Сны, в которых ты — не кошмар

Илья

Посторонние звуки неизвестного происхождения вырывают меня из цепких объятий сна. Тьма. Я несколько секунд лежу и вслушиваюсь, откидывая остатки сна куда-то подальше от себя. Я скидываю нагретое своим телом одеяло и встаю на ноги. Кое-как умудряюсь нащупать выключатель и клацаю по нем со всей силы. Блядство. Ещё около дюжины раз моргаю, с надеждой привыкнуть к поглощающей мою комнату темноте. Пространство — которое должно служить мне крепостью от окружающего мира и гарантировать безопасность. Сейчас же, в темени, где стул с одеждой мне напоминает самую натуральную тварь — я не чувствую этого. Я ступаю к деревянной двери и дергаю за ручку. Не поддается. Я дергаю ещё раз. Ещё раз. Ещё.    Нет…   Я вновь слышу этот звук и мигом заканчиваю бессмысленную борьбу с дверной ручкой, принимая поражение. Прижавшись ухом к поверхности, я вслушиваюсь. Слова можно разобрать лишь обрывками. Меня тут-же кидает в холодный пот, а пульс подскакивает настолько, как будто я по собственному желанию сиганул с крыши небоскреба.   Нет. Нет.   Внутри меня что-то падает, прежде чем я продолжу вслушиваться. Пронзающий до мозга костей, и до жути знакомый, женский вопль врезается в мои уши также резко, как молния ударяет в одиноко стоящее дерево в пустом поле. Глухой удар в мою дверь, казалось бы, заставил дрожать разом всё 9-ти этажное здание. Острая боль в костяшках мгновенно дает о себе знать. Я бью ещё раз. Окружающие меня стены, вещи, мебель словно расплываются и деформируются. Как будто бы ничего, кроме этой чертовой двери, в мире не имеет и капли значения. Сердце барабанит в бешеном темпе. Тут что и вправду становится теснее? Воздух противно-липкий и нагоняет во мне панику. И я клянусь, я могу ощутить пульс на собственных кончиках пальцев. Я ничего не чувствую. Чувствую только то, что нужно открыть дверь. Открыть, пока не стало поздно. Я почти сразу перестал слышать что-либо, кроме сумасшедшего грохота и древесного треска.    Как сильнейшая пощечина по лицу, ощущается внезапное осознание картины перед моими глазами. Кровь. На этой проклятой двери была моя собственная кровь. Я так отчаянно жаждал освободиться из этой чертовски тесной и давящей атмосферой комнаты, что не заметил. Я медленно проморгался и посмотрел. Посмотрел, на трясущиеся руки. Руки, самого настоящего труса. Костяшки выглядят точно, как после драки на жизнь или смерть. Как после игры в монетку на перемене в седьмом классе, только с силой в пять раз большей чем у школьников.  Я рывком метаюсь в другой конец комнаты. Тремор в руках не мешает мне захватить висящую на спинке стула одежду и скинуть её на пол. Кажется, я даже запачкал её алыми пятнами. В темноте они казались черными, словно затянутое тучами ночное небо. Я снова слышу крик.    Нет. Нет. Нет.    С разбегу, и всей силы, которой у меня почти не осталось, ножки стула врезаются в дверь. Дерево рассыпается в щепки. Дерево, с которого был сделан стул. Не дверь. Какого хера? Не сдавшись окончательно, гудящая боль в висках и остервенело скачущий пульс, заставляют наново двинуться к непробиваемой двери. Так вот, что означает ощутить отчаяние? Без предыдущей силы, ярости и дикого адреналина — я касаюсь ручки. Она рассыпалась. Просто рассыпалась. Также как и стул. Это я всё разрушил.  Я обессилено падаю на колени и роняю на них ладони. Кровь продолжает сочится. Сверху на раны падают соленые капельки, подобны утренней росе. Я смахиваю остатки влаги с глаз и поднимаю голову. Потолок вот-вот достигнет уровня моей головы, а стены задавят мое сидящее на полу тело. Я стану частью пространства. Частью «безопасной», как мне всю жизнь казалось, территории. Теперь и это погубит меня. Я останусь тут. Навсегда. Я закрываю глаза и просто жду. Я сдаюсь.    Ненавязчивая по звучанию мелодия щекочет слух. Сколько уже прошло времени? Я в Раю? Я осмеливаюсь разлепить глазницы и вижу яркий-яркий луч света. Кажется, это оно.    Стук. Ещё один стук.   — Илья, будильник уже полчаса орет на всю квартиру. Он предназначен для того, чтобы тебя будить, а не спящих в соседней комнате людей, — он сделал четкий акцент на слове «тебя», — Тебе, насколько мне известно, в школу пора.   О.    Отец, закончив свою тираду удалился за дверь тихо захлопнув её. В его голосе звучал привычный холод, а на лице как обычно — ни единой из существующих эмоций. Его ни капли не смутило то, что я сидел на полу. А меня смутило. Меня смутило, что свет в конце тоннеля оказался лишь утренним солнцем.  Время на сбор в школу ещё было, но явно недостаточно, чтобы прийти вовремя. Ночной кошмар — не повод пропускать учебный процесс. А мои нервы, не стоят и заикания о том, чтобы пропустить его.   В ванной комнате, стоя у раковины, я взглянул на себя. Точнее, на силуэт, который стоял по ту сторону зеркального отображения. На силуэт, у которого под каменно-стальной маской с трудом угадывался человек из плоти и крови. Он был бледен как мрамор, а на его шее вырисовывались царапины. Мои кошмары ещё никогда не заканчивались лунатизмом и собственной попыткой удушья. Интересно. Я больше не хотел смотреть на себя, вместо этого умылся, а затем принял душ. Очень холодный душ.  С кухни прозвучал звук кофемашины. Я вытер волосы полотенцем и направился туда. За прямоугольным столом, как всегда, сидел никто иной, как мой отец. Я бы удивился, если бы он не развалился на своем месте с чашкой крепкого кофе без сахара держа в руках какую-то статью, а с его носа не спадали очки предназначенные для чтения, которые он стабильно раз в две минуты не поправлял бы обратно. Я молча вошел туда и подошел к столешнице, где идентично, как всегда, стояла чашка для меня. Папа всегда это делал. Он настолько предсказуем в таких вещах, что я и удивляться перестал. Я сделал напиток для себя и облокотившись о тумбочку, стал его пить.    — Ты принимаешь таблетки? — непривычно нарушив тишину, молвил отец, не отрывая взгляда от бумажек.    — Пью, — ответил я, точно таким же холодным, как кубик льда, голосом.   — И давно твоим местом для сна, стал ковёр на полу? — он не сдвинулся с места и не сменил позу. Лишь глаза покосились в сторону тумб, где стоял я.    Я сглотнул. Его взгляд на одно мгновение отпечатался на моей шее и ощутился почти физически. Ощущением, когда тебе за шиворот кидают снег. С каких пор его это так волнует? И волнует ли? Отказ от таблеток наглядно показал мне, как без них ухудшается мое состояние. С ними сны хоть и теряют четкость, а порой и вовсе исчезают, зато в повседневной рутине неизбежно прибавляется проблем.   — Во всяком случае, у тебя в скором времени пройдет турнир, — этим он поставил точку в диалоге и вернул взор на статью, поправляя очки.    Я более чем уверен, что это последнее, что он скажет мне за сегодняшний день. Это хорошо. Ведь на это у меня не найдется ответа, ибо он прав. Организму вновь понадобится время для привыкания, а резкий отказ ради матча не закончится хорошо. Но меня не оставляет напряжение от того, что он не говорит лишнего, сотрясая воздух впустую. Он собирается взяться за меня. С какой целью, я пока не понимаю. Почему ему не плевать, как обычно? С течением обстоятельств — выясню.  Я поставил грязную посуду в мойку и вернулся в свою спальню. Находясь здесь, мне теперь немного не по себе. Подойдя к шкафу, достал первое, что попалось на глаза. Обыкновенная черная футболка и кофта на замке с капюшоном. Я застегнул её лишь наполовину. Так, вроде-бы выглядит лучше. Надев штаны и закинув на плечо рюкзак, я несколько раз пшикнул на себя любимым одеколоном, а затем удалился из комнаты. Волосы вроде как успели высохнуть, поэтому на искусственную сушку не стал тратить время. Я запустил руки в светлые пряди и расправил их руками, предавая прическе хоть немного приемлемый вид. Наконец я могу покинуть этот дом. Зашнуровав кеды, я взял ветровку в руки и выскочил в подъезд, одеваясь уже на ходу. Не хочу задерживаться там дольше, чем требовалось.   Улица встретила меня яркими солнечными лучами. Мне даже прищуриться пришлось. Оно лживо проливало лучи на землю, тогда как вместо ожидаемого тепла, чувствовался лишь озноб. Сквозь пальцы я вновь взглянул на солнце. Там Рай? Время значилось середине первого урока, поэтому я не спешил. Приду ко второму.    Ступая по влажному асфальту, на котором переодически растягивались лужи и прилипшие листья, я проходил по двору одной из сотен хрущёвок нашего района. На лавочке я увидел русую голову и подозрительно знакомую физиономию.    Конечно. Исаковский.    То, чего не хватало для полного уничтожения сегодняшнего утра. Ещё даже не подойдя к нему, я узрел абсолютно тот же вид, что и вчера. Он сидел в той же одежде, с тем же рюкзаком, вальяжно раскинувшись на скамье, а облако дыма и тлеющая сигарета в руке дополняли его драматичный вид. Напрашивался вывод о том, что после того, как он подобно испуганному зайцу выбежал из школы после тренировки, он тут всю ночь просидел. Но это невозможно. Дубак на улице, какая ночь? Прогуливает значит. Быть может, в нем проснулось чувство ответственности и он потратил время перед школой на то, чтобы потренироваться? Понятия не имею — и желания понимать, идентично, отсутствует. Когда я подошел поближе, то выдавил из себя приветственный кивок, который был успешно проигнорирован.   Времени было достаточно, поэтому я потратил его на то, чтобы пошляться по дворам и только потом явился в школу.    Первым, кто встретил меня — был Рома. Наверное, самый адекватный и приятный мне по общению человек, которого я вообще знаю. Мне иногда казалось, что он в курсе обо всём на свете и найдет выход из любой ситуации, даже если бы мы прямо сейчас оказались в центре пустыни без каких-либо запасов. Он не вешал ярлыков на людей, кто бы это ни был. И именно эта его черта мне импонировала. Искренность. Он никогда не ругался, всегда держал баланс и контроль. Мы хорошо дополняли друг-друга. Как только он увидел меня, то быстро зашагал в мою сторону.   — Привет! — он приобнял меня. Хоть я от этого и не очень в восторге, Рома достоин этого. Мне не противно.    — Привет, Ром, — я улыбнулся, казалось одним своим присутствием, он заставлял светиться всё вокруг, — Я многое упустил прогуляв первый урок физики?   — Безумно, — с явно выраженным сарказмом ответил тот и засмеялся.    Мое настроение даже улучшилось, пока его глаза не скользнули по мне ниже. Улыбку на его лице, как водой смыло, и на её месте расплылось беспокойство, а брови свелись к переносице.    — Это то, о чем я думаю?    — Я не знаю, о чем ты думаешь.   — И давно твои эпизоды стали заканчиваться этим? — он качнул головой в мою сторону.    — Пойдём на урок.    Я отмахнулся рукой от его заботы, как от чего-то ненужного и поплелся к кабинету. Он ничего не ответил. А я знаю, что снова повел себя как ублюдок. Но по правде говоря, что поменяется? Ныть о чем-то подобном, никогда не было моей фишкой. А то, что Рома в целом в курсе о существовании моих кошмаров — его заслуга, как хорошего человека и моего друга. Все детали ему неизвестны, и на вряд ли будут, так что лучше замять этот разговор и больше не поднимать его. А Рома не поднимет. За это я и ценю его.    Неприятный осадок остался, но я подавляю его и сажусь за нашу с ним парту доставая с рюкзака тетрадь. Субботин ещё пару раз зыркает в мою сторону, как бы спрашивая «Точно всё нормально?», а я поднимаю уголки губ и заканчиваю наш немой диалог: «Точно».  

Юра

В подъезде сыро и холодно, особенно сейчас, осенью, когда на улице льёт дождь и дует промозглый ветер. Под ногами хлюпают лужи от протекающей крыши, стены блестят от конденсата, а воздух тяжелый, с запахом мокрой земли и прелых листьев, которые кто-то притащил с улицы. Единственная рабочая лампочка, которая вот-вот потухнет, освещает первый этаж. Дальше приходится идти по памяти, кое-как разглядывая под собой ступеньки.    Дойдя до четвертого этажа, я слышу знакомый голос в квартире — низкий, чуть хрипловатый, с той самой интонацией, от которой сердце пропускает удар. Он доносится сквозь тонкую дверь, перебивая приглушённый шум улицы, и в нем сквозит усталость после долгого дня. Я замедляю шаг, прислушиваясь. Это он. Без сомнений. Он ведет легкую беседу о чем-то бытовом, а в сыром подъезде вдруг становится ещё холоднее.  Внутри, должна ждать только бабуля с теплым чаем, от которого идет пар с запахом мяты, и её молитвой, бормотной и успокаивающей, как тиканье старых часов.  Я тянусь в карман за ключами, пальцы нащупывают холодный металл. Во мне всё ещё царит надежда, что прокрутивши замок в скважине, не увижу никаких «незваных гостей». Дверь открывается, и я тут же слышузнакомый голос, что ассоциируется с чем-то родным и уютным:   — Юрочка, это ты? — скорее, риторический вопрос, ведь бабушка сразу продолжает: — Представляешь, я встретила очаровательного парня! Он мне помог донести тяжелые пакеты до самого дома! Вот чайка заварила, скорее мой руки и садись.   Интонация в её голосе, почти заставляет меня подумать, что человек, о котором шла речь, действительно славный парень.  Я прохожу на кухню. Каждый шаг дается тяжелее предыдущего: словно я ступаю по разбитому стеклу, ведь самые ужасные пазлы в моей голове уже начинают складываться.    Черт возьми.    Я был прав.    Вадим смотрит на меня, пытаясь скорчить хотя бы тень удивления на своем отвратительно-лживом лице. Я-то знаю: это сценарий, отрепетированный до тошноты. Он отлично знал бабушку, а она его — нет. И вот, воспользовался моментом, чтоб снова влезть в мою личную жизнь? Я не произношу ни слова: за секунду влетаю в свою комнату, хватаю наушники и олимпийку. Вылетаю из квартиры едва не босиком — насрать на всё. Лишь бы не видеть эту самодовольную рожу. Не сейчас. Никогда.   Планирую торчать на улице всю ночь, хоть и знаю: Немико вряд ли заночует с бабулей. Но лишь одна мысль, что могу наткнуться на него в подъезде или, не дай Бог, в квартире, скручивает кишки тошнотой и тащит назад, в тот мерзкий период, от которого я с таким трудом отмылся. Внезапно, в голову, как на зло, лезет образ: бабушка с Вадимом вдвоем ночуют — уютно, с чаем, черно-белыми фильмами и теми самыми пакетами, которые он донес. Я фыркаю в приглушенном смешке сквозь наушники, от абсурдности этого действа. Лишь одна позитивная херь в этом вечере. Пусть этот нелюдь хоть бабуле радость принесет, пока я кукую на морозе. Ей все-равно дома скучно.   Время тянется чертовски медленно, но утро всё же наступает. Я опять проспал первый урок — мою «любимую» физику.  Всё тело ломит, как после мясорубки. Ещё бы. Я спал в «царских» условиях —первый попавшийся подъезд, ступеньки, впивающиеся в моё тело и холод. Подъездная романтика, да?  В кармане олимпийки нащупываю полупустую пачку сигарет и старую зажигалку — день, сука, задался. Выхожу на улицу, чиркаю ею, затягиваюсь первой, пока солнечное утро расплывается над городом.    На периферии вижу знакомую светлую бошку. Только его, блять, не хватало для полного счастья. Неужели бесподобный Илья сие величество Тихонов, соизволил себе опоздание в школу? Сегодня в лесу явно сдохло что-то крупное.  Кажись, он кивает мне в знак приветствия, а я лишь отвожу взгляд, не желая наблюдать за его актерским мастерством с утра пораньше.    Пора домой, разбираться с этим цирком.   Благо, в квартире лишь мирно посапывающая бабушка на диване, и, чудо, даже не пошла на утреннюю службу в церковь. Я осматриваю комнату. Вспоминаю Вадима за кухонным столом, и жуть пробирает: на тот стул я больше ни ногой.Никогда мое тело не коснется этой проклятой херни. Ни. За. Что.     Школа встречает меня как всегда: никак. В коридорах тихо-тихо, только эхо от моих шагов. Второй урок только начался, все сидят в классах. Только пара учителей шарится по корпусу: одна с пачкой бумаг, другая с термосом в руках. У них, видимо, окна между уроками, вот и гуляют. Я иду медленно, рюкзак оттягивает плечо. Поднимаюсь на второй этаж, мимо диванчиков с облупившейся краской. Доползаю наконец до кабинета литературы, стучу два раза и толкаю дверь. Тихо бурчу: «Извините за опоздание». Не прислушиваясь к ответу, я лишь нагло вхожу в класс. Меня всегда пускают. Репутация у меня средняя: не как у старосты, того золотого мальчика с идеальными оценками и притворной улыбкой для всех. Но и жаловаться не на что — учусь ровно, без сюрпризов, уроки не срываю, а домашку сдаю чаще, чем пропускаю. Почти. Я скольжу к своему месту у окна, в последнем ряду. Рюкзак швыряю под парту, а сам приземляюсь на стул. Снаружи всё серое, как в старом фильме без цвета. Ещё вчера, стоял густой туман и падал крупный дождь, сегодня же солнце прорывалось сквозь тучи, давая лишь свет, но не тепло. Школьный двор пустой, только пара ворон каркает на заборе.  Смотрю в окно и чувствую прожигающий взгляд. Повернувшись, вижу Тихонова, слегка обернувшегося в мою сторону. Он завис и смотрит будто сквозь меня. Выглядит ужасающе. Гадаю: что хуже, его фальшивая ухмылка, или приклееный сквозь меня взгляд? Я лишь закатываю глаза и обрываю мысль, параллельно открывая тетрадь.    Класс сидит тихо, все уткнулись в тетради, лишь изредка слышны перешептывания и смешки. Учительница что-то рассказывает о Пушкине, голос монотонный, как ветер за окном. Я пропустил начало, ничего не понимаю. Рядом одноклассница рисует сердечки, а парень спереди — дремлет.  Почти на каждой странице моих школьных тетрадей маленькие рисуночки на полях. Всегда маюсь этим, когда скучно на уроках. Учителя вроде не против: видят накарябанных котиков возле классной работы, и улыбаются. Беру ручку и начинаю вырисовывать всякие штуки, что приходят в голову. Сначала яблоко. Круглое, с блестящей боковиной, как настоящее. Потом небольшая лилия. Лепестки чуть загнуты, стебелёк тонкий. Рядом, несколько падающих лепестков крутящихся в воздухе. Получается ничего так, даже настроение поднимается. Но вдруг, опять чувствую взгляд. Оборачиваюсь потихоньку — Костя Аверьянов, волейболист, с задней парты смотрит в мою тетрадь. Не мигает, губы сжаты. Чего ему? Рисунки понравились или что-то другое? Вчера он тоже так пялился, или мерещится? Учительница замечает движение:    —Эй, художник, ты в теме?    Класс хихикает, я прячу лицо в руках. Ненавижу публичное внимание. Да и пусть радуются, что я рисую, а не Польшу захвачиваю.    —Да, конечно, — пробубнил я в ответ.   День только начался, а уже опозорился, сука, публично.    После урока всё же решаюсь дорисовать каракули на полях тетради. В классе шум, гам, кто-то вскакивает с места, подрываясь к выходу с кабинета, другие же лежат на партах, пытаясь наверстать ночной недосып.  Дабы сосредоточится, втыкаю наушники в уши. Проходит лишь пару минут, когда чей-то силуэт появляется рядом с моей партой. Он присаживается на пустой стул рядом со мной и начинает:   — Ещё один скрытый талант нашего Исаковского? —саркастично молвит он, — В художку ходишь?   У него плохо, вообще-то, как и всегда, получается создать иллюзию дружелюбия. Я все свои деньги поставил бы на то, что ему плевать. Переход в школьную команду, никогда в жизни не будет мне стоить дружбой с Тихоновым. Так зачем притворяться?   —Нет, — отрезаю я, добавляя в голове «Иди нахуй».    Илья продолжает, но уже с более серьезным тоном:   — Сегодня тренировка сразу после уроков, не забыл? — и смотрит в мою тетрадь, обводя взглядом каждый рисунок.    А я кладу руки на парту, якобы «случайно» закрывая свои творения. Теперь он пялиться на мои кисти. О господи.    — Не забыл, — тяну я, в надежде, что после этого вопроса он съебется.    — Матч скоро. Отнесись к этому с ответственностью, — проговаривает он и переводит взгляд на мои глаза.    Я смотрю с вызовом. Давненько не играл в гляделки? О. Я замечаю странные следы на его шее, которые очень и очень напоминают царапины. Интересно. Я тут же возвращаю взор в его глаза, но виду не подаю.   — Если выиграем, снова купишь мне кофе? — язвлю я, ухмыляясь.    Он цокает и лишь уходит обратно к своей парте. Очевидно. Элементарно. Диалог, конечно же, закончился волейболом. Иначе не бывает.    Уроки тянулись долго, но к сожалению не настолько, чтобы чертова тренировка не настала. Я вхожу в раздевалку и вижу знакомые лица: Субботина, Аверьянова и, естественно, Тихонова — все они с моего класса. Ещё вижу рыжего парня с параллели, кажется, его имя Антон. Или Артур? Короче, что-то на «А». Рядом с ним какой-то тип с пепельным волосами. Неужели, учеба его настолько довела, что бедняга поседел? Я стараюсь нарисовать на своем лице подобие уверенности разом с приветливостью, а затем обращаюсь к новым сокомандникам:   — Привет. Я Юра Исаковский — временный доигровщик, — и ложу рюкзак на скамейку, вынимая оттуда кроссовки и форму.    Я знакомлюсь с парнями с параллели и узнаю их волейбольные амплуа. Рыжий все-таки Артур, а его друг — Филлип. Жаль, не Киркоров.  Сокомандники вполне нормальные ребята, чего нельзя сказать про их капитана. Мы даже заводим общий разговор про учителей и сегодняшний обед. К слову, котлеты такие же противные, как и в первом классе — жесткие, безвкусные, с каким-то химическим привкусом. Разговор прерывает Тихонов:   — После тренировки потреплетесь, время поджимает.    Опять он лезет туда, куда ему не стоит лезть. Тренер, наш физрук, начинает расспрашивать меня, где, когда и сколько я занимался волейболом, пока остальные делают разминку: потягиваются, шаркают по паркету залаи тихо переговариваются. В конце он добавляет, чтогодовую оценку поставит автоматом, за мой энтузиазм в продвижении нашей школы в сфере спорта. Неужели,теперь можно будет пропускать уроки физры? Звучит слишком заманчиво, и на миг кажется, что всё вокруг — сон. Но я быстро беру себя в руки и возвращаюсь в общий строй, начиная беговые упражнения. Мышцы наливаются приятным теплом, зал оживает от шума кроссовок. Звук свистка привлекает всех находящихся в спортзале:   — Становимся в пары, делаем разминку с мячом! — командует тренер.   Я подхожу к Аверьянову — тому самому, кто пялился в мою тетрадь на литературе.   — Станем в пару? — спрашиваю я.   Он неловко чешет затылок и отвечает:   — Извини, я обычно с Ромкой…   Субботин подходит с потрёпанным мячиком «Mikasa», и они встают параллельно сетке слева. Рядом размещается пара Артура и Филиппа. Напротив, с другой стороны сетки, вижу Илью. Наши взгляды встречаются — и ясно, что нам обоим это, пиздец, как не по душе. Без лишних слов мы становимся параллельно сетке справа и начинаем: сначала бросаем мяч, чтобы привыкнуть к нему, почувствовать отскок и вес. Потом переходим к передачам — аккуратным отбиваниям пальцами. Когда доходит до «атака-прием», по взгляду Тихонова ясно: он будет бить сильно. Так и выходит, но я уверенно принимаю каждый удар. Руки вперед, ноги в полуприсяде, и мяч возвращается по четкой траектории. Не зря в прошлой команде меня порой ставили на либеро. Теперь моя атака. Его прием тоже на уровне. Для связующего — это достойно уважения. Будь это кто угодно, кроме него, я бы похвалил. До конца тренировки мы отрабатываем разные упражнения: подачи, блоки, комбинации. Я хорошо сыгрался с командой. Мячи летают четко, никто не подводит. Это верный признак успеха на соревнованиях.    Тренер дает финальный свисток, и все, тяжело дыша, собирают мячи. Парни хлопают меня по плечу, перекидываются шутками: «Нормально так вписался, Исаковский!». Кажется, они сравнивают меня с их бывшим игроком, говоря, что я в разы лучше, а я лишь киваю, смахивая рукой пот со лба, и понимаю, что впереди матч, на котором мне придется доказать на что я способен. Особенно, этому амбициозному капитану.