ДУРНАЯ КРОВЬ!

Сегодня, спустя пару недель после суда, последний день в родной реанимации. Абрам как обычно встаëт на пробежку в пять утра, целый час бегает по лëгкому холоду на Крестовском острове, чтобы снять напряжение. Затем дома принимает душ, завтракает, собирается на учëбу и вроде всë как обычно, но на душе скребут кошки. Тревога в груди, в мыслях — ничего, кроме тоски. В ближайшие три месяца он больше не придëт в реанимацию, не будет видеть искры в глазах работников отделения, счастье в глазах выздоравливающих детей. А может и тоску от понимания — они скоро умрут. Абрам, наверное, умрëт вместе с ними, когда заберëт свою хирургичку и в последний раз выйдет из реанимации. Он бы всë отдал, чтобы остаться здесь навсегда. Все уйдут, а он один останется. Он дико не любит менять обстановку вокруг себя, особенно тогда, когда вокруг него находятся прекрасные люди. У каждого из них своя жизнь, свои проблемы, но у всех одна панацея — реанимация. Как бы сильно она не ломала, но лечит лучше всего. Абрам не знает, как теперь будет жить. Его как обычно подвозит Леверетт, целует напоследок. Говорит сильно не расстраиваться, потому что Абрам всегда может вернуться в любимое отделение. Он всë равно не верит — также, как на учëбе больше никогда не будет. Заходит в последний раз по пропуску через вход для сотрудников и на входе в реанимацию сердце на секунду замирает. Потом начинает биться в десять раз быстрее, когда он входит в ординаторскую и в полном одиночестве раздевалки переодевается в хирургический костюм. За окном светло — белые ночи, как-никак. Не пик, но спать без штор невозможно. Солнце слепит глаза, когда он выходит из крошечного помещения. Никого, пока что, нет — все придут позже. И Ромка, и Яна с Арсом, оказавшиеся настоящими крысами, и... Евгений Анатольевич. Как минимум двадцать минут больше не будет никого. Он один. Пока можно пройтись по всем этажам — запомнить палаты, крошечных пациентов, каждый коридор и все документы. Всë-всë запомнить. Абрам выходит из ординаторской и просто проходится вдоль помещений, в которых лежат его маленькие герои. Вот тут лежит девочка с острой почечной недостаточностью. В следующей палате — мальчик с сепсисом. Рядом со всеми сидят медсёстры — вводят лекарства или заполняют документы. Привычный день для всех, но не для Абрама. Он с такой грустью на душе проходит по всем этажам, а потом на любимом лифте спускается на первый. Прямо к выходу. А на встречу ему выруливает заведующий отделением с какой-то сумасшедшей радостью. Он тут же смотрит на подопечного, а потом, подлетев, сжимает его плечи в своих руках. Абрам подавляет порыв дëрнуться. — О, Абрамка, ты как всегда раньше всех! А чего грустный такой, последний день же? Твои мучения, считай, закончены! — Поэтому и грустный. — Он сделал самую грустную в мире мордашку и пошëл вслед за уже убегающим куда-то Паленцовым. — Не грустить! Сегодня слëзы — отставить! Иначе я буду плакать со всеми вами. — Паленцов ему чуть ли локтëм не заехал, когда забегал в ординаторскую. Абрам даже не вслушался в его слова, а заведующий, вообще-то, тоже тосковал, просто не подавал виду. Он, на самом деле, сам уже скучает по своим ординаторам и уже планирует, что будет нагружать их только в первой половине дня, во второй — последние работы, а затем устроит вечер откровений. — Ну не могу я так, я уже прикипел... — Вечером поплачешь! Ничего не знаю, у тебя целый день впереди! — Он бросил сумку и тут же понëсся в раздевалку, чтобы переодеться в свою хирургичку. Какой-то он сегодня удивительно весëлый. — Лад... Но. — Абрам только и успел прерваться на половине. Наверное и правда вечером будет грустить в одиночестве, запивая своë горе бутылкой вина, подаренной тëтей Верой. Леверетт всë равно сегодня будет опять допоздна на дополнительных, можно заливаться сколько душе угодно. Осталось дождаться троих человек. Они прилетели как обычно, за полчаса до восьми — там уже было не до слëз и всех раздумий о расставании. Ночные дежурные снимали смену — рассказывали о том, какие пациенты поступили ночью и передали все показатели. Сразу после этого заведующий в последний раз раздал всем карты и, шикнув на подопечных, отправил их к детям. Абрам как никогда внимательно отмечал все показатели на мониторах, интересовался состоянием пациентов и опрашивал их на возможные изменения в ощущениях. Всë стабильно. В десять утра поступил первый пациент — Абрама, как самого трудолюбивого ординатора, отправили анестезиологом. Он просидел два часа на экстренной операции, в последний раз проводил наркоз и следил за изменением давления, сатурации и дыхания на мониторах. В последний раз выводил пациента из наркоза, общаясь с ребëнком с серьëзным лицом. Всë проходит успешно, но так... Так грустно от мысли, что это всë «в последний раз». — Ты чë такой грустный? — Рома подошëл к нему сразу после операции с грустным лицом. Пытался делать вид, что ему не так тоскливо, что хочется завалиться в депрессию и жрать транквилизаторы тоннами. — А ты чë такой грустный? — Такое же лицо было и у Абрама — кислое до невозможности. — Да мне грустно... Я больше не буду бегать к Анночке Сергеевне за тортами, на меня больше Владыка не будет орать. — Оба шли в направлении любимой реанимации чуть ли не за ручки. Поддерживали друг друга как только могли. У Абрама от мысли, что так, как сейчас, больше не будет, аж слëзы на глазах навернулись. — Не расстраивай меня, я итак тут чуть ли не реву. — Абрам положил на его плечо руку, а потом уложил на неë лоб. Что так печально-то? — Давай вместе плакать? — Мне Владыка сказал до вечера не плакать. — Значит будем вечером плакать. — Будем. — Такие унылые лица у обоих были, что даже жить не хочется. Они до обеда промотались по отделениям, бегали по пациентам и бесконечно заполняли документы. И правда всë как обычно. В последний раз они сходили к Анне Сергеевне в травматологию. Та щедро откормила их домашним печеньем за чаем. — Ну что вы, солнышки мои, такие грустные? У вас новая жизнь начинается, вы без пяти минут врачи! — Вот именно, мы больше не будем студентами... — Абрам запил горе крепким чаем. — Столько лет учились, а тут... Всë. — Рома чуть ли не ревел. Он быстро уметал печенье так, что Абрам за него чуть ли не дрался. — Ну-ну. Рассказывайте, давайте, что у вас было! Я вон, слышала, что у Абрамки опять суд был. Как всë прошло? — Отвратительно, если честно. Одно и тоже уже четвёртый раз мусолить будем. Я уже это табло видеть не могу. Весь суд в прострации летал, только чтобы ни на кого, кроме судьи, не реагировать. — Не так патетично получилось, как хотелось бы, потому что Абрам жевал печенье. Очень вкусное, между прочим, овсяное. Анна Сергеевна не только заведующей хорошей была, но и поваром от бога. — А хорошее что было? — Абрам немного поколебался. Сказать про фигурное катание или лучше умолчать? Он тут в последний раз, плевать. Даже если знает, что вернëтся — всë равно в последний. — Ну я... Э-э... Как сказать-то... — Так и скажи, чего молчать, если на душе лежит! — Короче, я немного на коньках покатался. Ну так, тренера своего встретил, она меня так растормошила, тренировку устроила, что я даже подумал вернуться в спорт... — У Ромы чуть ли печенье не выпало из рук. Анна Сергеевна смотрела на него и не понимала, как реагировать. Абрам решил дополнить свой расплывчатый рассказ и внести небольшую ясность, если еë вообще можно назвать небольшой. — Я тринадцать лет занимался фигурным катанием. Теперь у Ромы точно выпала выпечка из рук. С грохотом покатилась по полу. — Ромка, вот ты видишь, оно ещë и фигурист! Что ж ты раньше-то не говорил? Столько молчал, хотя столько занимался! — Анна Сергеевна была очень, дико эмоциональной. Уже прервалась с Абрама на Рому, который активно поддерживал еë позицию. Столько молчать о таком! — Да я как-то... Не знаю. — Вот ты идиотина. Ниче из тебя никогда не вытянешь! — Рома запил недовольство чаем. Для трезвости только не хватало ядерного чая Абрама, чтобы хоть как-то переварить эту информацию. Он думал, что узнал Абрама хорошо, но это была лишь часть всего того, что представлял из себя этот мальчик-гений. — Спасибо. Если что в открытом доступе можно найти мои видео с соревнований, если набрать в поиске "Абрам Нистор". Ну, вдруг кому-то интересно будет... — Абрам снова начал жевать печенье. — А ещë я аутист. — Получилось не понятно до жути. — Чë? — Ниче, забейте. — Так даже лучше. У него всë какое-то невесëлое, лучше вообще заткнуться и не портить всем настроение. Заведующая тут же переключилась на Рому. — А у тебя что, Ромка? — А я вот с девушкой своей... Ну... Предложение ей сделал. Свадьбу в октябре планируем. — Ох, какое счастье-то! Хорошая у тебя девушка? Уже невеста, получается... — Абрам наблюдал за ними и молчал. Он, конечно, давно узнал о том, что у друга будет свадьба. Точнее, он помогал ему сделать предложение. Тихо и незаметно — так, что сам в какой-то момент забыл о помощи с этим блядским судом и всем прочим... — Иногда из дома меня выгоняет, но я не обижаюсь. Люблю еë. — Рома мечтательно смотрел в стенку и улыбался как дурак. Видимо, вспоминал лицо своей спутницы в жизни и никак не мог налюбоваться. Что-то такое Абрам наблюдал и с собой, когда смотрел на Леверетта. — Из-за брака уже никуда не выгонит, вместе будете жить и не отлипать друг от друга. Ну вы мои золотки прекрасные, возвращайтесь обязательно! Давайте зацелую! Чай выпит, печенья съедены. Все вышли из-за стола и, чуть ли не плача, обнимались. Женщина поцеловала парней в щëки, чуть ли не переломила позвоночник своими крепкими травматологическими руками и отправила ребят в их отделение. Грустно стало, что это их последние подобные посиделки. Наступила вторая половина дня — она ничем не отличалась от первой, но вся тоскливая атмосфера, копящаяся до этого, разом ощутилась в отделении. Все были уставшие, с кислыми лицами бегали по солнечному отделению и много молчали. Обдумывали для себя всë пережитое и тихо смирялись с тем, что так, как сейчас уже не будет. Ребята всë также проверяли пациентов каждые два часа, назначали препараты и заполняли дневники практики. В последний раз. У Абрама оставалось несколько свободных минут до трëх часов, когда нужно будет заполнять последнюю страницу. Он зашëл к маленькой пациентке в палату — в последний раз проверить показатели. Она лежала здесь давно. Он хорошо знал еë, потому что при любом осложнении после болезни она оказывалась у них в реанимации. Сепсис. Попросила его послушать стихи, которые она пишет сама. Вообще-то Абрам за всë пребывание в больнице прикипел к ней, поэтому не смог отказаться. Поставил стул к кровати, сел и, уложив руки на спинку, начал слушать с внимательным лицом еë шедевры. Глазами следил за всеми изменениями в еë эмоциях, ушами слушал тона... — Мелькай и радуй, маленькая жизнь, не оставляй меня: "в стоп-кадре" одиноко... И я опять стою у зимних окон и говорю себе: " Есть смысл ещё, держись! ". — Очень красиво, у тебя прямо талант. — Абрам поправил маску маску повыше. Даже слов не находилось, но он с такой заботой смотрел на девочку тринадцати лет, которая провела в больнице чуть ли не половину жизни. Она — его маленький герой. — Мне многие так говорят. А вы писали когда-нибудь стихи? Обычно у всех получается, это легко. — У меня были попытки, но все неудачные. Не моë немного. Ты же давно пишешь? — Мне мама рассказывала, что я даже в шесть лет что-то писала... Там, конечно, плохо, но попытки были. Знаете, тут делать особо нечего, вот вдохновение и появляется. Я и про вас написала! — Правда? Почитаешь, поэт мой маленький? — Конечно! Вот, слушайте... Он не ординатор — просто парень в белом, Который в этот мир больничный прикреплён. Зовёт меня не «пациенткой», а поэтом, И слушает стихи, склонясь ко мне, как в сон. Он спрашивает: «Что сегодня в строчках?» И смотрит вглубь, за маску и бледность щёк. Он в каждом слове ловит отголоски Той жизни, что несётся мимо окон. Я не знаю, где он учился, Знаю только: он пришёл сюда не зря. Говорит, что в рифмах есть и сила, Что они сильнее, чем «сепсис» и «я». Я жду его шагов. В них — перерыв От тишины, что давит, как свинец. Он — мой случайный, мой больничный мир, И, кажется, его спасаю я, наконец. Абрам с тоской и одновременно заботой наблюдал, как девочка с заметок в телефоне читает четверостишия. В них — он, обычный ординатор, который наблюдает за ней. Там, пусть искажëнно, но отражена его жизнь. Он даже не думал, что маленькая девочка именно так видит больницу — тишина, ординатор, который часто с ней разговаривает и маленькая надежда на светлое будущее у всех. Как сказать ей, что он больше не будет сюда приходить? Не послушает еë стихотворения? Не поговорит о том, что было в еë жизни до больницы? Как самому с этим смириться? Абрам молчал. Думал, что сказать. Для него трудно говорить в целом, а тут он на эмоциях... В голове нет ни одной мысли, но надо что-то ответить ей. — Это... Ты... Ты молодец. Ты и правда поэт. — У Абрама даже голос дрогнул. Весь смысл стихотворения пробил его насквозь, вонзился словно нож и разбил на сотни мелких осколков. Кажется, у него сейчас сердце остановится. — Вам правда нравится? — Она, пусть и обрадовалась, но услышала заминку в тоне ординатора. Еë это сильно смутило, как будто он врëт или ещë что-то... — Что-то не так? — Правда нравится. Просто... — Он вдохнул и выдохнул. Девочка так была обрадована, постоянно сияла, когда он входил в палату, а теперь... Как тактичнее сказать, что этого больше не будет? — У меня последнее дежурство. Вообще последнее. Тишина в палате вдруг начала давить сильнее. Девочка тут же убрала наивную улыбку, разом погрустнела. — А, то есть вы уходите. — Абрам кивнул. Она опустила телефон на колени. — Навсегда? — Столько боли было в этом коротком слове. Она вот-вот заплачет. Абрам, если надо, заплачет с ней, потому что в голове было неспокойно. Он не ответил ей конкретно. — Я больше не буду твоим лечащим врачом. Но обязательно буду узнавать о том, как ты. — Девочка уставилась в стену со стеклянными глазами. А Абраму это так давило в груди, что он спрятал взгляд, опустив лоб на руки. — Я так и думала. Все рано или поздно уходят. Я тоже... Тоже уйду. Когда-нибудь. — Ты сильная девочка. Борись за свою жизнь. А я, даже если не в больнице, всë равно буду надеяться на твоë выздоровление. — В глазах стояли слëзы. Больно знать, что даже маленькие дети знают о том, что всë равно умрут. — А вы считаете, что в рифмах есть сила? — Абрам, пусть и не видел, но чëтко представил, как она поднимает телефон и обращается к своим же строчкам. — Да. Стихи — это способ запомнить что-то. Я запомню твои стихи, они всегда будут со мной. Я буду вспоминать их и знать, что у меня в жизни появился такой сильный человек, как ты. — Тогда я буду писать ещë. Чтобы вы читали ещë и помнили обо мне. Вы хороший врач. — Обязательно. Я всегда буду помнить о тебе, Ками. — Он наконец поднял на неë глаза. Встал со стула, поставил его к стенке. Потом вернулся к кровати и, мазнув пальцем по носу девочки, развернулся. — Прости, мне нужно идти... Заполнять бумаги. Ещë встретимся. Обязательно встретимся. — Абрам уже хотел выйти из палаты, но девочка окликнула его по имени. — Спасибо. — Самое честное спасибо, которое он когда-либо слышал. Такое простое, но в нëм было столько благодарности. — За то, что слушал. И всегда лечишь. Ты и правда был "моим случайным, больничным миром". Я если что... У меня тут бумаги... Эм... Вот. — Пришлось немного вернуться и забрать несколько листов формата А4, исписанных с двух сторон сотнями строчек. Абрам не нашëл нормальных слов. Приложил только руку к области сердца и, немного отодвинув маску, нежно улыбнулся. — Ты всегда была моим маленьким героем. Выздоравливай поскорее, твоя мама очень ждëт тебя. Пока-пока, Ками. Дверь за ним закрылась. В палате вновь стало неуютно и холодно. Совсем тоскливо. Больше не будет солнечного Абрама в еë жизни, который постоянно вытаскивал еë с того света и снова заставлял жить, в каком бы тяжëлом состоянии она не была. У неë никогда не было такого же заботливого врача. Окончательная точка в дневнике практики была поставлена Абрамом в 15:38. Его работа на сегодня закончена, их отпустят на час раньше, в четыре. Было очень тоскливо, что он в последний раз открывает всë и смотрит на все наработанные за два года труды. Столько бумаг было исписано, диагнозов поставлено, времени отсчитано... Он оставил в медицине всего себя, в первую очередь в учëбе, а теперь всë. Всë закончено. У Абрама тряслись руки. Он всë обдумывал — и про последний день, и про Ками, которая так сильно расстроилась из-за его ухода, и про друзей. Сидел много с грустным лицом, смотрел на яркое солнце за окном и не знал, как будет дальше жить без всего. — Ну что, бедолаги мои, устроим вечер слëз? Заведующий ворвался в ординаторскую с тортом. Все, уже чуть ли не рыдая, согласились. Даже те, кто ненавидел это отделение и людей в нëм всë равно согласились. Это было их лучшее время, которое было безупречно пропущено. Евгений Анатольевич поставил десерт на столешницу, сделал всем чай без сахара на скорую руку. Ребята забрали свои кружки и просто ожидали последних моментов. Свечи на торте зажглись. В кромешной тьме комнаты они сияли ярче звëзд. Десерт поднесли к обеденному столу и все пятеро человек на счëт "три" Задули огоньки. Каждый загадал своë желание — кто-то захотел успешно жениться, кто-то — стать хорошим врачом, а кто-то... Абрам. Который просто пожелал, чтобы все были счастливы. Заветная мечта, такая детская и наивная, что аж смешно, но и вправду искренняя. — Рассказывайте, давайте, что счастливого у вас было за эти два года. — Ну... — Рома начал первым. Самый болтливый и счастливый он снова всë начал первым. — Мы все, в частности благодаря вам, стали врачами. Вы очень многому нас научили, спасибо огромное, Евгений Анатольевич. Я очень рад, что вы были моим наставником целый год. Ну знаю, что бы я без вас делал. Столько детей вышли в другие палаты, а всë благодаря вам. Я не хочу уходить отсюда. — Да, спасибо, Евгений Анатольевич. Я наконец-то поняла, что реанимация — это моë. Столько счастливых детей я не видела никогда, только у вас. Вы многому нас научили — и кардиограммы читать, и правильно наркоз вводить, и делать верную реанимацию. Вы хороший преподаватель и... Да вы мне отцом стали! — Первой заплакала Яна. Она уткнулась лицом в кружку и начала по-немногу хныкать. Остальные сдерживались из последних сил. — Да. Вы дня нас папа. — Абрам расплакался вторым. Он всë ещë молчал, но слова Арса его наконец выбили из равновесия. У него только в далëком детстве был папа, но заведующий целиком и полностью заменил его. — Только из-за вас я могу лечить людей. Вы меня научили тому, как действовать в экстренных ситуациях и в любых случаях быть с холодной головой. Даже если у нас случаются здесь конфликты... Это место навсегда станет мне родным. Я, на самом деле, вас всех так люблю. Абрам, — он тут же обернулся к Арсу, — прости меня за всë. Я не думал, что у тебя всë... Так в жизни. Я посмотрел записи с суда. Прости. — Ничего. Прощаю. — Евгений Анатольевич... Вы для нас были самым лучшим человеком. Спасибо за всë. Спасибо вам, ребята, что были со мной эти два года. Если бы не вы, то тут было бы в разы скучнее. Я считаю, что нам всем нужно друг перед другом извиниться за всë. Простите, если когда-то обижал вас своими словами или действиями. — Рома теребил ручку кружки. К торту так никто и не прикоснулся, по крайней мере пока что. — Без вас реанимация никогда не будет прежней. Мы все хорошо работали и веселили друг друга. Я буду скучать по ординатуре. — Ой, птенчики мои... Да что ж вы делаете! Знаете, у меня есть дочка. Любимая дочка, она постоянно спрашивает, как у меня дела на работе. Еë любимое — когда я рассказываю про вас, балбесов. В какой-то момент она вас начала называть своими старшими братьями и сестрой и тогда я понял, что вы для меня мои дети. Неумелые, конечно, но научить — не проблема. Не знаю даже, как буду без вас тут быть в этой кошмарной больнице. — Все хором ответили "мы тоже не знаем, как без вас будем". Все, кто до этого стойко держался, заплакали. Сидели в обнимку — кто-то, как Абрам, уткнулся в плечо и мелко дрожал. Кто-то просто держал кружку в руках, роняя в неë целый солëный град. — Но, знаете, на одной реанимации дело не заканчивается. Мой отцовский долг — вырастить из вас правильных врачей и отпустить. Я обязательно буду ждать вас, если вы захотите поговорить о чëм-нибудь. Вы и работу найдëте и, может, даже где-то останетесь так, что не захотите больше сюда возвращаться. Но я всегда жду вас, потому что вы — мои дети. Все рыдали в три ручья. Долго обнимались и не хотели уходить отсюда совсем. Много сквозь слëзы обсуждали два года, проведëнные бок о бок. Абрам не лез, так и не сказал ничего, потому что впал в очередную истерику. Воздух перекрыли ещë в начале — он задыхался. Никто не знал этого, но и не трогали его, зная, что, если он захочет — сам заговорит. Все вспоминали детей, переведëнных в другие палаты, смешные и не очень случаи с персоналом. Все чувства, которые они пережили, смешивались с градом из глаз. Абрам сидел между заведующим и Ромой. В какой-то момент его плечи обхватили крепкие руки и придвинули к себе, опуская вниз его голову. Абрам уткнулся виском в джинсу на коленях. Его плечо мягко тëрли мужские руки — не так, как делал отец. Это было намного нежнее, его одними действиями поддерживали и заставляли успокоиться, а он только сильнее плакал. Женское запястье зарылось в его волосы и нежно ворошило причëску. Гладило. Он бы так и лежал до скончания веков. — У меня, наверное, больше никогда не будет таких ординаторов, как вы. Я ни в чëм вас не ограничивал, потому что знаю, что вы справитесь со всем сами — вам только показать надо, как делать. Трудолюбивые вы, не ради зарплат стремитесь стать врачами, а потому что хотите помогать. В нашей профессии главное не очерстветь. Никогда не относитесь к чьей-то смерти как к чему-то обычному, всегда скорбите. Плачьте — это человечность. Дети никогда не должны умирать, вы это знаете как никто другой. — Да я до сих пор не могу справиться... С этим. Ещë в марте было, а я... До сих пор себя виню, что не спас. Пап, вот что с этим делать? — В какой-то момент ординаторы Евгения Анатольевича начали называть «папой». Он сначала упирался, а потом согласился на это, понимая, что его птенчики без этого не смогут. Если он заявил, что они все — его дети, так пусть и он будет для них папой. — И не вините себя. Это не всегда зависит от вас. Вы делаете всë возможное. Абрам, как там в раю? — Там спокойно. Но хуëво. А откуда... —«вы знаете об остановке». Абрам на секунду задумался, откуда заведующий знает о его смерти, а потом вспомнил, что сам, лëжа в реанимации, поделился этим с мужчиной. —Так, рассказали. — Вдруг голос, звучащий совсем рядом с ухом, отдалился. — В общем, ребята, все дети, если и попадают туда, то спокойны. Значит, так надо. Но всë ещë не теряйте чувства из-за этого. Вы все эмпаты, оставайтесь такими и дальше. Все тактично пропустили вопрос "а откуда он знает, что происходит в раю" и продолжили рыдать. Евгений Анатольевич трепал по плечам сразу двоих — Абрама и Яну, привалившуюся к нему. Рома обнимал Абрама за талию и уже успел промочить всю его форму слезами. Арс обнимал Яну также, как и Рома Абрама. Жалел, что так гнал на друга, оклеветал на всю больницу. Они все были дружной семьëй, не желающей расставаться. Сожалеющей о своих поступках, но очень дружной. Вот как им разойтись, если они сильно прикипели друг к другу? — Абрам, почему ты ещë ничего не сказал. Скажи и ты что-нибудь, а то как не с нами. — Да я в истерике. Если сейчас скажу что-нибудь, то умру. Уже все вместе будете меня откачивать. — В моменте удалось всë-таки успокоиться. Голос всë ещë дрожал, слëзы непроизвольно текли, но какая-то ясность в голове появилась. Он перевернулся на спину и посмотрел в потолок. — Знаете, вы для меня тоже стали папой. Вы прекрасно понимаете, что для меня это значит. Спасибо. Вы научили меня тому, что я сам никогда бы не освоил... Помогали очень много, особенно в последние пол года. Я не знаю, что бы я без вас делал. Я обязательно вернусь сюда, потому что уже не могу жить по-другому. Здесь я нашëл друзей, познал жизнь. Я очень ценю вас всех, ребята. Правда. Мне плевать, кто там что плохое сделал, я всë быстро... Запоминаю, но не вспоминаю. Сначала тяжело было найти хоть с кем-нибудь общий язык, но вы сами помогли мне в этом, я правда вам благодарен за это. Не оставляйте меня, пожалуйста. «В полной темноте». Он бы хотел вернуться в больницу таким же составом, даже если знал, что этого больше никогда не случится. Всë бы отдал, только чтобы вернуться в начало ординатуры и прожить всë снова. — Я бы снова хотел пережить всë заново. Вы сделали из меня очень общительного человека, хотя я всю жизнь... Я никогда ни с кем не общался близко. Прямо настолько близко. Для меня очень тяжело просто хоть с кем-то начать диалог. Было. Вы все научили меня многому. Спасибо, огромное спасибо. Я надеюсь, что мы и дальше будем общаться. — Ты социофобом был, что ли? — Арс засмеялся. Потом опять заплакал. С ним начали смеяться и плакать все, даже Абрам. — А теперь поиграем в игру "отгадай диагноз". Определите, какое психическое заболевание у Абрама. — Даже тут ребят учат, пусть и не их профилю. Евгений Анатольевич тактично решил завлечь подопечных в такую небольшую развлекаловку, чтобы Абрам наконец рассказал о своëм диагнозе, пусть это и было не так важно. — Так, ну подсказку дайте! А то я пока ничего не понимаю. — Балбес, у тебя всë на ладони! — Ну что мне вспомнить? — Абрам всегда очень точный. Он всегда по-долгу сверяет показатели. при чëм по определëнному маршруту обходит палаты, я заметила. — А ещë он всегда складывает форму, хотя она отправляется в стирку. Долго складывает. — Он всегда всë убирает по определëнным местам. Если не на столе, то в хирургичке у него ручка висит на левом кармане справа. Я как-то пхнул ему ручку в правый нижний карман, а он тут же переложил еë на место. Рома вспомнил этот случай. Потом повторил его несколько раз и после этого убедился, что Абрам ненавидит, когда что-то лежит не на своих местах. Этой ситуации он не придал особого значения, но потом всегда себя одëргивал, если брал инструмент у друга, чтобы пхнуть его не куда попало. — Он знает все диагнозы. Что бы я у него ни спросил — он найдëт ответ, при чëм правильный. — Подождите. Он только что сказал, что у него проблемы с общением. Абрам, а ты в детстве..? — Рома, кажется, догадался первым. По нему было видно — в голове двигались шестерëнки. — Не знаю. Я ничего не знаю из своего детства. — Врëт, паскуда. Всë он знает, только недавно рассказали. Просто так не интересно отгадывать. — У него РАС. Не нарушена речь, только коммуникации. Бля-я, ты чë, реально аутист? — Он аж перестал плакать. Так Ромку ошарашила эта мысль, что он испытующе уставился на улыбающегося Абрама. — Реально. Сам недавно узнал. Ну вы расхвалили меня, конечно. — Улыбка во все тридцать два. Он чуть ли не ржëт над ребятами, которые тут же всполошились, узнавая каждую секунду что-то новое для себя. — Да как так-то, по тебе ж не видно! Арс, вот чë это такое? Мы медики, а вычислить такую простую хрень не смогли?! Папа, ты сколько знал об этом? — Сразу. Просто не хотел говорить даже ему, — он кивнул на Абрама, ржущего на его коленях, — об этом. Хорошо работает, и ладно. И чой-та по нему не видно? Всë видно, это вы идиоты. — Да не может такого быть. Учили же вместе... Всë. — Ой, давайте меньше обо мне. Что-то уже и неловко. — Рот закрой свой, мы тут целый час обо всëм говорили кроме как о тебе, имеем право! — Яна тут же в шутку начала драться с Абрамом совсем по-девичьи — просто мотала руками. Он тут же подхватил и, угорая, мотал руками в ответ. — Я не сдамся! — Я тоже не сдамся. Какие планы на будущее? — Да вот аккредитацию сдать и пойти в платную клинику, а у тебя? — А у меня много планов. Хочу сюда вернуться и... Блин, как вам сказать-то. — Так и скажи. — Не могу, я ещë окончательно не решил. — Что не решил? — Евгений Анатольевич тут же вмешался. — ...Наверное и в спорт вернусь, но не знаю, как мне это всë совмещать. — По секрету, нас с июля переводят на четырëхдневку. — Заведующий шутливо подмигнул и тут же улыбнулся. Абрам тут же словил эту мысль, понимая, что у него будет миллион возможностей, как только он выпустится. — А что за спорт? — А. Ну этот... —Абрам замолк. Вообще-то фигурное катание всегда считалось женским спортом и, как правило, парней за это увлечение сильно стебали. Даже говорить неловко, хотя в его комнате висит целый стенд со всеми медалями и кубками, наработанными за 13 лет. — Э-э... Коньки-и-и? — Так, ну понятно. Можно просто в интернете найти. Арс тут же зарылся носом в телефон. Кажется Яна встала, чтобы снова сделать чай, отошла немного, но всë ещë наблюдала за всеми издалека. Ей, наверное, нужна была передышка, чтобы переварить всë то, что она узнала о коллеге. Арс тем временем набрал что-то пальцами на клавиатуре, а потом, поставив телефон на стакан перед всеми, включил первое попавшееся видео. Абрам не видел, что там, но смотрел на заинтересованные лица вокруг него. Скорее всего там была какая-то очередная его программа с катаний. А потом прозвучали слова "чемпионат России по фигурному катанию". Абрам тогда только пришëл в форму, и подошëл возраст, когда он может участвовать во всероссийских соревнованиях. Он услышал начало той самой трогательной музыки — "я тебя никогда не забуду" из рок-оперы. Тогда он занял второе место и... Ушëл. Ровно через полгода, как только ему исполнилось восемнадцать. — Ну вы и выбрали, конечно. Прямо в яблочко. — Что первое попалось... Ого. А ты нифига себе. И костюмчик у тебя ничë такой. — Абрам прекрасно помнил его: ярко-синий костюм, на бëдрах и внизу пиджака переходящий в белый, полностью усыпанный стразами. Пиджак больше напоминал его привычный кадетский китель. Ему тогда очень нравилась его одежда. И сейчас, в общем-то, ничего не изменилось. Правда костюма в его распоряжении нет — он отдал его в пользование Кондрашовой. — Покажи. — Абрам приподнялся и посмотрел в экран: там он стабильно прыгает четвертные прыжки в своëм синем костюме, активно изображает эмоции, преимущественно печаль из-за расставания, а потом закручивается. Хорошая была программа, ещë и сильная. Когда-то он так умел, а сейчас... Совсем скатился. Даже не верится, что на видео он, но на девять лет младше. — Нихуя себе. Это я так умел? — Да мы вот тоже в ахуе. — Только после слов Яны Абрам немного посмотрел по сторонам — все сидели с открытыми ртами, не отрываясь от его произвольной программы на чемпионате. Удивил, получается. правда сколько синяков для этого удивления прошлось получить, сколько пробыть на катке вместо подготовки к школьным дням... Не сосчитать. Он как тогда помнит — ноги были усыпаны гематомами настолько, что с трудом сгибались. Прямо перед чемпионатом. Тогда ни он, ни его тренер не знали, что такое чемпионат России, но готовились так, как будто это их первые олимпийские игры. — Тройной аксель. Четвертной лутц. Откуда я вообще так умею? — Абрам смотрел в телефон и не понимал, откуда у этого мальчика-гения с экрана столько способностей. Его в этой жизни точно подменили, потому что на днях он ни одного тройного прыжка не смог сделать, а там целые выкрутасы похлеще Гуменника, с которым он соревновался. Тем временем на видео он с сумасшедшей скоростью крутился так, что у него даже сейчас повело голову. — Это чë за скорость. Мне кажется, что раньше я умел летать. — А чë медицину выбрал-то? Так бы до сих пор летал. Чë ушëл-то? Олимпийский чемпион. — Евгений Анатольевич дëрнул его за нос. Чуть ли не оторвал, падла. — А я не знаю. Медицина понравилась. Ну я как-то и свалил... Вот. — Эх ты, дурачьë. У меня вот дочь тоже занимается. У Кондрашовой. Нихуя себе. Мир тесен, хули. Даже тут Абрам не смог сбежать от этого. Все его знакомые так или иначе были связаны друг с другом. Да что ж такое-то, в этой жизни вообще появится человек, который с ним не связан совсем? Проклятие какое-то. Даже с Левереттом он был, блять, связан с самого детства — его отец подрабатывал киллером у этой семьи английских аристократов. Каким образом после этой новости Абрам смог подпустить Леверетта к себе для него всë ещë остаëтся загадкой, с учëтом того, что он ненавидел всë, что связано с отцом. Сейчас, конечно, многое изменилось — его этот мужчина не волновал от слова совсем, хотелось только побыстрее закончить с судебными заседаниями, угарнуть и помахать ручкой, пока отца уводит конвой. — Где-то надо мной жизнь точно поржала. Не, ну она нормальный тренер, никогда не хвалила меня за просто так. Только если медальку минимум за второе место получу. — Абрам погрузился в воспоминания: когда он получал третье место, то за него, конечно, радовались, и он сам радовался, но был недоволен результатом. Он немного преувеличил — Ирина Константиновна всегда была рада даже простому участию, но и Абрам никогда не возвращался с соревнований без медали хоть какой-нибудь. Он занимался в своë удовольствие и всегда хотел быть лучшим, поэтому каждый раз требовал больше нагрузки. Наверное, если бы не чемпионат России, то он бы повесился. У него был смысл жить — выиграть во что бы то ни было и показать лучший свой результат через "не могу". Подвергнуть себя такому испытанию, чтобы он полностью забыл о смерти, а перед его глазами были только лëд и музыка. Смотря на свои награды, висящие над роялем, он каждый раз задумывался что, может, он зря ушëл из спорта. Потом начинал играть на рояле... И больше его ничего не волновало. — Вот смотрю на своë добро и не знаю чë с ним делать. Мне радоваться или плакать, что у меня почти никогда не было третьих мест? — У тебя было настолько много э-э... Побед? — Ты балбес? У меня над роялем, блять, огромная полка, ты как еë не заметил вообще? — Абрам посмотрел на Рому, как на идиота. В свободное время они были либо у Ромы, либо у Абрама в комнате и друг постоянно смотрел именно в тот угол. — Вот главное чайник его интересует, а остальное он даже не увидел. — Я думал, что это все награды за... Какие есть там конкурсы по музыке? — Рома наивно смотрел на него и не понимал, почему Абрам так сильно злится из-за его невнимательности. Возможно, ему так были важны его результаты, которые никто так и не рассмотрел, находясь в его квартире? — Вот ты даун, они на отдельной полке рядом. Ой. — Только сейчас он понял, что поделился личным — музыкой. Ещë и так ярко — во всех, считай, красках рассказал о том, что его морально лечит, а друг ещë и помог. Прекрасно, именно в последний день все узнали, какой он на самом деле. — Я, кажется, спалился. Даже его произвольная программа уже закончилась. Он заметил на себе целых четыре взгляда, три из которых были обалдевше-заинтересованными. Только один выделялся — Рома смотрел на него со страхом. Вот как обычно, даже в диалог влезать не хотелось, а привлëк к себе больше всего внимания. — Если вы спросите, было ли у меня личное время — нет. — Я думал, что ты всю жизнь ебланил, если честно. Мне казалось, что ты просто очередная выскочка, который окончил мед, а ты... — Арс, кажется, и правда раскаивался. В его глазах до этого момента Абрам был просто человеком, который окончил РНИМУ и тут же побежал в ординатуру — блистать знаниями. Он не знал, что у него настолько огромная база за плечами, годы тренировок в спорте и в музыке. Ему вообще было страшно представить, сколько всего хранится в голове коллеги, если он, имея прочные гиперфиксации на чëм-то, углублялся в тему с головой. Насколько много он знает? — А я культурный человек, ага, ещë и очень даже скромный. Не проститут, ахуеть, да? — Я пошëл искать. — Арс снова зарылся носом в телефон, опять что-то набрал в поисковике и ткнул на первое же попавшееся видео двенадцатилетней давности. Абрам это понял, когда на экране перед собой увидел себя лет четырнадцати с оркестром на фоне. О да, самый крутой Всероссийский конкурс, на который его отправили в последний год обучения. Конечно, его же отдали в лучшую музыкальную школу города, основанную ещë в начале прошлого века. Он всегда должен показывать отличные результаты, потому что всë лучшее для него выбирала мама. Ребята вокруг него снова сидели с открытыми ртами. — Вундеркинд. — Да мне просто возвращаться домой не хотелось. — Я так понимаю, ты и музыку бросил ради медицины? — Абрам чувствовал — заведующий смотрит с осуждением. Почему, правда, он так и не понял. Надо развеять ложные догадки и дать хоть немного надежды, что он не безнадëжный. — А вот и нет. До сих пор играю на всех инструментах. — Ты ещë и не одним фортепиано занимался..? — Яна сказала это каким-то уж слишком напуганным голосом. Абрам и правда был чудовищем — страшно представить, каким было его расписание до универа. — Э-э-э... — Ну там фортепиано, скрипка, гитара экстерном, вокал и барабаны...— Рома дополнил. Точнее полностью спалил Абрама, который итак выдал всю правду о себе, сам того не подозревая. — Барабаны это уже от меня. Рот. Классика играет. — Абрам вслушался в музыку, звучащую из динамика телефона. Темп у него, конечно, периодически скакал — Абрам как сейчас помнит, что сильно переживал тогда, вот и налажал везде, где только можно. Он внимательно наблюдал за своей техникой и медленно позорился, даже если для остальных его игра была шедевром. — Боже, как мне вообще дали первое место за этот кривой темп и косые пальцы? — Да нормально, чë ты... — Друг до этого не слышал толком, как играет Абрам — он всегда запирался либо в комнате, либо в кабинете или вообще занимался, когда дома никого нет. Так, краем уха слышал, когда ему нужно было что-то спросить у Абрама. — Я сейчас лучше могу. Наверное. Техника подкачивает, после переломов тяжело восстановиться. — Что уж скрывать, если бы в больнице был хотя бы синтезатор, то он показал бы, на что он способен. Кажется, на одной из лестниц другого отделения стоял инструмент, но будет лишним показать всем, как он играет посреди больницы. — А чë я не слышал ничего? — Это личное. Я вообще-то никому об этом не рассказывал никогда. — Так, я сейчас. — Евгений Анатольевич даже не дождался, пока Абрам на экране доиграет пьесу. В общем-то это и не нужно было. Все ждали его, даже остановили видео и просто переговаривались о том, кто чем занимался в школьное время — Рома с Арсом, как и все мальчики, увлекались волейболом. Яна, на удивление Абрама, тоже занималась музыкой и даже подметила, что коллега в четырнадцать лет играл на профессиональном уровне. Оно и понятно: у Абрама было девятилетнее образование, направленное на поступление в колледж. — Да, а ещë вот помнишь когда после сольфеджио все уставшие ещë и на музлитературе сидите? — О да, это был мой нелюбимый предмет... Сольфеджио это просто лютая любовь, а музлитература... — Бро-о! — Главное — сделать тот самый женский жест, помахать пальцами. Абрам сделал тоже самое с довольной лыбой. Наконец-то он нашëл человека, которому тоже нравилось сольфеджио. Обычно ровесники и те, кто помладше ненавидели его. — Ой, я любила все эти аккорды строить... И диктанты я тоже любила. — Диктанты... Господи, ну ты вспомнила легенду. После слов Абрама в ординаторскую ворвался заведующий с каким-то огромным предметом в руках. В темноте комнаты не было видно, что это, но Абрам прикинул: что-то между его спортивной сумкой и сидушкой от кушетки. Через пару мгновений ему в руки опустился тканевый чехол. Он даже на ощупь понял — гитара. — Ну не-е-ет. — Да-а, должен же ты хоть что-то от себя оставить. — Ну не-ет. — коллеги с заинтересованными лицами хором попросили "да!". Если с одним заведующим он бы справился, то вот с толпой друзей — нет. Пришлось аккуратно опустить гитару на пол, достать еë из чехла и проверить настройку — кошмарная. Наверное лежала здесь хуеву тучу лет и гнила в темноте какой-то кладовки. Абрам на слух подобрал настройку, как умел и, проверив правильность натяжения струн провëл по ним пальцем, удовлетворительно кивая. Теперь настроена. Абрам разглядел марку даже в темноте — мануэль. Акустика. Значит и медиатор должен быть. Или не должен. Пришлось попросить у кого-нибудь пять рублей — господи, Абрам в последний раз такие мелкие деньги держал сотню лет назад, когда ещë в начальной школе покупал булочки в столовой. Он смотрел на них в темноте комнаты и не знал, как ему вообще обращаться с этой пятирублëвой монетой. Она какие-то слишком странные чувства вызвала в его душе. Надо разыграться, наверное? Абрам сходу начал играть перебор всем известной песни, одной из самых популярных и душевных, которые поют обычно у костра. С серьëзным лицом вспоминал все ноты. Все думали, что это будет "батарейка", которая всем изрядно надоела, а он тихо запел "половинку" под нежный перебор гитары. — У ночного огня, под огромной луной... Тëмный лес укрывал нас зелëной листвой... — Там запели все вместе, держась за плечи. Каждый человек в комнате наизусть знал слова, поэтому труда не составило петь всей компанией под гитарные аккорды. Вечер слëз превратился в песни под гитару. Они перебрали так много песен — и Виагру, и Нойза, спели несколько песен любимой группы Абрама — Порнофильмов, и даже Цоя он согласился сыграть. Засиделись на целых четыре часа вместо, как предполагалось, одного. После гитары они ещë долго общались друг с другом на тему учëбы в универе, заведующий дал ещë несколько советов по поводу их обучения в процессе работы. Расходились они тоже долго — сначала отвели все вместе Арса с Яной до Василеостровской, долго прощаясь с ними, хотя они целый месяц будут бегать в университет на экзамены. Потом заведующий дошëл до своего дома — они опять, даже ещë дольше, чем с ребятами, прощались, хотя хотели вернуться побыстрее. Только после этого Рома с Абрамом отправились к себе на спортивную. Вот и закончились их светлые больничные будни. Всë. ☆☆☆ Друг уже успел предупредить девушку, что сегодня не вернëтся и с тоской в душе поехал на Крестовский остров. Там уже и Леверетт их встретил на пороге дома. Стоял, оперевшись о косяк плечом и смотрел заботливо на Абрама. Беспокоился, что с ним могло что-то случиться. — Вы долго. — Расставаться не хотелось. — Абрам прямо при Роме поцеловал Леверетта, потому что и по нему он сильно успел соскучиться. Целоваться хотелось много и долго от тоски из-за разлуки. Хотя он предпочитал вообще практически не взаимодействовать с парнем при ком-то и Леверетт был только за, но сегодня оба не сдержались. — Как ты? — Я? Прекрасно, четыре часа в тишине. Ника сегодня последний экзамен сдала. — Вот ей хорошо блин, я тоже так хочу... Скоро результаты? — Он быстро скинул кроссовки и орал уже из ванной, пока мыл руки. Было бы хорошо, если бы у него всë закончилось в начале июня, а не только начиналось. — Да вот уже на следующей неделе всë известно будет. Und was? — Беспокоюсь вообще-то. Не зря же я с ней всë разбирал? — Абрам прошастал по квартире, поднялся наверх и зашëл в гардеробную, чтобы сразу переодеться. У Ромы здесь не было вещей, поэтому он пока по-хозяйски заваривал чай, пока ждал обещанную одежду. Абрам быстро закинул ему футболку с шортами какого-то очередного бренда и спустился вниз по перилам, разыскивая что-нибудь в холодильнике. — Вообще-то на плите стоит. — О, нихуя, греча? Сто лет не ел. — Вообще-то пару недель назад они уже готовили гречку по-купечески и им так понравился рецепт, что они готовы были его есть весь следующий месяц. — То есть, вы и гречку едите? Вы простые смертные? — Парни обернулись к Роме с каким-то осуждающими взглядами, переглянулись. Они что, настолько много зарабатывают, что крупы не должны есть? — Ага, а ещë хаваем самые дешëвые яблоки из ближайшего продуктового. — Они снова переглянулись между собой и насмешливо улыбнулись. Смешной этот Ромка, наивный. — Вообще-то я гречку сразу полюбил, как только в Россию приехал. — А мне мама еë часто готовила. Так всë, дуй отсюда, я тебе на кровать одежду закинул. — Абрам как-то слишком быстро сменил тон на серьëзный. Настолько, что друг тут же улетел наверх, а через минуту выглянул из-за стеклянной ограды. — Абрам, как мне это надеть? — Ты идиот? Обычно. Также, как и все футболки с шортами. — Абрам отвлёкся от ложки, которой перекладывал порцию в тарелки. Посмотрел на друга с полным не пониманием в глазах и ждал от него хоть какого-то пояснения. Рома на него смотрел как-то испуганно, стоял по пояс голый и держал перед собой его обычную домашнюю футболку. Абрам искренне думал, что дело в размере и друг просто не может надеть одежду, потому что она будет ему велика. — Нет, в смысле... Это ж... Бренды? — И... Что? — Ну дома такое носить как-то... Слишком? Мне, по крайней мере. — Абрам провëл по своей одежде рукой, затем показал в сторону Леверетта и всë с уставшим лицом. Что ж с этой деревней всë так сложно? Его, может, задарить этими брендами, чтобы он даже не думал хранить обычные тряпки? — Надевай и спускайся. — Он дождался, пока Рома скроется в своей комнате, а потом посмотрел на Леверетта, который прожигал его взглядом. — Вот дебил. — После этого Абрам снова отвернулся к сковороде с гречкой и продолжил накладывать порцию в тарелку — собственно, вернулся к своему изначальному делу. Рома спустился совсем быстро с телефоном в руках. Перед ним стояла тарелка с гречкой по-купечески, дымилась чашка с его любимым кофе и Абрам сидел под боком. Даже не дождался его и уже уминал свою порцию. — Зай, ну это ваще, я тут как в санатории нахер. Смотри че готовят, — Рома перевернул камеру, показывая тарелку с красивой едой в камеру. — Тут и еда, и кровать удобная. Нам нужен такой же классный матрас дома! А ещë он, — парень перевëл камеру на друга, — он использует брендовые футболки типа просто как домашние! — Леверетт, я уже сомневаюсь в его адекватности. — Абрама отвлекли от еды. Он устало посмотрел на своего парня, даже скорее моляще, чтобы он что-нибудь сделал с Ромой. — Что, предлагаешь его одеждой задарить, чтобы привыкал? — Weiß nicht. — Снова Абрам повернулся к другу. — Малой, у тебя всë нормально? — Да вы мне как родители! Во новости. Абрам переглянулся с Левереттом. Тот смотрел на него с улыбкой, плечами пожал, оперевшись руками о столешницу. Это уже третий человек, который заявляет им, что они прямо как папы. От этой мысли что-то приятно грело в области сердца — они вместе настолько хорошо смотрятся и так внимательно следят за всеми, что их считают частью семьи. Самой главной частью семьи. Они и правда чем-то были похожи на родителей: если нужно, то поругают, за успехи похвалят, совет дадут. И за всë заплатят, жильë, еду и развлечения предоставят и ничего не возьмут взамен. Наоборот настоят на том, чтобы никто ни о чëм не думал и просто отдыхал от всего. А Леверетт ещë и отвезëт, если надо будет. И правда как родители. — Ну что, кто жëнушка в наших отношениях? — Леверетт по своим догадкам предполагал, что это будет Абрам. Улыбался во все тридцать два и уже хотел угарать во всю, а потом заметил ложку, готовую лететь прямо на него в руках парня. — Ты конечно. Вон, готовишь, очаг хранишь. Verstanden? — Я вообще-то тебя на машине катаю и на работу хожу, поэтому ты. — Ага блять, только почему-то мы с моих доходов хаваем и я за всë плачу. — А ещë ты снизу... — Это исправимо. — И я главный... — И это тоже исправимо. Щас как тресну — ахуеешь. — Абрам ему в серьëз чуть ли ложкой не зарядил прямо по лбу, но сдержался, утыкаясь в тарелку. Молчаливый ответ Леверетта подтвердил, что он в их отношениях жена и его это, в целом, устраивало. Может, Абраму предложение сделать? Он не любитель всех этих жестов на одном колене и пышных свадьб, да и Леверетт, в общем-то, тоже. Они хорошо сходятся даже в этом. Они в целом очень похожи друг на друга.