа запрыгнул в кроссовки и быстро выбежал из дома, не забывая закрыть основную дверь. С таким воодушевлением он бежал через весь двор, чтобы в глаза увидеть тëтю Веру. Она его, конечно, не узнает — он так вырос и так изменился, что даже родная мама не поняла, кто перед ним стоит, а тут женщина, которую он видел только каждое лето и пару недель на зимних каникулах. Абрам выбежал за калитку, оборачиваясь в сторону гостьи. Она тут же махнула рукой, параллельно осматривая парня с ног до головы. — А вы молодой, и уже такую дачу купили. Вам на вид восемнадцать от силы... Как зовут хоть? — Абрам. Тëть Вер, это ж я! С мамой летом приезжал, давно правда... Очень. Гарам Нистор. Ну, она уже не Нистор конечно... Ну в общем, вернулся в родное крыло. — Он мялся перед ней, пока они вместе шли до соседнего дома. Женщина внимательно слушала его, изредка кивая каждому его слову. — Абрам, Абрам... Резиденция Нисторо-... Абрамка! — Осенило. До этого она долго молчала, пытаясь вспомнить его и заодно его маму, которая была еë давней подругой. Они давно не общались, поэтому память еë немного подвела. Но, как только она всë вспомнила, то тут же обрадовалась, кидаясь с объятиями на него. — Господи, вырос-то как мальчуган! Я тебя бусинкой крошечной помню, а тут вымахал так. Господи, глазки и правда твои — узенькие такие, чëрненькие. А шрамов-то сколько, боже мой... Долго она его, естественно, не обнимала, зато с предельной внимательностью рассматривала его лицо, подмечая все малейшие детали. Она долго не нахваливала его и не расспрашивала, ссылаясь на то, что в доме поговорят обо всëм, что было. Абрам не противился, совершенно спокойный заходя в двери знакомого участка. Ну здравствуй, дом номер хрен-знает-какой-по-счëту-Абрам-уже-не-считал. Кажется, у тëти Веры ещë был муж Семëн, который любезно в домашней одежде встретил их в прихожей. Вот он Абрама узнал сразу — тут же воскликнул, что знает его, но имя вспомнить не может. Пришлось напомнить. Господи, столько любви ему подарили за несколько минут... Так тепло встретили в доме, отнеслись как к собственному сыну. Стол уже был накрыт — тут и торт, и свежее печенье и три дымящиеся паром кружки, источающие приятный аромат. Абрам сел на стул с неловкой улыбкой. — Ой, Абрамка, господи... Не могу поверить, что это ты! — Ой, да малой вырос так, вообще не узнаешь. Сколько лет тебе, дитятко? — Двадцать пять уже... — Он как-то стеснялся об этом говорить. Даже не известно почему, хотя, вроде бы, в этом ничего такого нет. Вырос и вырос. — У-у, а так выглядишь, как будто только из школы выпустился. Что-то я думал, что тебе лет... Восемнадцать. — Ой, Сëмка, я тоже так подумала. Вообще юным выглядит. — Улюлюкая, она хлебнула чай из кружки, а потом обернулась к Абраму. — Работаешь уже? — Да я учусь только, в этом году уже заканчиваю. — Как? Не поступил, что ли, с первого раза? Или что за профессия такая? Обычно же уже к двадцати двум заканчивают. — Я врач... Будущий. Пока только в ординатуре учусь. — Взрослые опять начали радоваться, как не в себя. Дядя пожал руку в знак уважения, тëтя тут же завалила вопросами о том, какой Абрам врач. Пришлось рассказать, что он детский реаниматолог. После этого вообще нельзя было остановить судорожный поток восторга со стороны соседей. Так они были рады за него, что он выбрал такую ответственную профессию, вспоминая, что в детстве он вообще-то хотел связать жизнь с музыкой. Он только неловко улыбался, кивая им головой, как болванчик. — Абрам, солнце, меня вот что беспокоит. Шрамы у тебя на лице это... — Она с обеспокоенным лицом дотянулась рукой до его щеки, проводя своим пальцем по рубцам. — Ой, да это вообще... Отец разукрасил. — Ах это чмо бессовестное всë ещë от вашей семьи не отстанет? Идиот такой, что свет не видывал. Как Гарам вообще могла его в качестве мужа выбрать, да, Сëма? — Ой, сколько себя помню, так покоя никому не давал. Прости, Абрамка, если на больное давим. Сменим тему лучше на что-нибудь позитивное. Как у тебя в личной жизни? Есть уже кто? — Дядя с счастливой лыбой смотрел на парня. В их компании даже про отца говорить было не так противно — наоборот, хотелось рассказать всë. Но личной жизнью он тоже не против поделиться с близкими людьми, которые всегда принимали его. — Ну есть эм... Господи, надеюсь не осудите меня, простите заранее, но появился в моей жизни один молодой человек. — Абрам теребил ручку у кружки пальцами, боясь, что его за такие откровения выпрут за дверь. Он уставился в стол, мысленно считая секунды до гнева дядюшки с тëтушкой. Его не последовало. Они наоборот ещë активнее начали расспрашивать Абрама о том, что это за парень такой, кем работает, как выглядит... — Мы с ним со школы знакомы. Кроме него у меня никого не было, как-то... Прикепел к нему, что ли. Ну он в общем детским тренером работает, вообще по образованию юри-ист... — Ой, красивый небось, как не знаю кто, если тебя, такого недоступного, заинтересовал. А ну, фотографию покажешь? — Абрам тут же активно закивал. Достал телефон, немного полазил в галерее и нашëл самую тупую, но красивую фотку Леверетта вместе с ним. Это было утро среды когда они, оба не выспавшиеся, собирались в суд. Абрам с теплом в сердце пялил на фотографию, рассматривая такого спокойного и красивого парня, а потом собрался с мыслями, чтобы показать его близким. Он повернул экран ко взрослым, ожидая реакции. — Ой, апполон какой. Сëмка, скажи хороший? Вообще-е... Ой, и спортивный к тому же, ай красавца себе отхватил, конечно! Так правильно вместе смотритесь, даже девушек никаких не надо... — Не дурной парень, и правда. Лицо такое... Как зовут твоего суженого? — Да интервент он просто. Леверетт. — Такая довольная лыба у него была, но для вида он скуксил лицо и закатил глаза для пущего эффекта, на что взрослые тихо засмеялись. — Сëма, ещë и иностранец! Ну Абрам вообще всë от жизни берëт, такого парня себе подцепил, что любая дама позавидует. Девки на тебя не злятся? — Да с чего бы злились. Нет, ну может и правда не рады, что он по парням, но чтобы мне там что-то устраивать... — Знаешь, какие бывают? Я помню с девочками за Сëму дралась. Сижу после перепалки с фингалом на лестнице в школе, а он так подходит ко мне и цветы дарит. Говорит, что только я ему нравлюсь, как сейчас помню! — Ой, Вер, да не было такого, чë придумывать? —прекрасный семейный спор. Абрам, сдерживая смех, наблюдал за тем, как дядя пытается отнекиваться, но Абрам тоже вспомнил эту историю, которую ему однажды рассказала тëтя. Столько лет прошло, а он до сих пор помнит. — Да какое придумывать, Сëм! Я этот фонарь под глазом как вчера помню. Так, Абрамка, не дерутся с тобой из-за него? — Ну в школе там что-то... Было наверное. Я не помню. А сейчас только его бывший меня матом кроет, но мне как-то без разницы. — Вот, всë-таки есть гады! Ну ты ж это, держись за него крепко. Ну-ка, ещë фотки покажи... — Пришлось выбирать все самые тупые и смешные. Тëтя попросила фотку с поцелуем — даже такое в галерее Абрама нашлось, и он с гордостью показал еë, сверкая улыбкой. — Ой, ну вообще голубки! А ты не с ним сейчас? Приехал, в смысле. — Нет, я вообще очень не хорошо поступил. Просто уехал сюда на дня три, пока выходные не кончатся, просто чтобы от всех передохнуть. Там мама как снег на голову свалилась, в отделении фигня... Короче, столько проблем, что я не выдержал и даже никому не сказал, куда уехал. — Абрам водил пальцем по столу, стыдливо опуская взгляд. М-да, надо было хотя бы записку оставить, а то Леверетт там, наверное, все морги и больницы обзвонил, в суд дозвонился и ещë чего-нибудь такое... — Ну только ж говорила держаться как за якорь... Ладно, если верный, то не свернëт. Переживает, небось, что ты куда-то делся. Ты как приедешь извинись, всë объясни ему. — Конечно. Просто там произошло кое-что, стыдно было в глаза ему посмотреть. Он не знает, что у нас дача есть, поэтому наверное в панике. Ну я надеюсь, по крайней мере, что Рома ему всë рассказал. — Рома? — Да это друг. Вместе учимся, а сейчас и живëм втроëм, его девушка из его же хаты выгнала на пару неделек. Для профилактики типа. — Ой, дай бог, чтобы рассказал, а то ж изведëтся весь бедный! — Абрам, ну ты к нему давай это, ответственнее. Он же любит тебя вон как! — Бедолага... — Абрам как-то виновато хмыкнул, вспоминая, каким Леверетт бывает в панике. — Я ему, конечно, те ещë аттракционы устраиваю. Потом извиняюсь долго, но ничего с собой поделать не могу. — Ой, глупишь много, Абрамка, прямо как в детстве! Ты давай серьëзнее. Звонишь ему хоть? Кстати, а мама знает, что ты здесь? — В еë голосе прозвучала какая-то строгость. Ой. — Нет, у меня телефон в режиме полëта, чтобы Питер меня не касался вообще в эти три дня. Передохну немного, приеду, и тогда уже всем отзвонюсь. И мама знает, да... — Ну да, перезагрузка нужна... Извинись перед ним обязательно. Он вон как тебя бережëт, пылинки сдувает. Глазки у тебя так светятся, когда про него говоришь... И правда. Абрам, пока рассматривал фотографии, заметил, что там он сияет как туалетный бачок. Счастлив до глубины души, когда находится рядом с Левереттом, целует его и обнимает. Один диалог с ним вызывает столько эмоций, что Абрам дико рад одному присутствию его в квартире. Он так рад, что засыпает в его объятиях и просыпается тоже в них. Утром получает поцелуи, вечером тоже. С Левереттом он и правда счастлив. Интересно, как там он поживает? Рома уже рассказал ему о том, что произошло в больнице? Абрам вообще-то не планировал задерживаться надолго. Уже через час хотел уйти, ссылаясь на то, что нужно убраться, но тëтя Вера ухватила его за руку с просьбой остаться. Попросила, чтобы Абрам почаще приезжал и парня своего привëз заодно. Он, конечно, слова не взял, потому что, если честно, дачу хотелось оставить в тайне. Оставить чем-то глубоко личным, присвоить насовсем себе и никому не показывать. Если надо, то маме он купит отдельную дачу и уже там пусть всей семьëй они зависают все выходные, но этот кусочек детства он оставит себе. Никому не расскажет, только в общих деталях. Покажет всë, что было, но не доверит приехать. Он уже решил, что обязательно позовëт к себе в гости тëтю и дядю, чтобы они так не расстраивались, маму покажет... Наверное. В общем, сделает всë, только чтобы его детство осталось только с ним. Это его участок теперь навсегда, посторонних он не пустит, какими бы близкими они не были. Наверное. Тëтя только вечером, обсудив все темы — от личной жизни до учëбы, — отпустила его домой, крепко обнимая. Впарила целый пакет домашнего печенья, несколько кусков торта, который приготовил личный повар и отправила восвояси. Абрам с лëгкой тоской на душе выходил за калитку, махая на прощание рукой. Своей нежной, аккуратной ладонью закрыл дверь и отправился уже в сумерках на территорию резиденции. Хороший выдался день. Что сейчас делать Абрам не знает — сил убираться нет, а надо. Абрам решил, что будет беситься под музыку, сидеть у озера часами и не заглядывать в телефон. Ну, конечно будет делать миллион фотографий, чтобы вернуть маму в молодость. Покажет каждую комнатку, чтобы еë окончательно охватила ностальгия. Мама единственная, кого он пустит на участок только по одной причине — она показала ему это прекрасное место. Больше он никого не пустит. Абрам врубил музыку погромче и похуже, ритмично двигаясь под любимые треки с очередной тряпкой в руке. Этот вечер был идеальным, лучше некуда. Лучше не придумаешь. Он, как в детстве, танцует и поëт и ни о чëм не думает, отдавая всего себя этому прекрасному месту. ☆☆☆ В субботу утром вернулся Рома. Он впервые за двое суток хотел нормально поспать, дико злой и уставший показался на пороге Абрамовой квартиры. Леверетт, сидящий на кухне и нервно постукивающий пальцами по столешнице, в очередной раз звонил Абраму. Безуспешно. Как только он услышал звук ключа, проворачивающегося в замке, то подлетел в прихожую моментально, цепляясь за плечи Ромы с каким-то обеспокоенным лицом. Он надеялся, что это Абрам, но чуда не случилось. — Ром, где Абрам? Что с ним? Почему он не отвечает на звонки? Он был в отделении? Где он сейчас? Ты знаешь? — Да спокойнее ты, блин... Боже. Успокойся пожалуйста. С ним всë нормально, сейчас расскажу. Не уснëт он сегодня. Точнее, ему не дадут уснуть. Он просто опустился на стул за барным столом и видел состояние Леверетта. — Да можешь не звонить ему, он наверное телефон отключил. Сядь, я тебе сейчас всë расскажу... — На Леверетта это подействовало моментально. Он тут же опустился на соседний стул и с обеспокоенным лицом вперился глазами в Рому, готовый внимать каждому слову. Рома всë рассказал — и про слëзы Абрама, и про заведующего, который отправил подопечного на заслуженный отдых на пару дней. — Он мне кинул связку ключей, даже не посмотрел и убежал. Я хз, думал, что он сегодня вернëтся, а его нет. Но то, что с ним всë в норме, это точно, у него ж бывают подобные заëбы. — А если не нормально? Если не вернëтся? — Да он отсиживается наверное где-то. Где — в душе не чаю. Не переживай сильно, в понедельник он точно должен быть. — Рома потëр виски, пытаясь растормошить себя. Не помогло. Ещë и у Леверетта тут какой-то припадок, он уже в больницу готов отправиться, чтобы не мучаться. — Вот урод, господи... Он меня так доведëт когда-нибудь со своими внезапными изчезновениями... —Леверетт от своего несчастья, а точнее этой сумасшедшей бестии спрятал лицо в ладонях. Господи, его Абрам свалил в закат, не отвечает на сообщения, находится неизвестно где, а ему не переживать? Ага, сейчас. Леверетт тут расплакаться готов от паники, потому что Абрам даже не известил его. — Ой, да ты не знаешь что ли, что у него такое было? — ...Нет. Впервые слышу. — Ну он как-то свалил на месяц, на дежурствах не появлялся и видел я его только пару раз на коллоках. Чуть ли не отчислили тогда. Короче, заëбы у него есть и при чëм дохуя. Поэтому не парься, он сейчас в эти... Короче, перезагрузится и вернëтся, дохуя счастливый. Ты мне вот что лучше скажи, это чë за девочка? Самый лучший способ переключить чьë-то внимание — указать на реально важный повод. На глаза только эта дама и попалась. Интересно, стоит ли рассказать Абраму, что его парень приводит домой каких-то малолеток? — Да это сестра его. Абрама, в смысле. Из дома свалила... — Меня родители вообще слушать не хотят, пусть побеспокоятся! — Она всë это время ходила вокруг и слушала диалог двух парней с заинтересованным лицом. Решила напомнить о своëм присутствии, хоть немного проясняя ситуацию. Дурдом. Интересно, будет ли этому рад Абрам? Если и правда это его сестра, то да. Ну, не то чтобы прямо рад, но по крайней мере не будет злиться как собака. Хотя, если верить теории, он вернëтся такой счастливый, что ему вообще плевать будет, сколько людей находится в его доме. Его сестра сделала неправильно, что вот так сбежала, но Рома скинул с себя ответственность. Не его профиль, не его родные, пусть Леверетт сам разбирается. Кстати, он всë ещë прятал лицо в ладонях, тяжело дышал, пытаясь успокоиться. Видимо из-за Абрама он даже не спал. Эх, голубки... ☆☆☆ Самым лучшим в этой жизни было просто сидеть у озера. Даже без кружки чая в руках Абраму нравилось наблюдать за окружающей природой, колыхающимися на ветру камышами и редким светом из окон других домов, отражающимся на воде. Он был совершенно один, счастливый быть в тишине наедине со своей пустой головой и лесом вокруг. Это успокаивало, даже немного размаривало. После свежего воздуха всегда хотелось спать сильнее. Вот и сейчас Абрам просто втыкал взглядом в водную гладь, невнимательный до жути и к тому же уставший не понятно от чего. Он уже понемногу опускал голову ниже, грозясь отключиться, но кое-кто побеспокоил его. Причëм сильно. Абрам потерял бдительность. В полной тишине где-то совсем близко с ухом послышался резкий вскрик и громкий лай. Так стало страшно, что Абрам дëрнулся вперëд, хотел удержаться на причале... Но сорвался вниз, в самый холод воды с головой. Он охреневше барахтался в воде, пытался мокрыми пальцами ухватиться за доски, но был так встревожен, что каждый раз срывался. Здесь было совсем неглубоко, и тем не менее добраться до берега в полностью мокрой одежде оказалось тяжело. Он сел на край причала, тяжело дышал и дрожал от холода. Судорожно думал, что это был за крик и кто посмел побеспокоить его спокойную душу в такой поздний час. Рядом снова послышался лай — Абрам был так встревожен, что на это он не отреагировал. Кажется, здесь всегда шастали лисы, наверное это была одна из них. Поплавал, блять. Надо идти домой. Кажется, у него в следующие два дня будет жуткий насморк и, не дай боже, больное горло. Тут ещë и ветер дул. Он точно заболеет. С дрожащими от страха и холода коленками он поднялся, снова чуть ли не отправившись в воду, но с трудом смог устоять на своих двоих. Он быстро понëсся домой, но на середине пути вспомнил, что забыл телефон с включëнной камерой на причале. Пришлось возвращаться, крупно содрогаясь, пока его мокрую одежду, голову и лицо обдувал весенний ветер, взять телефон и побежать домой. Там он первым делом всë снял с себя и отправился под тëплый душ, редко шмыгая носом. Вода из озера всë ещë была в носу, щекотала все рецепторы и заставляла чихать. Абрам даже под горячей водой дрожал, выходя из душа всë ещë по коже пробегал озноб. И под одеялом тоже было дико холодно. В целом, оставшиеся два дня были весëлыми. Такими, как Абрам себе и представлял.