ДУРНАЯ КРОВЬ!

Леверетт не ответил. Даже не обернулся. Наверное увлëкся сильно... Абрам подошëл сзади и посмотрел, что именно делает его парень — заглянул в телефон через плечо, натыкаясь на переписку с Надей. evenevil: Я по нему скучаю evenevil: Я вчера хотел с ним поговорить, а он свалил к Гарам( evenevil: А сейчас ещë не вернулся, наверное опять к ней evenevil: Вот что мне с этим придурком делать? — Не надо со мной ничего делать. — Леверетт аж со стула грохнулся, благо Абрам быстро его подхватил и как тряпичную куклу вернул на стул. — Аккуратнее, идиот. — Не пугай меня так. — Леверетт обернулся к нему и, подкатившись на колëсиках, обнял Абрама за торс. Абрам сжал его голову в своих руках, поглаживая совсем немного виски большими пальцами. Он тоже по нему скучал, безумно скучал. — Почему подкрался? — Я вообще-то постучал, ещë и спросил, будем ли мы говорить. Ты просто не услышал. — Будем. Я скучал. — Я тоже, моя радость, я тоже очень скучал. — Абрам наклонился, чтобы поцеловать Леверетта в макушку. Тот аж растаял в его объятиях из-за внезапной ласки, которой катастрофически не хватало почти три недели. — Как ты тут без меня? — Херово. Почему ты вчера ушëл? Я ждал. — Подумал, что тебе мало было отдохнуть один день от меня. — Леверетт прижался ещë ближе. Абрам покачивал его немного в своих объятиях и больше ничего не говорил. Приятно было побыть в тишине, когда любимый человек обнимает тебя, а ты его. Больше для счастья ничего не нужно. Леверетт разорвал молчание. — Что у Гарам делали? — Математику с Ильëй решали. Потом альбомы с моими фотками детскими смотрели. — Абрам вспомнил все фотографии, особенно самые ранние, где он постоянно находится рядом с отцом. Что-то кольнуло в груди. — И как? — Леверетт говорил ему в живот, опаляя дыханием кожу даже через плотную футболку. Ему хотелось быть ещë ближе к Абраму, никогда не выпускать из своих объятий и чувствовать его руки на своей голове примерно вечность. — Ну... Я аутист. Леверетт аж отклонился немного и посмотрел в уставшие глаза Абрама. Не поверил вообще, только хлопал ресницами и смотрел на парня, как на идиота. — Не похож. — Я тебе не даун, чтобы у меня всë на лице было написано. — Абрам обратно рукой наклонил голову Леверетта к себе, зарываясь пальцами в его шевелюру. — Мне мама рассказала. Я теперь знаю, почему отец так ненавидит меня. Ему просто не нужен был ребëнок с отклонениями. — Ты это сам понял? — Леверетт осторожничал. Пытался не спрашивать о слишком личном, чтобы не расстроить только повеселевшего Абрама. — Да оно и так понятно. Диагностировали в четыре, с четырëх началось всë. Ладно, не хочу об этом. Ты знал, что Рома — это не Рома, а Ярослав? — Да. У него на бейджике написано. — Это я один дебил, что ли? Мне также мама сказала. — Абрам сделал губы уточкой и уставился в окно. Там красиво — вся набережная освещена огнями фонарей, люди в тëплой одежде уже гуляют по острову, ожидая скорое наступление белых бессонных ночей. — Ну ты же аутист... — Леверетту чуть ли подзатыльник не влетел. Его немного отодвинули от себя и посмотрели осуждающе прямо в глаза. — Я это сказал не чтобы ты меня буллил при любом удобном случае, чмо. — Да ла-адно тебе, ты же знаешь, что я не серьëзно. — Чмо, чмо, чмо, чмо, чмо... — Ах даже так? — Леверетт воспользовался возможностью своего положения — он защекотал Абрама, который тут же начал истошно орать и брыкаться, пытаясь вырваться из крепкой хватки. Его не отпускали совсем и только больше заставляли смеяться и вырываться. Леверетт встал, подталкивая его к кровати, а затем упал вместе с Абрамом на мягкий матрас. Эту хитрость он обнаружил, когда в десятом классе на ночëвке надя начала щекотать Абрама. Он этого до жути боялся, долго от неë бегал по всему дому, а потом всë-таки сдался, начиная также громко орать на весь Питер. — Всë, успокаивайся, больше не буду. — Мразота. Люблю тебя. — Абрам радостно смотрел ему в глаза и сиял своей кошачьей улыбкой. — И я тебя люблю. — Леверетт наклонился немного, чтобы поцеловать его. От того, насколько сильно он скучал по Абраму, зацеловал ему всë лицо, ключицы, шею, оставил пару засосов на ней и прижался к парню, заключая в объятия. — Не пущу больше никуда. Как покатался? — Бомбически. Я вообще-то хотел покататься на зимних каникулах, но вы меня запихнули с собой в элку и отвезли в Москву, пришлось отменить билеты. Я не жалею, это был классный отдых. Тебя только не хватало. — Абрам опустил на него глаза, а Леверетт поднял в ответ свои зелëные, готовясь к новой волне поцелуев. Несколько секунд прошло в таком молчаливом контакте и на Абрама набросились с новой порцией любви. Как они друг без друга они тосковали... А теперь восполняли всë расставание с ещë большим напором. Хотелось только ласкаться друг с другом круглые сутки и не отлипать ни на секунду. — Пьëшь много. — Знаю. В следующий раз поедешь со мной и будешь за мной следить, чтобы я ничего не натворил. — Абрам заключил лицо парня в свои руки и, наклонив к себе, поцеловал в нос. — Договорились. Главное со взрослых пример не брать, а то уже я херню творить буду. — Леверетт тихо засмеялся, снова опускаясь на мягкое одеяло рядом с Абрамом. Он взъерошил его волосы и уткнулся в шею, негласно присваивая всего его себе. Только он может целовать Абрама, обнимать, прощать только ему все самые большие проëбы и заново опускаться в его медвежьи лапы. Он любил в нëм всë и просто не мог хотя бы день злиться и находил оправдания для предательств. Главное, что Абрам никогда ему не врëт, потому что просто не умеет. Потом всë равно сразу же раскроет всю правду. — Тогда постараюсь быть лучше, чтобы мой мальчик не брал с меня плохой пример. Леверетт растаял. Снова. Уже было некуда, но он только больше распластался на кровати рядом с Абрамом, сжимая его в своих руках. Абрам сжимал его одной рукой в ответ, второй гладил по щеке и изредка зарывался пальцами в волосы. Дарил самые нежные ласки, на которые только был способен. Абрам назвал его его мальчиком. Его никогда, никогда никто так не называл. Ни прошлые партнеры, ни родители. Абрам такой единственный. Одна мысль о том, что он относится к нему настолько тепло размаривала и подпитывала сознание никогда больше не отпускать Абрама и дарить ему то, что он хочет абсолютно всегда. Даже если для этого придëтся расстаться ненадолго — Леверетт переживëт, главное чтобы его самый дорогой человек был счастлив. И называл своим мальчиком — это опьяняло больше самого крепкого алкоголя. Абрам поднялся первым — вина замучила. Он посмотрел в глаза не понимающего ничего Леверетта. — Прости пожалуйста за всë. Я хотел тебе рассказать о том, куда поеду уже после отдыха. Надо было тебе сразу сказать и предупредить обо всëм. Прости. Я правда сожалею, что сорвал твой отдых. — Ничего, Ласточка, всë нормально. Ты не виноват, аутисты всегда в своих мыслях. — Абрам его чуть ли не треснул. Он тут начал откровенничать, смущаться, ему в конце концов было стыдно перед парнем, а он со своими подколами. Всë, что смог сделать Абрам — замахнуться, сжать руку в кулак, а потом больно ущипнуть Леверетта за бок. Он тут же начал брыкаться и визжать. Оба были как дети. — Я к тебе со всей душой, а ты... Фашист! — Ну всë, я не злюсь, Ласточка, только перестань! — Его крепко сжали со спины, придушили не много, продолжая щипать. Месть была мгновенной. Абрам всë-таки послушал его и оставил в покое, падая на кровать рядом с ним. Леверетт смотрел на его лицо с любовью и сожалением — было стыдно, как он поступил с Абрамом позавчера. — Правда не злюсь. Вот как на тебя злиться можно? — Ну ты же злился. Значит можно. — Нельзя. Надо было сначала попросить всë обьяснить, даже если бы ты ответил уже когда приехал. — Леверетт снова опустил свою руку на висок Абрама, начал гладить, а он в ответ приподнял голову, прося ласки. Прямо как кот, не иначе. — Вон ты какой нежный, с тобой нельзя по-другому. Меня прости за то, что я такой дурак. — Прощаю. Хотя ты меня своими подзатыльниками в чувства привëл, я тогда аж прозрел. Никогда так быстро не вспоминал все события своих катаний. — То есть ты всегда вот так..? — Раз в год, бывает два. Если что я не пью по праздникам не потому что не умею. Просто не хочу. — Если бы ты мне не сказал, что на всех видео ты в дрова, я бы даже не понял. Как у тебя это получается? — Не знаю. Видимо действует только на сознание. — Мне всë-таки кажется, что ты не так много пил. — Может быть. Но я всë равно потом ничего не помню. — Абрам снова сделал губы уточкой, перестал смотреть на Леверетта и уставился взглядом в постельное бельë. Он наверное и правда не много пил — хорошо же катался? И реакция никуда толком не пропадала, только сознание отшибало напрочь. Он плохо помнит даже с учëтом того, что ярость Леверетта хоть немного прояснила все события праздников. — Ладно, хрен с этим. Главное, что ты сейчас со мной. — Абрама поцеловали в лоб и прижали его голову к шее. Он снова вдохнул любимый парфюм с хвоей и апельсинами, растворяясь в этом запахе. Обалденный. — Ты же знаешь, что я тебя очень люблю? — Знаю. Ты вкусно пахнешь. — На языке Абрама означает "я тебя очень, просто пиздец как люблю, но не могу сказать, ты для меня как музыка и медицина в одном лице". В общем — бесконечный поток всех тех вещей, которые он обожает всем сердцем и буквально дышать без них не может. Леверетт, правда, не знал, что для Абрама означали эти три простых слова, но всë равно растрепал его причëску, наконец превратив еë в гнездо. — Помнишь, что на следующей неделе суд? — Бля... Ещë и эта хуйня. Я их ненавижу уже. — У меня такая же реакция была. Кстати, мой отец меня очень даже любил до четырëх лет. Возился со мной чаще мамы, по еë словам. Я на всех фотографиях с ним, а не с ней. Я понимаю, почему она боялась, что я буду похожим на него. Я и его понимаю. Какой я аутист, если я всегда ставлю себя на место другого человека? Они так не умеют. — Ты очень понимающий. — Может. Хотя.. Нам рассказывали на лекциях, что у аутистов обычно аналитический процесс понимания. Ну типа они собирают информацию, почему человек сделал что-то и из этого делают вывод. — А ты также всегда всë анализируешь? — Да. Если я чего-то не понимаю, то мне нужно прочитать тонны информации, почему и как. Помню... — Абрам улыбнулся, —когда я учился кататься на коньках, то долго не понимал, почему нужно отталкиваться с согнутыми коленями. Мне было мало простого "для равновесия", по этому я изучал физику и биологию и только тогда понял, почему. В моей башке всегда слишком много "почему". Когда меня учили всем элементам, то я для каждого изучал базу. — Мальчик-гений, не иначе. Какой ты классный мне достался, я аж завидую себе. Искал медь, нашëл золото. — Леверетт поцеловал Абрама в макушку, провëл по спине рукой и сжал ладонь на футболке, пытаясь ощутить через неë кожу, покрытую шрамами. Абрам невероятен — и правда гений во плоти. Он сам этого даже не осознавал, но было столько поводов понять это... Может, не для него, но для остальных это было однозначно ещë на этапе, когда он в четыре года пошëл на фортепиано. — А Илья там как? — Илья цветëт и пахнет. Математику понял, сегодня написал, что получил по контрольной пять и у доски всем одноклассникам показал, как правильно решать задачи. Ещë б он не понял, я ему каждое слово объяснил... — Абрам сказал это каким-то недовольным тоном. Не то что бы ему вчера было тяжело всë объяснить младшему брату алгоритм решения — он думал, что будет тяжелее. Просто Абрам сам голову поломал, как объяснить ребëнку вещи, которые он знал наизусть и его труды могли бы быть не оправданы. — Как себе. — Да. Почему-то всегда все после моих объяснений получают хорошие оценки. — Ты же в курсе, что ты сам себе сейчас дал ответ? Ты объясняешь мелочи, которые для всех кажутся незначительными. И иногда даже не связанные с темой. — Леверетт вспомнил, как именно Абрам объяснял биологию Веронике — в какой-то момент он отвлëкся на описание механики двигательного аппарата с точки зрения физики, чтобы сестре было проще понять всю суть. — А... Блять. Точно. Я тупой. — Ты умный. Ты самый умный из тех, кого я знаю или только видел. Так, в общем-то, и прошëл вечер — нежно, за разговорами друг с другом, в объятиях тëплых рук. И никто им не нужен — только они нужны друг другу. Как быстро решаются все самые, казалось бы, критичные конфликты, когда люди и правда любят друг друга. ☆☆☆ Этот блядский суд даже вспоминать не хочется. Его снова продлили на следующий месяц, поставили дату — восьмое июня. Прямо в день рождения Абрама. Сказать, что он был жуть как расстроен — ничего не сказать. После заседания он просто рухнул на кровать и весь оставшийся день уминал купленный Левереттом торт. Даже не говорил ни с кем — зато вот его парень во всех красках рассказывал заседание в звонке с подругой. Абрам на фоне, завëрнутый в одеяло, втыкал в стену, изредка отламывая немного десерта ложкой. — Блять, вот насколько конченным человеком надо быть, чтобы мы уже всë что можно обсудили, а он опять доебывается с какой-то хуетой и суд опять переносят? Я что, блять, многого прошу? Старьë ебучее, по нему гроб рыдает. "А почему Абрам пытался угрожать пистолетом, если у ответчика его нет?!" По кочану нахуй, потому что. Чтобы ты спросил, уëбище. Ещë и это чмо со своими ебанутыми шутками, блять, про секс. Я смотрю на Абрама — ему вообще похуй, у него реанимация в голове, через месяц аккредитация. Он даже реагировал через раз, когда к нему все обращались. Только когда судья общался — он тут, блять, как тут. Клоунада ебучая, вот что там на... На уже четыре заседания растягивать? Нет, ну наш адвокат, конечно, тоже гений — наконец, на целое третье заседание спросил о мотивах. Они там все упали просто, я ж поделился кое-чем с ним, и мы как вкинули теорию о мотивации отца вообще зажать Абрама. — Что за теория? — Абрам, можно расскажу? — Абрам пожал плечами в ответ. Если бы он не молчал, то это означало бы "да мне похуй". — Ну Абраму короче в четыре года поставили аутизм и как раз в четыре года отец начал его ну... Ну вся эта хуйня. Типа потому что сын с отклонениями, то он вообще ни на что не способен. А как только он начал выбиваться в люди, то его нужно было сломать снова, потому что он "ненормальный". Когда мы эту теорию рассказывали, то я видел, что Камиль начинает злиться и паниковать, а Абрам вообще отключился, чтобы этого не слышать. Алло, Абрам, тебе нормально? — Леверетт тут же забеспокоился из-за своих слов — его парень всë прекрасно слышит и возможно ему неприятно это слушать. Его потрепали по голове, привлекая внимание, а он только пожал плечами и снова отвернулся, сверля взглядом свою стену с пластинками. — У него уже кризис. Весь день молчит. Расстроился наверное, что заседание будет в его день рождения. У него в это время ещë и сессия последняя будет. И последние занятия по вождению. — В смысле Абрам аутист? Не похож. — Подруга с этого выпала. Аж рот открыла — она столько лет знала Абрама и только сейчас узнала о его диагнозе. — А он типа... Сможет всë сдать нормально? Там же бешеная нагрузка. — У него на ебале не написано. Сможет, у него всегда какая-то конская нагрузка для всего, днями и ночами весь материал учит. Я больше переживаю за следующее заседание. Короче, этот суд меня к хуям выбесил, даже вспоминать не хочу этот ужас. Мне их ебальники уже в кошмарах снятся. Я рвать и метать готов. Кстати, мы тут на каток собираемся на выходных, ты с нами пойдëшь? — Да у меня же тут серия показов, я не могу... А так бы пошла. Давно я на лëд не выходила. Я уже все прыжки забыла. Э-эх... А помнишь, как мы компашкой после школы на катке зависали? ☆☆☆ Абрам с Надей, надо сказать, были знакомы ещë задолго до того, как встретились в школьном коридоре. Вместе они ходили в одну и ту же группу по фигурному катанию, правда не сразу. Его отправили на секцию в пять лет и ему пришлось догонять всех. Уже в шесть он катался точно также, как и те, кто пошëл на фигурное катание в три или четыре года. Легко обучаемый мальчик, который усваивал всë, что ему говорили с первого раза быстро научился стоять на льду, не боялся падать и снова вставать. С первых занятий он полюбил лëд и старался делать всë лучше всех, хоть это было и неосознанным поступком. Чаще всего в мыслях была установка,что он катается для себя и чтобы маму порадовать, но она даже внимания не обращала. Абрам всегда был на полшага впереди всех — пластика была прекрасной, стремление быть лучше стояло на первом месте, желание кататься было настолько сильным, что он даже слëзы сдерживал и повторял все не получившиеся элементы до тех пор, пока не получатся. Надя сразу заинтересовалась им — вроде такой же, как и она, пошëл позже неë на целый год, а уже догнал и даже начал перегонять всех. Что в нëм такого было, чего нет у неë для такого же результата? Его и в еде наверное не ограничивали, не делали диеты — она пару раз увидела, как он перекусывает батончиками из автомата. Наде такого не дано, еë рацион жëстко регулируется родителями. Абраму всегда ставили программы чуть тяжелее, чем у всей группы — он на это никогда не жаловался, а наоборот старался выучить и откатать еë на двести процентов. Надя на одном из первых совместных занятий подошла к нему и спросила, почему он так хорошо катается. Спросила имя, потому что его до этого даже по имени толком не звали. Абрам на неë даже не среагировал, уставившись взглядом в бортик. Надя тогда сильно расстроилась из-за этого. Ей так и не удалось узнать секрет хороших катаний этого мальчишки. А ещë было обидно, что хороший кандидат на будущую дружбу просто продинамил еë, только что рукой не махнул. Знакомство не задалось. Тем не менее, в групповых занятиях так или иначе нужно было периодически искать себе пару — вот и на втором занятии с Надей так произошло. Им нужно было сделать упражнение "зеркало" — один партнëр делает определëнные элементы, а второй, едущий за ним, повторяет их. Абрам, пусть и сделал вид на первой тренировке, что не услышал девочку, потом всë равно подошëл к ней и попросил помощи. Совсем неловко и больше себе под нос он тихо промямлил "привет, меня зовут Абрам, ты можешь... Помочь мне?". Она сначала также, как и он, даже не посмотрела на него, — Абрам был единственным мальчиком в их группе, вычислить, кто именно это был, не трудно, — а он уже расстроился. Он очень долго, почти полтора часа решался, чтобы подойти к ней. С огорчëнным видом и желанием психовать он только отъехал от девочки, а она тут же поняла свою ошибку, нагнала его, взяла за руки и потащила выполнять упражнение. Не то чтобы Абрам был счастлив, но у него до этого никогда не получалось коммуницировать с людьми. С того момента началась их долгая дружба. И пусть даже в шестнадцать лет Абрам чуть ли не ушëл из профессионального спорта, он всë ещë катался на коньках, будучи наконец-то восстановившимся одиннадцатиклассником. На улице был ноябрь — как всегда холодный кошмарный месяц с минимальным количеством снега и максимумом дождей. Именно в этот день друзья решили потащить Леверетта на каток, который до этого даже ни разу на коньках не стоял и каток видел только на картинках в интернете. Они ласково обозвали его "деревней" и за полчаса поставили на коньки, правда какими силами... — Отлипай от бортика, чепуха! — Надя всеми силами пыталась оторвать тушу выше неë в два раза от краëв, но всë бесполезно. — Я не могу, я не понимаю как на этом стоять! Боже! — Он аж вцепился в синюю деревяшку около себя, подлетел в воздух и чуть ли не приземлился на пятую точку. Абрам с Надей на это только переглянулись — лучше бы упал. — Можешь. — Вставай. Абрам, бери его за руку. — Леверетт брыкался — Абрам с трудом отцепил его от борта, взял за руку и оттолкнул в сторону. Туша выше него тут же попыталась упасть, но оба друга крепко держали его с обеих сторон — Боже, да что ж ты никак не катишься, а наступаешь на лëд, как идиотина последняя? Оттолкнись ногой, мы держим. И вперëд наклонись! Хрена с два у него что-то получилось. Он только снова поскользнулся и чуть ли не потянул парочку на себя, но попытался устоять. Фигуристами было принято решение сначала просто прокатить Леверетта, чтобы он почувствовал лëд. Вроде как что-то вышло и он уже не с таким страхом смотрел себе под ноги. Всë равно колени подгибались и сердце гулко отбивалось в груди, когда он сам попытался оттолкнуться и снова чуть ли не грохнулся. С поддержкой друзей всë-таки что-то вышло — Абрам следил за каждым его движением и всë разжëвывал, буквально каждое малейшее действие: пригнись, оттолкнись немного, отставь ногу, прокатись на одной ноге в таком положении. Даже сам ставил конечности Леверетта в правильное положение. В какой-то момент у него всë-таки получилось какое-то время двигаться самостоятельно, пусть и по краям были друзья. Они заметили успехи и отпустили парня, подтолкнув вперëд совсем легко. Он, естественно, сразу упал, но быстро встал и уже попробовал катиться сам — совсем неуверенно и неловко, но зато сам. После этого друзья на немного оставили его, чтобы он уже лучше научился двигаться на льду, а сами катались то на одном уровне с перекрёстным шагом, то лицом друг к другу и постоянно о чëм-то переговаривались. Чаще всего они, конечно, были в центре — пусть и занимались до этого только одиночным катанием, но делали элементы и из парного: зеркалили прыжки, крутили тодес, Абрам часто был на поддержке и подбрасывал подругу на выбросе. Для этого нужно было, на самом деле, огромное доверие к партнëру. Ты должен быть уверен, что тебя будут крепко держать и не уронят. Надя на двести процентов доверяла другу и знала, что он сам хоть в лепëшку сожмëтся, а всë равно удержит и обеспечит удачный прыжок. После небольшого марафона они проверили Леверетта — тот смотрел на друзей восхищëнными глазами и изредка поскальзывался, но уже уверенно держался на этих днищенских прокатных коньках. Честно, если бы Надя или Абрам надели хоть раз эти тряпочки, то наверняка упали бы или переломали себе все конечности. Им самим было страшно на них кататься, поэтому общее решение, что дарить Леверетту возникло сразу — нормальные жëсткие коньки, чтобы он не дай боже не получил себе травму. Они явно ещë много будут ходить на каток и такой подарок будет очень даже кстати. Вскоре Леверетта научили кататься ëлочкой, научили фонарикам лицом и спиной вперëд, научили перекрëстному шагу через боль в заднице и чуть ли не слëзы. Зато научили, гордо отбивая друг другу "пять". Они не такие бестолковые мастера спорта, всë-таки, коими были в своих удостоверениях. Леверетт правда благодарил их за то, что они всего за половину года научили его основам фигурного катания и он уже уверенно держался на коньках. Не боялся падать и стремился быть хотя бы на полшага ближе к друзьям-профессионалам. ☆☆☆ — Да уж, задницу я себе тогда хорошо отбивал с вашими с Абрамом выкрутасами. Мне больше всего нравилось, когда вы делаете хэдбэнгер. — Это страшно, но Абрам всегда крепко держит. Хотя я думала я там куда-нибудь улечу. — Вспомнились все катания и на занятиях, и просто с Левереттом. Все их элементы, сделанные спонтанно или не совсем, все проëбы и смех, когда они понимали, что были в шаге от фатальной ошибки. — Абрам, ты сейчас также сможешь? Естественно ответа не последовало. Абрам даже не услышал или как обычно не обратил внимания, что было более вероятно. — Абрам, к тебе обращаются, скажи хоть что-то. — На Леверетта посмотрели, как на идиота и опять отвернулись к блюдцу с шоколадным тортом. Космос, Абрам теперь и его тотально игнорирует. Наверное думает, что это будет его худший день рождения в жизни. Он уже через пару недель, кстати, надо готовить подарок — Леверетт сразу захотел подарить ему машину. Как раз и деньги были, чтобы это осуществить, так почему бы и нет. — Он не в ресурсе. Сможет наверное. — Его так расстроило заседание? — Дата следующего. Я ж говорю, он всë время в облаках летал. Ну естественно, кому захочется в свой день рождения сидеть на этой параше и опять всю хуйню, обжëванную триста раз снова обсасывать. Абрам доел торт, отложил блюдце куда-то на пол и просто уткнулся взглядом в противоположную стену с уставшим взглядом. Удивительно, как быстро он отключался от этого мира и так ловко игнорировал все обращения. Леверетт бы так не смог — уже на третьем взбесился бы и выпер под зад из комнаты, сам закрылся и просто втыкал бы в телефон всë оставшееся время. Даже при наличии разговоров на фоне, криков и ругани Абрам не шелохнулся, завëрнутый в одеяло с головой. Надя даже успела сделать несколько смешных фотографий, чтобы потом превратить их в стикеры. — Кстати, мы тут спектакль начали ставить! И мне опять нужна помощь Абрама. Я мало что понимаю в психологии врачей, честно, даже не представляю такой образ жизни и то, как у них работает всë, по этому мне бы хотя бы один просмотр промежуточного результата нужен? Нет, ну там полностью всë будет, конечно, просто без костюмов и реквизита. — Даже не знаю. В следующем месяце вряд ли получится, а в июле хотелось бы на море. — В июле вы сможете выделить хотя бы один день? Пожалуйста, мне очень надо. Абрам как никто другой в этом разбирается. — Я попробую его попросить. Кстати, он наконец-то познакомился с Изодорой, — Леверетт улыбнулся и закатил глаза. Это имя даже спустя пять лет его до жути смешило. — Она его обматерила. Сама чуть ли из дома его не погнала, типа, он плохой дядя и вообще пошëл он нахуй. Во дети ахуели, да? — Нихуя себе. Я бы врезала. А он что? — Он? Он поржал и показал ей язык. — Туда. Мне она тоже никогда не нравилась, избалованная какая-то. И откуда они такие слова берут? — Надя была с детьми на "вы", по этому понять их психологию для неë весьма тяжело. Единственные детсадовцы в еë жизни — племянник и дети Гарам, но со всеми она виделась довольно редко и особо ничего такого не наблюдала. — В детском саду видимо набираются и потом домой приносят. Она и родителей периодически посылает. Мне бы за такое такую затрещину вписали... — И мне тоже. Да чтобы я и маму посылать? В детдом сразу. — Блин, вот бы и меня тоже помотали на катке... — Бойся своих желаний. Они ещë немного поболтали на тему работы, вспомнили школьные времена, снова попытались вовлечь Абрама в свой результат, но ничего не вышло. Ничего, на следующий день он уже счастливо на час раньше положенного скакал на каток вместе с Левереттом. Общался с ним обо всëм, что вчера так трепетно умалчивал и не затыкался ни на секунду. ☆☆☆ Абрам с Левереттом сидели в машине. Леверетт как обычно вëл машину, пока Абрам распинался на тему того, что он уже соскучился по катку и он уже миллионы готов отдать, только чтобы почувствовать лëд под ногами. — Блин, я надеюсь меня пустят на арену, я очень хочу нормально покататься и потом делать вид, что я ничего не умею. Ты их задержишь, чтобы они если что не увидели? — Да ладно тебе, пусть смотрят. — Леверетт искренне не видел проблемы. Если есть навыки, то почему бы их не показать всем? Он будет спокойно кататься в центре и никому не мешать... Ну да, смотреть будут, и что? Абрам столько катался на публике, а тут вдруг не хочется. — Я не хочу, слишком много внимания к моей скромной персоне. Вот если бы был только ты и мама, то тогда да... А так не-ет. Ну задержишь их, если мне разрешат? — Ладно, задержу. — Пришлось согласиться. Абрама же не переубедишь — если решил что-то, то с концами. Не хочется и всë, вот что с ним сделать? Правда почему... Когда они обсуждали каток, то все спросили, умеет ли кататься Абрам, а он ответил, что даже стоять на них еле может. Соврал, при чëм так нагло. И зачем? Чтобы не показывать все трюки? Почему ему настолько сильно не хотелось, чтобы все узнали его ещë и как фигуриста? Если честно, то Абрам и сам не знал ответ на этот вопрос. Он правда пытался понять самого себя, разбирать эту ситуацию и представлять еë с разных сторон — вот он делает самую простую "ласточку", а на него уже восхищëнно смотрят. Ему эта картина вот совсем не понравилась, как-то не хотелось слушать похвалы семьи и отвечать на триста вопросов о том, где и как он научился делать элемент. Он в общем-то от общения с семьëй устал — в ней было столько человек, что каждому нужно было объяснять всë, иногда дело доходило до пяти и шести раз. Всем расскажи, на вопросы ответь и послушай мнение по поводу абсолютно любой ситуации. Как же он заебался из-за этого. В процессе раздумий вслух он и нашëл ответ — не хочет слушать вопросы. Как всë оказалось просто. Если бы семья не лезла к нему с бесконечными расспросами, то с радостью он покатался бы в центре арены сам и хоть сотню раз выпендрился, но так... Нет, спасибо. Они уже и до катка доехать успели, а Абрам восполнял всë вчерашнее молчание так, как будто и не было вчера ничего. Оба зашли в холл крытого катка — вокруг фрески с фигуристами, ковëр на полу перед кассой и выдачей коньков. Всë пахнет родной хлоркой и сверкает в свете ярких ламп. Парни подошли к стойке. — Здравствуйте, можно два взрослых без проката? —Вообще-то хотелось взять на всех, но он не знал, кто конкретно будет кататься, поэтому поручил это Леверетту. Он-то тут куковать будет ещë целый час. — На полуторачасовой сеанс в два тридцать, верно? — Да. Спасибо. А можно будет на двадцать минут раньше покататься...? — Абрам параллельно оплатил билет улыбкой. — Спрашивайте на арене. Я думаю, что вам разрешат — обычно покрытие убирают за десять минут. Хорошего катания. — Добрая тётка, явно довольная своей работой, улыбнулась. Вообще-то у них не положено пускать на лëд раньше времени, но если человек умеет кататься и ему просто нужно раскататься перед сеансом, то почему нет? — Спасибо. Пошли, урод плюшевый. — Парни отправились в раздевалку — та блистала новенькими белыми шкафчиками и деревянными, только поставленными лавочками. Хороший каток, на котором была громадная арена. Абрам быстро достал свои коньки из сумки, снял обувь и надел другую, профессиональную, на ноги. Теперь осталось крепко затянуть шнурки... И можно идти на лëд. А нет, перед этим нужно сделать разминку и растяжку — всë дело прошло под внимательным взглядом Леверетта. Он наблюдал, как Абрам крутит головой, разминает тело, делает лëгкие прыжки и проверяет свою абсолютно деревянную по всем стандартам растяжку ног и рук. После пятиминутки аж в суставах полегчало. Давно он не занимался спортом, пусть и бегал теперь каждое утро. Надо исправить этот кошмар, а то его ни один тренер не похвалит. Абрам вышел из раздевалки и зашëл в соседнюю дверь — огромные железные ворота, чтобы впускать хоккеистов и фигуристов на лëд. Всë ярко сияло новизной, только убранная арена искрилась в свете прожекторов, вокруг сотни кресел, чтобы люди смотрели на поединки хоккейных команд или наблюдали за грациозной программой фигурного катания. Когда-то и Абрам здесь выступал на чемпионате, затем — перед ещë большей толпой в Москве. Абрам вошëл в двери, а сзади — Леверетт, бежащий присесть на первый ряд и просто наблюдать за парнем, который импровизирует под музыку, звучащую из колонок. Абрам начал искать взглядом хоть кого-нибудь — у выхода на лëд стоял парень на вид даже младше него. Он, правда, не обратил внимания на ещë одну фигуру на трибунах и тут же подошëл к парню. — Здравствуйте, а можно прокатиться пораньше? Я тут просто эм... Раскататься нужно. — Парень, ты не видишь время, что ли? Нельзя естественно. Жди. — Бля. Абрам уже хотел расстроиться, как сзади кто-то подошëл. — Паш, это звезда моя, пусти его на лëд. — Он, естественно, узнал этот голос. Узнает его из тысячи, потому что слышал его тринадцать лет подряд в разных тонах и разных ситуациях. — Но мы же только убрали, как раньше-то... — Паша, пусти. — Было уже намного требовательнее и суровее. Прямо как Абрам и запомнил, иногда видя в разных снах этого человека. — Фигурист кататься хочет, что ж ты его не пускаешь? — Ладно... Раз фигурист. Небольшой проëм в бортике открылся. Абрам аж задрожал от предвкушения, господи, как давно он не катался! Сраный отец, все планы похерил. Пара крошечных шагов тут же сократилась между ним и льдом. Он неуверенно посмотрел вниз и тут же наступил лезвием на кристальное покрытие, прокатываясь немного на громадной арене. Обернулся наконец, подкатываясь поближе к родному тренеру. Родной, точнее, которая ему в какой-то момент даже заменила маму. Женщина лет тридцати пяти, стройная, с мягкими и добрыми чертами лица. Любимая Ирина Константиновна, которая тренировала из него олимпийского чемпиона, а он... — Ну что, звезда моя, покажешь, что умеешь? — Ирина Константиновна, спасибо... Не знаю даже. — А ну, ничего не знаешь, что ли? Ва-а, память совсем отшибло? Выезд, спираль, дорожка, вращение, дорожка, каскад — тройной Риттбергер, тройной Тулуп, дорожка шагов, тройной Лутц, Аксель, комбинированное вращение, тройка, спираль. Господи, сколько ж информации... Абрам всë это до сих пор помнил, теперь осталось только запомнить всю комбинацию. Он вряд ли без разогрева сможет прыгнуть хоть что-нибудь, надо повторить, но времени нет — в профессиональном спорте встал и сделал хоть в три часа ночи. С умным лицом он всë выслушал, повторил про себя и встал в центре арены. Как учили, он сделал какое-то грациозное (ну, или около того с его деревянным телом) движение руками и со спины начал двигаться, оттолкнулся одной ногой, выставил назад вторую и прогнулся назад — бауэр, одно из движений спирали, затем на дорожке шагов сделал вальсовую тройку на льду, перешëл на перетяжку, вытянув левую ногу назад, сделал перекрёстный шаг, затем — моухок, движение типа перекрёстного, но для захода на прыжок, потом опять перекрëстный шаг по всей арене, длинная дуга рядом с бортом, перекрёстный и, прокатившись лицом вперëд, сделал небольшое вращение — винт, чтобы снова затем скомбинировать дорожку шагов. В целом, Абрам даже без подготовки откатал всë заданное, правда дико зажато и деревянно, на прыжках каждый раз либо перекручивал, либо недокручивал и падал. Во время проката тренер орала ему, что он неправильно сделал прыжок, у него всë грязно и вообще он «коряга». Ожидаемо, пусть и больно слышать сплошную ругань в свой адрес. Он, опустив голову, подкатился к борту. — Звезда моя, я тебя чему учила? Это что за извращение на льду, ты что, совсем что ли? Грязно, пакость какая! Господи, всему тебя опять учить надо. — Ирин Константиновна, не ругайтесь пожалуйста, я уже почти пол года на льду не был... — Абрам под ней аж сжался. Пытался восстановиться, уперев руки в бока и выслушивал всю критику профессионального тренера. Он и правда так себе откатал — это было плохо, надо лучше. — А мышечная память тебе на что, звезда моя? Ты у меня следующие два часа в форму приходить будешь, а то совсем расслабился! Я из тебя олимпийского чемпиона делала, а ты как будто в первый раз на льду. — Давайте минуток двадцать, а то потом вся родня придëт, я не хочу перед ними... — Абрам жалостливо на неë посмотрел — вот надо ему ещë, чтобы весь каток слушал, как его ругают. — Слушай, плевать мне, кто там на тебя смотреть будет — ты ж если ушëл, то навыки хоть не теряй, а то бревно по льду скачет. У меня пятилетки и то лучше катаются чем ты, лоб здоровый! — Она ткнула ему в лоб. Абрам ойкнул. — А ну давай ещë раз, пока нормально не сделаешь — не пущу... — Да я вообще-то хотел полтора часа изображать из себя бревно... — Ой бай, вот новости! Я нахрена тебя по чемпионатам таскала? А ну, давай. Ещë раз, звезда моя. Господи-и, растянуть тебя надо было сначала... Абрам правда попытался сделать лучше со всеми правками, даже пластичность прибавилась. Он попутно исправлял все ошибки, пока тренер за бортом орала ему, что он опять что-то не докрутил или грязно вышел на дорожку. Леверетт наблюдал за этим и ничего не понимал вообще — кто эта, мать его, женщина и почему она так спокойно орëт на Абрама, а он еë ещë и слушает. Тренер, что ли? Или очередная родная тëтка? Он далëк от фигурного катания, но то, что делал Абрам на льду определëнно было красиво — а как он закручивался в воздухе и потом красиво приземлялся на лезвие конька, отводя ногу назад. Ей-богу, Аполлон. Шëл профессионально по арене, комбинируя шаги, закручивался и присаживался, выпрямляясь обратно. Да, падал, но на это просто было больно смотреть. Леверетт восхищался таким Абрамом, который несмотря на боль и неудачи всë равно вставал и продолжал. Профессионал просто — вот кто. И гений, естественно. — Звезда моя, всë ещë плохо. Ты что, обалдел? Я тебе чë тут ору? — Простите. Я форму потерял. — Да ты прохерил! А не потерял. Заново биться с тобой, что ли? Ты лучшим был среди обалдуев, а сейчас что? Это что за прокат? Прокатом даже не назовëшь. Повтори тулуп, у тебя на нëм постоянно недокрут. — Абрам, как и сказано, прыгнул. Потом ещë раз, потом ещë и ещë, пока у него не начал получаться чистый прыжок. Только после этого его, сухо похвалив, почти отправили уже на третий прокат. — Ах нет, подожди! Выйди на пару секунд. Абрам вышел на резиновое покрытие и встал рядом с бортом, уже зная, что будет — женщина взяла его под ногу и плавно подняла конечность так высоко, что Абрам охреневше уставился куда-то в сторону Леверетта, пока его деревянные ноги безбожно растягивали. Кошмар какой. — А ну, ещë, ещë, терпи. Во-от, хоть что-то! Теперь другую. — Со второй было тоже самое. Леверетт вообще-то думал, что у Абрама и так была прекрасная растяжка но, видимо, недостаточно... Тем не менее, после этого в нëм как будто что-то изменилось — он катился намного свободнее и легче, буквально летал по льду и изменения были видны даже для недалëкого человека, такого, как Леверетт. — Всего-то растяжку сделать, а уже легче пошло. Молодец, звезда моя, лучше чем "отвратительно". Хоть что-то в тебе толковое с того времени осталось. Тут десять минут осталось, давай, отдыхай. Абрам вышел со льда и с ослабевшими ногами подошëл к Леверетту, опускаясь на пластиковое кресло рядом с ним. Леверетт даже не знал, что сказать, а потом с другой стороны от Абрама присела и женщина. — Что ты там говорил про то, что будешь бревном полтора часа, звезда моя? Я для этого с тобой тринадцать лет билась? — Тычок под бок был неизбежен — Абрам тут же прижался к Леверетту, пытаясь избежать кары горячо любимого тренера. — Да блин, там семья не знает, что я фигурным занимался, опять миллион вопросов выслушивать и на все отвечать. Не хочу. — Детство забыл, что ли? На всех рукой махнул и поехал себе дальше. Мама есть, мама всем и объяснит. — Если бы... Там же дети, а я всем уже сказал, что ничего не умею и они типа будут меня учить. — Тяжëлый вздох послышался сразу от обоих людей. — Балбес. Столько откатать и говорить, что ничего не умеешь? Позор. — Да знаю. — Абрам только сейчас понял, что его парень всë ещë здесь. Он медленно обернулся к нему с обалдевшим лицом, рассматривая совершенно спокойное напротив. — Левере-етт, а ты почему здесь? Я ж тебя послал к этим. — Сами справятся. Я им деньги перекинул. — А коньки? Они ж сами себе не завяжут это извращение. — Завяжут, не впервой. Обьясни мне лучше, что это сейчас было. — Абрам тут же посерьëзнел. Он тут перед кем распинался, что уже устал от бесконечных вопросов. — Это моя любимая тренерша по фигурному катанию, Ирина Константиновна Кондрашова. Она меня с пяти лет растила. Ирин Константиновна, это...э-э. Друг мой, Леверетт. — Абрам сахарно улыбнулся, пока тренер обняла его со спины, раскачивая в стороны. Леверетту, конечно, стало обидно, что его представили всего лишь другом, но и Абрама тоже понять можно — он никогда ни с кем не общался и тем более не встречался, это знали буквально все, с кем он общался. Милая картина воссоединения спустя целых, ого, снова восемь лет жизни. Перед этим он, правда, отсутствовал целых три месяца на тренировках из-за травм. Он даже хотел уйти оттуда, но вспомнил, что не общается с мамой и она вряд ли приедет только чтобы забрать документы. Кажется, у Абрама в шестнадцать вся жизнь обвалилась, потому что все крупные и плачевные для него даты случились именно в этом возрасте. В шестнадцатьь он ушëл в блядский кадетский класс, начал встречаться с Левереттом, начал кататься на сноуборде, умер, воскрес, полюбил впервые человека, а не хобби. Это ещë и малая часть всего случившегося. Всë было именно в шестнадцать. — Звезда моя вообще-то мог и на олимпийские игры поехать, но ушëл, засранец. Всë равно золото выросло. Грации, правда, как в мешке картошки... — Она уже подобралась, чтобы начать его щекотать. Абрам, как только почувствовал щекотку, вырвался из хватки и встал с диким ором с кресла, удирая подальше. Он бы так втроëм и катался, если честно. Слишком хорошо было. — Пойду и я коньки надену, хоть с твоей мамой за разговором покатаюсь. Ага, щас. Она ушла, оставив парней наедине друг с другом. Оставшиеся несколько минут они переговаривались о том, будет ли Абрам показывать, чему научился. Абрам был до жути не уверен, но вспомнил слова тренерши — махнул рукой и поехал. Хороший совет, аж жить легче стало. В конце он вынес вердикт — да, но немного, только если Ирина Константиновна попросит. Так — нет, просто будет неловко катиться на коньках, чтобы не дай боже себя не выдать. Изображать бревно, что с его конечностями получилось бы прекрасно, если бы не растяжка. После этого на арену ворвалась небольшая толпа людей, среди них — его семья. Ника, идущая с подругой, сзади них — младшие брат и сестра, которая впервые встанет на лëд. За их спинами шëл Алексей и уже за ними мама и тренерша, уже переговаривающиеся о чëм-то своëм, о женском. Или не совсем. Неважно, за ними шли ещë несколько людей, но, как Абрам понял, летом коньки популярностью не пользовались от слова совсем. Ника никак не могла взглядом найти Абрама и Леверетта, а потом, наконец наткнувшись на них, помахала — мол, давайте с нами. Пришлось оторвать пятую точку от трибуны и пошуршать на лëд. Леверетт на скользком покрытии быстро нагнал Ирину Константиновну и что-то сказал ей. Она немного обернулась, попросила Гарам подождать и, увидев рядом с собой Абрама, заваливающего специально ноги внутрь, крикнула ему: — Абрам, тройной аксель прыгнешь? Подстава. Абрам уже даже ей хотел махнуть, но вместо это разогнался и прыгнул аксель с заезда вперëд, приземляясь на ногу. Криво конечно, но хотя бы не упал. Затем он сделал небольшую перебежку и, нагнав уже уехавшего далеко и надолго Леверетта, влепил ему подзатыльник. — Урод плюшевый. — После акселя можно было даже не скрываться, поэтому он под взглядами малолеток уже нормально покатился, сначала на одном уровне с Левереттом, а потом перед ним. — А можешь ещë раз это вращение показать? — Винт, что ли? Бля, я тебе столько раз показывал... — всë равно с недовольным лицом Абрам выехал немного в центр и закрутился, перед этим махнув ногой. Красиво было. Он полностью выпрямился, поднимая руки вверх и наконец, немного покрутившись ещë, подкатился к наблюдающему за ним Леверетту. — Ты чë с открытым ртом стоишь как будто впервые видишь? — Красиво. — О-ой, дебил... Едь, пока меня малолетки с вопросами не догнали. Они уже близко. Быстрее, идиот! — Абрам тут же тикать, увидев около себя Веронику, которая пыталась лавировать к нему. Она, к слову, отвратительно каталась — ноги заваливаются внутрь, она часто падает и совершенно не умеет нормально отталкиваться. Да и в целом стоит в какой-то кривой позе на прямых ногах, руки в растопырку. Абрам, правда, не упустил возможности сказать ей "коряга", а затем унëсся за Левереттом. Подбился к нему, который уже учил самую младшую сестру стоять на коньках. Она неумело пыталась держаться за арендованного дельфина и при малейшей неудаче у неë случалась чуть ли не истерика. — Вам, может, помочь? — Пошëл нахуй, урод! Помощь ещë мне твоя нужна, ты плохой. — Абрам аж выпал. Вот пятилетки его никогда в этой жизни не посылали. Рядом как раз проезжала тренерша, наблюдая за красноречивостью крошечной девочки. Абрам пожал плечами, развернулся и подкатился к женщинам. — Ирина Константиновна, ну возьмите ее пожалуйста. — Не возьму, при всëм понимании, Гарам Дауровна, но нет. Мне на льду не нужны девочки, которые падать боятся, из-за неудачи сразу в слëзы, координации не имеют, ещë и моих чемпионов, пардон, матом кроют. Ну наглость просто хотя бы даже со старшими так общаться, вы и меня поймите! Она же вообще к спорту не подготовлена. — Она правда способная, сама захотела кататься. Просто с Абрамом не подружилась... Вон, только на прошлой неделе его впервые увидела, а его сразу братом представили. — Тренерша, легко скользя на льду, посмотрела в сторону — девочка дрожала, пыталась скользить, но всë ещë каждый раз падала и не давала Леверетту даже взять еë за руки, чтобы помочь покатиться. Сама она даже не понимала как стоять. — Это вот вы называете "способная"? Простите, Абрам в первый день уже ласточку умел делать, хотя до этого двадцать минут назад встал на коньки. Вот он мальчик способный, у него и пластика есть, и все данные для фигуриста. — Она посмотрела в сторону Абрама. — О, а ты чего уши греешь, балбес? А ну каскад давай мне — тройной Сальхов и тройной Риттбергер. Дорожку не забудь, звезда моя! Абрам послушно сделал одну из сложных дорожек шагов, которые только вспомнил из своей программы и затем прыгнул два разных прыжка подряд, подкатываясь обратно к тренерше. Он глубоко вдыхал и выдыхал, пытаясь восстановиться хоть немного. — Вот вам первоклассный кандидат на участника олимпийских игр. Криво-косо конечно, как мешок с картошкой, но что поделать, если долго не занимался. Звезда моя, в твои шестнадцать лет лучше было! — Мне двадцать пять уже, скоро двадцать шесть... И вешу я не пятьдесят. — Сзади в него чуть ли не въехала сестра — она до этого пыталась его догнать и наконец смогла это сделать, задевая его за плечо. Абрам моментально среагировал — прибавил скорости и посмотрел за плечо с недовольным лицом. Обернулся. — Абрам, а ты откуда так кататься умеешь? — Она пыталась отдышаться, пока в спокойном темпе катилась рядом с мамой и женщиной, с которой она разговаривала. — У мамы спросишь. — Абрам тут же слинял куда-то в середину, делая какую-то дорожку из шагов, чтобы не было так скучно. Вращение, перекрëстно, моухок, перекрëстно, дуга, скобка, тройка... — Ма-ам... — Абрам фигурным катанием с пяти лет занимался. Сам попросился, когда увидел чемпионат России по фигурному катанию по телевизору. Не знаю, правда, до какого возраста, он не просил забрать документы. — До восемнадцати. Потом сам забрал, сказал, что в Москву уезжает. А из него такой фигурист мог получиться... Мы бы и на чемпионат Европы, и на олимпиаду с ним поехали. — Она подняла взгляд наверх — совсем мечтательно, представляя, какую бы программу она поставила для него. Красиво бы получилось, он бы точно смог. Лëд его не отпускал даже тогда, когда он ушëл, он бы всë откатал прекрасно. Женщине только было не понятно, почему Абрам оставил свою мечту и так резко уехал в Москву, чтобы поступить на врача. По нему же было видно, что он дико скучает по арене, скучает по прыжкам и чувству, когда делаешь любое движение на коньках. Тоскует же, а всë равно ушëл, балбес. — А я думала, что он не умеет... Он всë умеет! Леверетт мне точно наврал. — Она сказала это скорее себе, чем женщинам. Уже собралась отчитать Леверетта за враньë, только пока никто смотреть не будет. Тем не менее тренерша подхватила мысль и совсем окунулась в воспоминания об Абраме. — Ну почему, брейк-данс ему никогда не нравился. Волейбол и тем более баскетбол он просто ненавидел. Если ему что-то не нравится, то он не делает, хоть убей. — Ирина Константиновна наблюдала за Абрамом, который одиноко как и, впрочем, всегда катался сам и практиковался до посинения. Прежнее упорство вновь вспыхнуло, когда он наступил на лëд. — Я его, если честно, не узнаю. Он всегда игнорировал абсолютно всех, даже подругу свою иногда не слушал, а тут такой общительный. — Да Абрам всегда со всеми общается, я очень редко видела, чтобы он не заводил с кем-то диалог... Только если он уставший, но даже тогда он умудряется с кем-то говорить. — Ой, да ты его в таком случае совсем не знаешь. Абрам всегда молчал. На других кричишь — они тебе в ответ и то, что у них не получается, и слëзы. Этот всегда молчит. Не плачет, никогда ничего в ответ не отвечает, но делает. Ирина Константиновна вспомнила все тренировки — ни разу она не видела, чтобы Абрам при ней плакал. Даже в детском возрасте, когда все остальные дети расстраивались из-за неудачи, он с серьëзным лицом молчал и делал. Упорства в этом мальчике было вагон и маленькая тележка. Она видела, что он тоже расстраивается и, если надо, то убегает в туалет — просто чтобы проплакать всë своë несчастье, но она и правда никогда не видела его слëзы в моменте. —Хороший мальчик, трудолюбивый. Помню, после чемпионата России он вообще перестал обращать внимание даже на меня и тогда я поставила его на всю тренировку повторять все ошибки девочки, которая хуже него каталась. Он там упахался больше, чем на прокате, но хоть немного вернулся к группе. Абрам прекрасно всë и всех слышит, но просто не хочет отвечать. — Да не может такого быть! Он сутками со всеми трещит. — Может, Ника. Он очень неразговорчивый, а его подобное поведение — скорее последствия профессии. Он же легко ко всему адаптируется, но на самом деле ему приятнее молчать, чем говорить. — Мама тоже вспомнила, что сын особо-то и не говорил в детстве ни с кем. Она сначала думала, что из-за ухода папы он закрылся, но потом поняла, что он просто любит тишину. Не трогала его но, видимо, слишком переборщила. — Ага, он вчера весь день молчал и не говорил вообще! Единственный человек — судья! — Леверетт, мимо которого они проезжали, вмешался в диалог. Отвлëкся от малой, так и не добившись результата, а потом снова повернулся к ней, пытаясь хотя бы покатить еë за обе руки. — Судья? А что сейчас у Абрама? — Да там... Отец его опять объявился, делов натворил, а они с Левереттом уже в который раз в областной ездят, добиваются, чтоб его наконец посадили куда подальше. Я сильно за него переживаю, вижу же, что он боится. — Мама тут же сделала серьëзное лицо. То, что происходит с еë сыном — очень страшно. Она всего лишь наблюдатель, но даже с еë стороны это выглядит как сумасшедший риск. Если для неë все настолько серьëзно, то насколько напуган Абрам? — Как это «опять»? — Так он в это, в шестнадцать лет его тоже чуть ли не прибил. — Так это он не просто ударился... — Женщина аж удивилась. Посмотрела на Гарам, как на умалишëнную. — Он мне сказал, что на лестнице неудачно упал, но я же вижу, что так не падают. Думаю, что если захочет — сам расскажет, а он молчал всë время. — Да не упал, там серьëзнее... Остановка сердца, как оказалось. — Кошмар какой. Он же ещë и после этого катался как не в себя! Сумасшедший ребëнок, конечно, вам достался. — Я и сама не ожидала. Боялась же, что он будет как отец, а он совсем другой. Только упорство от него перенял и внешность. — Женщина рядом с ней еë молча выслушивала. Мама изливала ей душу, надеясь на понимание. Ирина Константиновна, пусть и сомневалась в еë поступках, всë равно сочувствовала ей. — Жалею очень, что бросила его, от всех скрыла. Я перед ним, наверное, всегда буду виновата из-за этого. Абрам в этот момент наконец решил прыгнуть флип. Он вообще-то очень боялся, потому что это достаточно сложный прыжок и именно его Абрам не прыгал уже сотню лет. Он вообще на протяжении всей жизни получался, что называется, через раз. В общем, была масса причин не делать того, что не получалось, но парень попытался рискнуть — повернулся и с зубца правой ноги оттолкнулся, попытался прокрутиться, уже сгруппировался и готовился приземляться на ту же ногу, но упал. Больно, зараза. Несмотря на это Абрам поднялся, потëр немного ушибленное место и прыгнул снова, но и эта попытка оказалась неудачной. Он уже не знал, сколько раз так прыгнул, пытался подобрать другое положение, изменить направление своего движения, но у него не получалось. Тренер внимательно следила за этим, а на пятнадцатой по счëту попытке не выдержала. Сказала Гарам "подождите", а сама подкатилась к Абраму. — Флип не получается? Попробуй не двойной сразу, как ты делаешь, а пока один оборот. — Абрам снова сделал, точнее попытался сделать флип, но уже одинарный. Опять упал. — Ой, ну конечно, у тебя ж правая нога косая! И Лутц у тебя по этому не получается. Зубцом не чувствуешь. Давай на резине. Вместе они вышли на резиновое покрытие за бортом и уже там Абрам пытался отточить технику, каждый раз чуть ли не падая вниз. Даже у самых трудолюбивых и способных людей встречаются трудности, но это не значит, что они останавливаются. Абрам не остановился. Он, конечно, задолбался с этим флипом. В какой-то момент у него всë-таки открылось второе дыхание и он наконец смог сделать прыжок на прорезиненном полу, потом ещë и ещë, и уже после этого он попробовал сделать на льду тоже самое. Хрен что получилось, естественно. Он снова десять раз упал — в какой-то момент просто распластался на арене под ногами Ирины Константиновны, а она взяла его за ноги и начала возить по всему центру льда. Абрам был вообще лëгким парнем и для женщины он показался пушинкой. У неë были девочки, которые весили больше него и она спокойно их возила по всему льду, а тут парень вроде взрослый. Он, конечно, пытался орать "нет", но только больше смеялся, через раз пытаясь встать. — Ирин Константиновна, честно, я попробую, только не надо! — Совсем как ребëнок. Вся семья наблюдала за этим обычным явлением для тренировки явлением и умилялась такому Абраму, который вëл себя по-детски. Леверетт, пытаясь научить мелкую, ткнул на Абрама — вон, у него не получается, а он и слëзки не проронил. Абрам брыкался и пытался вырываться, но женщина его никак не хотела отпускать. — Да правда прыгну! —Ладно, звезда моя, отпускаю. Ты знаешь, что будет, если не прыгнешь. — Ноги Абрама наконец обратно вернули на лëд. Он быстро поднялся и с небольшого заезда прыгнул флип. Снова упал. Потом опять. С четвëртой попытки что-то вышло, пусть он и приземлился криво до невозможности. Смог устоять. — Вот, а теперь уверенности добавь. Только на двадцатый раз у Абрама получилось верно. За недолгое время он попытался прыгнуть флип более семидесяти раз и только пять из них вышли удачными. Тренер его за это похвалила, пусть и своеобразно: — Ну получилось же! А ты уже отчаялся. Когда у меня катался, то только так флип прыгал. Совсем форму потерял. — М-да, это мягко сказано... Спасибо. Опять учите, да? — Абрам потирал горящую болью ягодицу. Весело ему сегодня будет. Он с благодарностью смотрел на тренера, и не мог оторваться. Столько времени он провëл на катке... Даже, наверное, больше, чем за инструментами. — С работы не ухожу потому что даже во сне. В фигурное возвращаться будешь, звезда моя? Абрам не смог ничего ответить кроме "я подумаю". С одной стороны хотелось, а с другой... У него совсем другая жизнь. Возвращаться — плохая примета. Но так хотелось снова чувствовать лëд под ногами постоянно. Он бы с катка не выходил, только бы ему позволили. Другая часть сознания орала — он уже выбрал быть врачом, никакого фигурного катания и быть не может. Они какое-то время катились бок о бок, пока Абрам не начал неуверенно формулировать свои мысли: — Знаете, мне бы очень хотелось снова вернуться. Я не знаю, как поступить — я уже восьмой год учусь на врача, уже без пяти минуток реаниматолог, вроде как выбрал, что буду медиком, а тут вы... — Абрам легко катился вдоль бортика рядом с Ириной Константиновной. Он много уже успел подумать — разные сценарии того, как реализовать все свои желания и не свихнуться к чертям. — Я не знаю, чего я хочу. С одной стороны и медицину бросать не хочется, а с другой я льду посвятил больше всего времени и просто так уйти я не могу. — Я, может, сейчас начну раздавать советы, но что если ты и то и другое будешь совмещать? Мне как раз нужен помощник на новый сезон. — Может. Мне надо ещë покататься и подумать, смогу ли я. — Сможешь конечно. Я ещë ни разу не видела, чтобы у тебя что-то не получалось. Не всë с первого раза, но получалось же. — Тренер проехала мимо девочки. Господи, она уже почти час брыкалась на льду и никак даже встать не могла, падая лицом вперëд. Так и нос себе расшибить можно. — У меня ничего не получается! Не хочу кататься, это плохое занятие! — Изодора, будь она неладна, просто села на лëд и начала плакать, ещë и заорала во весь голос — весь каток обернулся, чтобы увидеть, что за ребëнок истерит. Илья ошивался рядом с папой, пытался быстро, как Абрам, ехать по катку, но периодически падал. Вероника с подругой снимали что-то на видео и просто веселились. Какая шумная у Абрама, блять, семья. Как он вообще в такой оказался, будучи необщительным человеком? Ах да, Леверетт. — Ты же до этого хотела, маму просила отдать тебя на фигурное катание. — А теперь не хочу, у меня не получается! — И вот чë с ней делать? Леверетт понятия не имел. Он дождался Гарам, остановил еë, ткнул на девочку и они уже вместе начали думать, как еë наконец поставить на коньки. — Почему на этого дебила все смотрят и чуть ли не хлопают, а на меня не-ет? Почему ему помогают, а мне не-ет..? Ма-ма-а-а... — Дочь, давай ты для начала поднимешься, ладно? Потом ты успокоишься и мы со всем разберëмся вместе. — Нет, у меня не получается! Не хочу сюда ходить! Почему у всех получается, а у меня... У меня-а-а.... —Гарам переглянулась с крестным. Он уже безнадëжно смотрел на неë и даже не думал, что сегодня у них что-то получится. Это просто бесполезно, Изодора даже просто постараться не хотела. — И у тебя получится, но сначала успокойся. — Мама, давай уйдëм отсюда? Тут плохо, у меня ничего не получается и всë болит! Я хочу кататься также, как и он, но у меня ничего не выходит! — Он очень много старается. Он тоже был таким как ты и не умел стоять на коньках, но научился же! Значит и ты научишься. Давай, поднимайся. — Изодора только больше плакала. Абрам-фигурист-спасатель-самый-лучший-тренер подкатился к ним, обсыпая девочку снегом. Ну так, в шутку. Она от этого ещë больше заплакала. Мама и Леверетт тут же осуждающе на него посмотрели. — Ну чë, бедолаги, как вы? А ну поднимайся, спортсмены не ревут. Я понимаю, что ты меня ненавидишь, но если хочешь, то встанешь на коньки через боль и слëзы. — Абрам, пусть и немного насильственным методом, помог мелочи подняться. Поставил еë, ревущую в три ручья, перед собой и начал страховать сзади. — Давай, я крепко держу, если что — не упадëшь. Оттолкнись ногой. Любой, какой хочешь. — Изодора в кои-то веки кого-то послушала. Она попыталась махнуть ногой назад, но завалилась — Абраму пришлось ловить маленькую девочку и поставил еë на лëд. — Неплохо, теперь ещë раз другой ногой. — У меня не получается! — Ничего, ни у кого ещë с первого раза ничего не получалось. Главное слëзы не лить и делать. Ты же видела, что я кучу раз упал? У меня тоже не всë сразу было. Давай, отталкивайся и потом ножку поднимай. — Как-то получилось. Потом ещë раз и ещë, а потом она уже даже без нормальной поддержки Абрама летела по катку. Удивительно, Леверетт столько бился, а у Абрама получилось поставить еë на коньки всего за несколько минут, пусть и до жути неуверенно. Она, конечно, часто падала и всë ещë не все элементы получались точно. Но поставил же! Он катился сзади неë, чтобы не дай бог она ни в кого не врезалась или сама сильно не упала. —Вот, молодец. А говоришь не получится — получилось же! — Абрам, ты моë чудо просто... — Мама уже встречала их в начале круга. Тут же кинулась обнимать Абрама, который даже не заметил, что кому-то помог. — Вот как у тебя это получается, а? — Что получается? — Всех детей научить всему! Вот что. — Ой, не преувеличивай. Всë, бедолаги, я пойду дальше флипы крутить, а вы тут дальше еë учите. — Он вырвался из объятий и, сделав полуфонарик, подкатился к центру для захода на злосчастный прыжок. На двойном флипе он не остановится, ему нужен тройной, а лучше четвертной, как раньше. Ему бы всë четвертное крутить, а то совсем вышел из формы. Примерно на третьем прыжке он заметил, что кто-то пересекает каток вдоль, прямо в том месте, куда он должен приземлиться. Стало страшно — сейчас он заедет кому-то в голову лезвием и всë. Отправится туда же, где был отец. Он тут же разгрупировался, начал махать руками и лететь хоть куда-нибудь, но только чтобы не сбить маленького человечка под ним. Целый выверт и чуть ли не сальто с элементами брейк-данса пришлось сделать на льду, влететь лицом в борт, при этом ударившись ещë и задом, чтобы не причинить травму кому-то. Космос, а не жизнь. Это пересекала каток вдоль Изодора, которая захотела показать Илье, что теперь она тоже умеет кататься. Абрам по счастливой случайности упал прямо к ним в ноги, пытаясь ототдышаться. Башка раскалывалась. Под носом что-то холодило кожу — Абрам дотронулся немного, обнаруживая, что у него пошла кровь из носа. Потом уже и он сильно заболел. Главное, что тошноты нет. Может пронесëт. — Космос. — Абрам, ты как? — Алексей тут же нагнулся, чтобы осмотреть его лицо. Как бы он не относился пренебрежительно к Абраму, а он упал очень сильно. Главное чтобы ничего не сломал малой. — Я? Я увидел... Свет в конце тоннеля. И суд перед глазами. — Алексей, поискав в кармане кофты салфетки, протянул небольшую упаковку Абраму. Он взял еë, достал одну и попытался остановить кровь свëрнутым платочком, одновременно поднимаясь со льда — а то сейчас об его ноги споткнутся и больно упадут. — Иза, нельзя так безбашенно катиться. Ты же видишь, что человек делает опасные вещи? Лучше подольше, но около борта прокатись, чтобы обойтись без травм. — Я Иле хотела показать, что я... — Я понимаю, что тебе это всем хочется показать, но не забывай про безопасность. Абрам, у тебя что-то болит кроме носа? — Ему в ответ только помотали головой, мол, не беспокойтесь. На самом деле висок разрывался болью. На горящий зад можно было даже не обращать внимания — это было неизбежно примерно после пятого падения. — Болит. В медпункт надо? — Не, нормально. — Получилось только какое-то невнятное мычание. Вот как на огромном катке межно было поехать именно в ту точку, где он отрабатывал прыжок? Это у детей в настройках что ли — лезть туда, где опасно? Через несколько минут кровь всë-таки остановилась. Слава, блять, богу, карьера не закончена. Надо было сначала объяснить ребëнку технику безопасности, а не пихать еë на лëд. Это уже, правда, делал Алексей, раскладывая всë по полочкам девочке, пока оба ребëнка катились рядом с ним. Это было полезно и Илье, в общем-то, лишний раз напомнить не будет зря. Абрам просто по кругу рассекал каток, пытаясь восстановить свою больную голову. Хорошо он влетел — на полной скорости, да ещë и в борт, да ещë и прокатился немного на пятой точке. Феерично вышло. Интересно, Вероника это сняла? Она же каждый свой шаг записывала на видео. Как раз сестра проезжала рядом с ним — Абрам быстро подстроился. Она, уловив его, отрапортовала: — Я сняла! — Молодца. Скинешь потом. — А сделаешь что-нибудь прикольное? — Чë-то я налетался, сорри, без выпендрëжа теперь буду до конца катания. — Он посмотрел на часы на руках, которые чудом выжили. Только царапина осталась при условии, что он прямо рукой треснул по льду. — Тут как раз пять минут осталось. Следом он подкатился к Ирине Константиновне. — Ирина Константиновна, из-за моих полëтов не запретят кататься фигуристам? — Даже если запретят, то я скажу, чтобы разрешили. Ты как? А то кровь фонтаном. —Она остановилась, Абрам — за ней. Повернулась, осмотрела его лицо, уловив только покрасневший нос, кончик которого был испачкан кровью. — Нормально, живой. Просто ударился сильно. — Вот у тебя ни дня без травм, да, звезда моя? Пошли давай, время вышло. — Пришлось катиться через всю огромную арену к выходу — Абрам под пристальным наблюдением неизвестного ему парня вышел на прорезиненное покрытие и, переоговариваясь с тренером, пошëл в раздевалку. Там он снял коньки, положил аккуратно в пыльник, а затем и в сумку. Уже хотел уйти, как тренер кое о чëм напомнила. — А заминка? — Блин, заминка... — Пришлось снять спортивную сумку с плеча и под взглядами всей семьи делать различные упражнения. Неловко не было, Абрам даже внимания не обращал, но наблюдал, чтобы вокруг него никто не бегал. Тренер тоже сделала несколько упражнений и только после этого отпустила своего воспитанника домой. Перед этим они обменялись номерами на случай связи, если Абрам всë-таки захочет вернуться на лëд. — Ты прямо как белка-летяга. — Спасибо. — Как умудрился так упасть, балбес? Я как тебя учила падать в таких случаях? Сгруппировался и упал хоть куда, только не в борт. Так и сотрясение схлопотать можно! — Ему чуть ли подзатыльник не влетел. Благо тренер ещë не совсем сошла с ума. — Да я сам не планировал. Я хотел вообще-то просто на лëд... — Ой дурачьë... С тобой точно надо работать, а то хватку потерял! Совсем уже. Позоришь меня, звезда моя. — Абрам, нам в другую сторону... — Уже хотелось пойти в ту же сторону, куда пошла и тренер, но его за капюшон толстовки потянул Леверетт на себя. — Ой, до свидания, Ирина Константиновна, я очень был рад встрече. — А я, Абрамка, как была рада наконец увидеть тебя! — Она подошла к нему, расцеловала всë лицо, крепко обняла. Абрам там чуть ли не расплакался, но с трудом сдержался, обнимая женщину в ответ. Ещë пять минут они прощались с мыслями, чтобы встретиться ещë раз и только после этого разошлись — Абрам под руку с Левереттом к Роллс-Ройсу, а Ирина Константиновна к своей машине в другом конце парковки. Вот и всë. Абраму в голову врезалась мысль — он может сколько угодно шастать по Питеру, но он никогда не столкнëтся с теми, кто и правда ему нужен. Он всегда хотел бы встретить любого преподавателя из музыкальной школы, но после окончания обучения видел знакомые лица только в постах во ВКонтакте. Если он так внезапно встретил тренера, то это точно не случайно. — Знаешь, мне бы очень хотелось снова вернуться на лëд. Я никогда так не тосковал и не хотел вернуться в музыкалку, как хочу на арену. Постоянно. — Он был совершенно опустошëн. Смотрел в окно и своим самым мечтательным голосом, полным надежды раздумывал о возвращении на лëд. — Это и правда, наверное, мечта моей жизни. На первом курсе я очень жалел, что ушëл. И сейчас жалею. Мне надо было остаться. — Не расстраивайся. Ты обязательно вернëшься, если захочешь. — Леверетт вëл машину по направлению к Крестовскому острову, но вдруг свернул в совсем другом направлении. Абрам этого даже не заметил, печально выливая все свои несбывшиеся мечты. — Но не в профессиональный спорт. Мне нравится откатывать программы, устраивать себе марафон подготовки к ним, учить что-то новое. — Абрам совсем раскис. Снова начал сдирать кожу с рук и только больше нервничал от накативших эмоций. — Но я больше не могу, а ездить на любительские соревнования... Я знаю, что я намного лучше. Это просто не честно. — Думаю, что если ты посоветуешься с тренером, то вы что-то точно решите. Она просто так это вряд ли оставит, если ты и правда хочешь. — Я решил, что медицина — это моë, но слишком резко понял, что хочу обратно. Я не знаю, как мне разорваться и что сделать, чтобы наконец прийти хоть к чему-нибудь. Я правда хочу вернуться, очень хочу. Я скучаю по льду. — Так тоскливо это прозвучало, что Леверетт сам чуть ли не разнылся прямо за рулëм. Даже глаза немного заплыли слезами, благо он подъехал к какой-то кондитерской и со словами "я сейчас" вышел из машины. Вчера Абрам в одно мурло съел торт. Леверетт еле успел загробастать себе пару кусочков и спрятать их в холодильнике от расстроенного парня. Остальное было утилизировано буквально за часа три. Абрам и сегодня расстроенный, а значит, что будет всë заедать тортом. Вот как у него получается быть меньше при таких количествах? Удивительный человек. Леверетт и правда вернулся быстро с очередным, уже клубничным тортом и чем-то ещë в бумажном пакете. Всë купленное он вручил Абраму и, заведя машину, уже поехал окончательно домой — отдыхать от такого тяжëлого дня. По дороге они обсуждали мечты Абрама, его навыки сегодня и то, как у него всë-таки получилось научить младшую сестру кататься, ещë и так ловко. Леверетт и про свои ощущения рассказал, много распинаясь о том, что он просто потратил столько времени впустую. — Не понимаю, вот как у тебя это получилось? Я по-разному пытался, а ты поднял и просто пхнул еë — она поехала, это как вообще? В тебе чё-то такое есть, что тебя слышат абсолютно все дети или что? Мне кажется, что если ты придешь в мою спортивную школу и, ничего не зная, начнëшь всë объяснять моим идиотам, то они просто прекрасно всë сделают! В чëм секрет твой, радость моя? — Не знаю. Я вообще ничего не сделал, это она сама. Вы же потом с ней ещë пару кругов сделали. Не то чтобы Леверетт чувствовал себя пустым местом рядом с Абрамом. Просто было неприятное чувство, когда он пытался найти подход к каждому, придумывал способы научить, а у его партнëра всë было до жути просто — поговорил о чëм-то и у ребëнка всë работает. Что за природное обаяние такое, которого не имеет Леверетт? — Сделали, но это же ты еë научил? Я пытался еë успокоить, по-разному заставить еë встать на коньки и покатиться... Правда, я очень пытался подстроиться под неë, но всë бесполезно. У тебя всегда получалось поставить всех на коньки. Как? — Всех — это тебя и еë? Я просто легче к этому отношусь, потому что нас так и учили. Когда я только пришëл, то у многих не получалось встать сразу и они тут же начинали ныть. — Абрам усмехнулся своим же мыслям. Он пришëл намного позже, чем остальные в его группе, но всë равно всему быстро обучился. Даже неловко стало, что он периодически обращает внимание всех на себя из-за своих способностей. — Но под каждого ребëнка не подстроишься, по этому Ирина Константиновна просто за шкирку поднимала всех детей и ставила на коньки. Она не пыталась их успокаивать или что-то придумывать — взяла и подтолкнула. Ты же сам так научился. — Мне, может, тебя вместо себя поставить? Я уже сомневаюсь, что я хороший тренер. — Я в деле тебя не видел, но подозреваю, что хороший. С тобой и дети ладят, не преуменьшай свои способности. — Немного пришлось помолчать, а потом Абрам вспомнил детей, попавших к нему прямо с автодрома. — Твои мелкие в больнице постоянно переживали о тебе и хотели побыстрее вернуться на тренировки. Может просто с Изой не сладилось. Она, конечно, охреневшая в край девочка... — Буду применять твои методы на своих оболтусах. Если на автодроме они ещë хоть как-то слушают меня, то в школе я каждый раз им объясняю одно и тоже. — Вспомнился позавчерашний вечер, когда в спортивной школе девочка, которая ходила к нему с малых лет, вдруг начала стрелять из лука с неправильной техникой. Она даже стараться не хотела, как бы сильно Леверетт еë не просил быть лучше. Наверное, в России просто надо быть жëстче, чтобы у детей всë получалось. В Англии с ним такого не было — тон не тот, а ему уже меняют тренера, потому что с элитой огрызаться нельзя. — Потерянное поколение. Хотя нам тоже по триста раз объясняли что-то, но пока не наорут — всë мимо. — Абрам тоже много ленился на тренировках — тогда его валили на лëд и возили по всему снегу, накатанному за пару часов тренировки и только после этого он всë делал верно и точно. Его тринадцать лет таскали по льду в любых позах, заставляя работать больше. Хорошее время было. ☆☆☆ Дома было спокойно. Солнце вовсю светило в окна, только крошечная пыль искрилась в его лучах. Кот и пëс как всегда игрались друг с другом, бегая по всей квартире. Они даже на хозяев квартиры не обращали внимания. В общем-то Абраму это и не надо, он не любит с кем-то возиться, а вот Леверетт ревновал Цезаря к коту. Тот его полностью присвоил себе настолько, что иногда кота приходилось выводить гулять вместе с ним. Выгулом почему-то всегда занимался Леверетт, даже когда по утрам Абрам выходил на пробежку. Они, кстати, восстановились именно тогда, когда на улице стало теплее, чем минус пять, и снег с дождëм перестали идти каждые десять минут. Жизнь текла своим чередом. Всë ещë в квартиру после недельного отдыха Вероники никто не заглядывал. Абрам надеялся, что хотя бы Рома будет учить с ним материал у него дома, когда через неделю их больничные будни закончатся. Для него это было самым страшным — понять, что он больше не будет ездить в больницу. Теперь оставались последние экзамены в универе, а потом аккредитация. Он больше не сможет в любой момент подойти к заведующему и спросить хоть что-нибудь по поводу диагнозов или излить душу. Вокруг него больше не будет детей, желающих жить. Он не будет видеть надежду на выздоровление, не будет слушать истории детей и писать справку о выписке. Кажется, никогда не увидит, как ребëнок собственными ногами переходит в другое отделение. Мысль об этом убивала — он так привязался к отделению, что отрывать себя от него было морально тяжело. Он просто больше не сможет жить без реанимации, потому что слишком привык. Яна и Арс уже давно отказались от идеи возвращаться, а вот Рома с Абрамом планировали поговорить о своëм возвращении с Паленцовым хотя бы в последний день. Они были закреплены в списке рекомендованных ординаторов, поэтому вопросов быть не должно. А ещë Абрам хотел бы обсудить с Паленцовым своë возможное возвращение в фигурное катание. Он бы точно помог ему с решением. Может, посоветовал не ввязываться, а может они вместе согласовали бы расписание... К какому-то конкретному заключению они бы точно пришли. — О чëм думаешь? — Не знаю. Обо всëм. — Абрам сидел на стуле в своей комнате со скрещенными ногами. Смотрел в исписанную конспектами тетрадь уже несколько минут, потому что отвлëкся на свои мысли о ближайшем будущем. Страшно было — жуть. — Вот как мне со всем справиться? — ...А там ещë Надя просила тебя побыть на промежуточной репетиции... — Пара осуждающих глаз тут же обернулась к Леверетту. Он тут же поднял руки в примирительном жесте. — Не расстраивай меня хотя бы ты. Я итак не знаю, как мне со всем справиться. — Не переживай, в июле. Они только начинают ставить спектакль. — Леверетт обнял Абрама со спины и поцеловал в щëку. Потом ухватился взглядом за конспект и попытался разобрать почерк своего парня с множеством заумных слов. — К сессии готовишься? — Было бы к чему готовиться... Я итак всë повторил уже сотню раз. Я всë знаю, осталось только экзамены сдать. Последние. Не знаю, как я буду жить после окончания учëбы. — С радостью и с счастьем. Поедем на отдых, там будем делать всë, что захотим... — Он мечтательно поднял глаза к потолку. Покачал немного Абрама и затем отпустил его, хлопая по его плечам. — Не кисни, нормально всë будет. — Я не кисну. Просто... Блин, у меня очень высокий темп жизни, я уже без этого не могу. А потом, после экзаменов этого не будет... — Мучительное "а-а-а" потерялось где-то в ладонях — Абрам спрятал в них своë лицо и сжался на стуле. Ему сейчас даже думать не о чем, кроме как об экзаменах и будущем. Главное аккредитацию сдать, он же к ней весь год готовился. — Да ладно, хоть остановишься на немного, а потом с новыми силами найдëшь себе триста занятий. Как всегда, ëпта! Ага, если бы. Если он не сдаст аккредитацию, то в его жизни случится полный крах. Пусть все и говорят, что это легче, чем кажется, но ему всë равно до дрожи страшно. — А пошли чай пить? С тортом. — На это Абрам отозвался уже охотнее — моментально встал и убежал на кухню. Леверетт наблюдал за ним и просто умилялся — Абрам за сегодня столько раз отвлëкся от экзаменов, что радоваться хочется. В его жизни было столько вещей, благодаря которым он был счастлив, а Леверетт был счастлив из-за Абрама. Ему никто кроме Абрама не нужен.