Сны, в которых ты — не кошмар

Юра

«Ты ошибся.» — выскакивает сообщение от неизвестного номера, без аватарки и юзернейма. Просто текст, который отображается на темном фоне чата. Я уставился в экран ещё на пару секунд, пытаясь просечь, кто это и чего ему надо, пока докуривал сигарету на заднем дворе школы. Руки подрагивали от мороза, но плевать — холодный воздух бодрил лучше любого кофе.  Не то что бы мы тут сильно заморачивались с правилами: школа есть школа, но этот двор давно стал неофициальной тусовкой учеников. Подростки регулярно собирались здеськучками после уроков, особенно с бутылками слабоалкоголок из ближайшего ларька, негромкой музыкой из чьего-то блютуза и болтовней ни о чем. Кто-то травилсплетни про мотоцикл Лехи, кто-то молча расслаблялся после учебного дня, а кто-то хохотал над приколами, что были популярнями в данный момент. Я же просто стоял в стороне, выдыхая дым и размышляя, как я мог просчитатся.  Я не мог совершить ошибку. Просто не мог, черт возьми. Неужели Илья здесь действительно ни при чем? Эта мысль крутилась в голове, как заезженная пластинка. Пути назад уже не было — драка случилась, кулаки летали, адреналин хлестал по венам, а его плакат теперь валялся в кабинете, нещадно измазанный красной и черной красками, которые стекали по ватману, как кровь из свежей раны. Я ещё помнил запах краски: едкий и свежий, и тот момент, когда первый мазок лег на его идеальный проект по физике. Сердце колотилось, но отступать? Ни за что.   А потом, на периферии зрения мелькнула знакомая светлая голова. Он как раз вышвыривал изуродованный ватман в мусорный бак у забора, с таким видом, будто сбрасывал с плеч весь этот цирк. Теперь его проект жалостно торчал из пластмассового контейнера, смятый и грязный, а Тихонов уже лез с телефоном, намереваясь запечатлить этот момент. И не просто так: он специально подставил средний палец в ракурс. Я замер, наблюдая эту картину, и внутри всё сжалось: может, Илья и правда не виноват? Кулак сам собой сжался. Сигарета почти дотлела до фильтра. Ноги сами несут меня навстречу к этому придурку. Что мне делать? Извиниться? Сделать вид, что ничего небыло? Не придумываю ничего лучше, чем сказать в привычно-саркастичном тоне:   — Аду не снилась такая ярость.    Он медленно поворачивается на меня, или, точнее, куда-то сквозь меня, как будто я прозрачный. Как дым от моей сигареты. Взгляд пустой, расфокусированный, скользит мимо, не задевая. На лице ноль эмоций: ни злости, ни испуга, ни даже той фальшивой ухмылки, которая обычно значилась на его лице. Будто ему совсем плевать на весь этот бардак вокруг. В нем даже не считывается фальшь или хорошая актерская игра — это не маска, не поза. Ему действительно по барабану, и от этой мысли у меня внутри всё холодеет. Как так? Он стоит, как статуя, и ветер треплет его светлые волосы, а я чувствую себя идиотом, который обвинил не того. Он хлопает глазами еще пару раз, перед тем, как сказать:   — Как ты меня нашел?   Илья выглядит каким-то заторможенным в последнее время, особенно сегодня — пустые глаза, расслабленная мимика, синяки под глазами и уж совсем странная речь — раньше он тараторил без умолку, тчательно подбирая каждое слово, дабы угодить собеседнику. Сейчас, ощущение, что он не может и слова толкового сказать.    И с чего он вообще взял, что я должен его искать?   — Я тебя не искал, ты сам пришел. Я тут курю вообще-то. — отступаю чуть левее, открывая ему вид на всё тех же пафосных подростков и граффити, что прячутся за их спинами.    — Ты идиот. Зачем путаешься у меня под ногами? — Снова начинает Тихонов, переводя взгляд в мои глаза. Он будто пытается найти там ответ, которого не последует, ведь я отступаю назад на пару шагов. Он растерянный.   Мой взгляд метается между открытым чатом на экране телефона и светловолосым. Похоже, он и вправду никак не замешан в ситуации с фотографиями.  Подхожу ближе, делая глубокую затяжку — последнюю от этой чертовой сигареты, которая уже жжет пальцы. Сокращаю дистанцию между нашими лицами до минимума, почти нос к носу, и выдыхаю густой дым прямо ему в лицо, чувствуя, как он оседает на его коже. Параллельноприкусываю губу и ухмыляюсь. После, проговариваю тихо, с иронией: «Ошибочка вышла». Снежинки тем временем не прекращают кружится вокруг. Они мелкие и колючие: оседают на моих волосах, на его куртке, на измятом плакате в баке, оставляя за собой влажные следы. Илья моргает от дыма, но не двигается. Просто стоит, как истукан, выгнув бровь. Криво улыбнувшись той самой ухмылкой, которая всегда спасала меня в таких ситуациях, я наконец разворачиваюсь и топаю к выходу со школы. Сапоги хрустят по первому снегу, двор пустеет. Холодный ветер хлещет в спину, напоминая, что пора сваливать домой.  Достаю телефон из кармана — на экране всё ещё висит то загадочное сообщение от неизвестного контакта. Пальцы жмут на кнопку: «Заблокировать пользователя, удалить чат и сообщить о спаме». Готово. Экран чистый, но осадок остается — кто это мог быть?  

***

  Кажется, я детально рассмотрел каждую из трещин на собственном потолке, пока размышлял: «Кто же мог подложить те фото и, главное, с какой целью?» Но одно я точно знал — это был не Тихонов.  Лежа на кровати, я пытаюсь понять, каким образом я вообще мог подумать на этого идиота? Илья бы никогда не стал марать руки таким делом самостоятельно, и более того, он никогда бы не додумался. Совесть кроет меня матом, жжет изнутри. Я накрываю глаза ладонями. Так сильно, что вместо темноты вижу разноцветные узоры, точно как в калейдоскопе.    Идея.    Я подрываю корпус с матраса и судорожно хватаю телефон с края кровати, который чудом не соскальзывает на пол, ибо в последний момент я ловлю его. Через мгновение в браузере открыт сайт — «Canva». Прокручиваю галерею шаблонов: мимо пролетают различные корпоративные штуки и свадебные открытки, но почти сразу взгляд цепляется за подходящий дизайн. Он представляет из себя темный фон с неоновыми вставками, как в каком-то sci-fi триллере — идеально для теории относительности. Нажимаю «Редактировать» и ныряю в процесс с головой: ищу информацию в гугле, спрессовываю её и добавляю на слайд, вставляю пару картинок и таблиц — готово. Я даже над собственными проектами так не стараюсь.   Полчаса, и файл «Теория относительности. Тихонов 10-А» оказывается в нашем чате с Ильей.    Почти сразу получаю реакцию на сообщение в виде пальца вверх и ни слова больше. А мне и не надо. Главное, что теперь моя совесть чиста, и эта история закончилась. Новнутри что-то вспыхивает. Оно назойливо рвется наружу ишепчет, не давая покоя: это только начало.

Илья

Утренние лучи бьют прямо в глаза, а занавески вовсе не спасают. Я промаргиваюсь и сонно тру глазницы, убирая остатки сна прочь. Придется вставать. Яркое солнце не оставляет и шанса на то, чтобы попробовать уснуть ещё на чуть-чуть. Я встаю и, почти на автомате, направляюсь к окну, чтобы проветрить комнату, и вдруг замечаю: вторая кровать пуста. Простыни смяты, а одеяло раскинуто наспех. Прокручиваю ручку вверх и тяну окно на себя. Опираюсь обеими руками о подоконник и вслушиваюсь в пение и чириканье птиц за окном. Белые цветения каких-то фруктовых деревьев — разносимые ветром — рассыпают свои лепестки вперемешку со сладким запахом по всей улице. Пышные кусты около скамейки распустили зеленые листья настолько сильно, насколько это было возможным в апреле. Я прикрываю глаза и вдыхаю влажный утренний воздух полной грудью. Из глубины квартиры доносится знакомый до каждой клеточки моего тела голос, зовущий меня на завтрак. Я потягиваюсь и отрываюсь от прохладного подоконника, торопливо шагая к двери. Квартира шумит как обычно. Также, как и в любое другое утро субботы: завтрак шкварчит на разогретой сковородке, музыкальный канал на телевизоре, игра на телефоне брата и тихое пение мамы, которое скорее напоминает мычание.  Долго шестеренкам в голове крутится не пришлось. Нужно скорее завтракать, а потом.. Я точно придумаю что буду делать потом. Главное поскорее.   — Всем привет.. — протягиваю последнее слово в зевке, прикрывая рот ладонью. — Точнее, утро.   — Ага, утро. Я раньше тебя встал! — Ваня на секунду отрывает взгляд от телефона, чтобы скорчить мне рожицу, после чего снова утыкается в свою игру. Он то яростно шипит от проигрыша, то резко вскакивает, ликуя от победы.   — Доброе, Илюш! — мама поворачивается ко мне в пол оборота, что-то переворачивая на сковородке. Судя по запаху — яичницу. Она улыбается, а около глаз образуются морщинки, которые являлись результатом подвижной мимики мамы на протяжении всей жизни. У неё хорошее настроение. — Скорее умывайся, сейчас на стол накрываю и будем кушать.   Тру веко тыльной стороной ладони и снова зеваю. Чего я никак не проснусь-то? Я киваю головой в согласии и принимаю команду к исполнению. В ванной, большую часть пространства занимали пузырьки, косметика и прочая ерунда, названия и применения которой я не знал. Здесь и без того тесно, а вещи, нагромождаясь, ещё сильнее сужали пространство. Но как ни странно — это мое любимое место в доме. Открываю кран и нагибаюсь к раковине, чтобы не заплескать всё вокруг себя водой. Холодная вода освежает. Она заставляет кожу рук пощипывать, а если подержать ещё дольше, то по телу побегут мурашки. Приятно. Закрываю кран, и шум воды — единственный признак чьего-то присутствия здесь — перестает разносится по комнате. Я растворяюсь в этой тишине, не вслушиваясь в звуки за дверью. Что-то уже идет не так, и пока я могу оттянуть этот момент — пользуюсь возможностью.  Из зеркальной глади на меня глядит белобрысый пацан с капающими каплями воды с лица. Я слежу за одной из них, вытираю мокрую кожу полотенцем и снова возвращаю взгляд в зеркало — в те же ореховые глаза. Посредине лица — россыпь веснушек, которые на расстоянии почти не различимы. Они всегда меня раздражали. Дотрагиваюсь к прохладной коже и оттягиваю кожу щек вниз, оголяя глазные яблока. Я резко отрешаюсь от зеркала, по телу будто пустили разряд тока. Кто-то единожды стукнул по деревянной двери, от чего та с грохотом затряслась, а мое сердце поразило стрелой этого внезапного звука. Отец с ночного дежурства вернулся.   Я разлепляю глаза. Ощущение, будто выныриваю из чего-то вязкого. Липкие отголоски сна всё ещё держат, но не давят. Они остаются неприятным фоном, как слабый привкус на языке, от которого не избавиться, сколько ни сглатывай. Ничего страшного не произошло. Но почему-то — это раздражает сильнее, чем любой кошмар. Лежу ещё несколько мгновений, не двигаясь, пытаясь поймать ускользающие воспоминания, которые рассыпаются, как только я тянусь к ним вниманием. Оно и к лучшему. Я перевожу взгляд на тумбочку. Блистер лежит там же, где и вчера. Полупустой. Я знаю, что должен был принять больше, но я не могу. Не могу. От них всё становится слишком.. Плоским. Так, если бы кто-то крутил увеличитель яркости и громкости в моей жизни на минимум. В последнее время я совсем расклеился и перестал узнавать собственное я.    Я выдыхаю и сажусь.   В комнате холодно. Я ощущаю зиму в каждом вздохе. В том, как приходится невольно вздрагивать от температуры в комнате. Никакой весны. Даже намека. Когда я успел окно открыть? Лениво поднимаюсь с нагретого места под своим же весом и подхожу к окну. Там, где должны цвести вишни, летать пчелы и петь птицы — лишь угрюмая серость и белое полотно, что раскинулось по земле за ночь. Теперь даже кеды не надену. Прижимаю окно в закрытое положение и тяну ручку вниз. Я возвращаюсь лицом к комнате, что тонет в полумраке, а затем вновь подхожу к кровати. Тянусь к стакану, делаю глоток и на секунду замираю, глядя на таблетки. Не задумываясь, отодвигаю их подальше от себя.    В ванной, после привычной утренней рутины — умывания,чистки зубов и освежающего душа, — я провожу рукой по запотевшему зеркалу. Оно ловит всё тот же взгляд цвета миндаля, как и несколько лет назад: но всего на секунду. Всё те же белокурые волосы, которые чуть длиннее обычного, те же веснушки, и те же покусанные губы с багровыми пятнами посередине. Всего пара изменений за пройденные годы — в виде усталых синяков, пары проколов в мочках ушей и невзрачного пирсинга брови. Я хмурюсь и толкаю дверь, рывком двигаясь в противоположном направлении. Я убегаю от себя? Как нелепо.  На кухне тихо. Никто не готовит, телевизор выключен, а из посторонних звуков лишь машина, что заезжает во двор нашего дома. Я не включаю свет сразу — хватает того серого утреннего света, что пробивается через окно. Чайник щёлкает чуть громче, чем должен, и я вздрагиваю, сам не понимая почему.  

***

  Я беру рюкзак, накидываю куртку. Холод встречает меня ещё до того, как я открываю дверь. Он просачивается из подъезда, вгрызается в лицо.   Зима.   И никакой весны.   Иду в школу с полной неуверенностью, что странно для человека, который имел готовую проектную работу на руках. Дело не в физике. Голова непривычно гудит и это не может не радовать. Одна мысль обгоняет другую и так по кругу, подобно центрифуге. Это хорошо. Центром, в этом бесконечном круговороте был, как ни странно — Исаковский. И это не хорошо. Что он себе думает? Неужели,он правда считает, что после всех дров, которые он мненарубал, какая-то презентация вдруг изменит мое к нему отношение? Но как раз самым отвратительным в моем положении и являлось то, что я по прежнему не хотел вырвать все волосы с его тупой башки и разбить его нос о свое колено. Я должен сохранять спокойствие, да? Глупость, я и так слишком спокоен. Просто нужно выяснить, что всё это значит и послать его к чертям собачим. Пусть всё будеткак раньше: когда наши с ним жизни пересекались лишь на общих посещениях школы или спортивного зала, а изредка по дороге домой в компании общих друзей.  Когда я приблизился к школе, то напечатал краткое сообщение: «четвертый этаж. сейчас».    На удивление, к моменту когда я ступил на заключающую ступеньку, в другом конце коридора показался силуэт, который вальяжно оперся о потресканную стену. Не знал, что он хоть когда-нибудь приходит во время. Мы кивнули друг другу в знак приветствия и как-то смазано пожали руки, если это можно было назвать таковым. Я направился в самую глубь здания: пристройка, которая должна была быть использована, как дополнительный класс, в который нужно было подняться на пол этажа выше. Там сверху, где на двери висел замок, была размещена клетка с пола до потолка, которая отделяла импровизированный четвертый с половиной этаж от высоты внизу. Там нас точно никто не застанет. Я двигался на автомате, сам не осознавая, к чему вся эта анонимность и отрешенность от других учеников. Исаковский вопросов не задавал, просто молча шагал следом. Я присел на верхнюю ступень и придвинулся к поручням, освобождая место под стенкой Юре. Он принял приглашение. Не знаю, сколько мы просидели вот так — молча. Исаковский теребил провода своих наушников, ни разу не взглянув в мою сторону.   — И как оно? — первый нарушаю тишину я, обхватывая ладонью вертикальные прутья под перилами.   — Не понимаю о чем ты.   — Я тоже не понимаю. Поэтому и хочу выяснить всё здесь и сейчас.   — Я ошибся, — он поддерживает мой безэмоциональный диалог, но следующее произносит в своем едко-ядовитом тоне. Это было в его стиле, но он не смеется, не психует и не давит свою тупую ухмылку: — А чего ты ещё хочешь? Если думал, что я сейчас буду тебе в ноги с извинениями падать, то напомню: я не один из твоих шестерок, а тот проект — дело моих принципов.    — Не знал, что у таких, как ты, принципы есть. — я хмыкаю — А в них, часом, не входят объяснения твоих вечерних похождений у моего окна?   — Тебя за разбитую губу пожалеть? Илья, проснись:реальный мир далек от твоих идеальных фантазий, как и твое идеальное отношение к другим, понимаешь о чем я? Отрицай сколько угодно, но я — не все, я не слепой и я не собираюсь плясать под твою дудку, что уже, если мне не изменяет память говорил тебе. — Юра делает паузу и сглатывает, переводя дыхание — Сказал же, ошибся. Если так, ты будешь спать спокойнее: прости, но большего ты от меня не получишь. — свое извинение, он выделил особой интонацией и карикатурно изобразил поклон, уже не отрывая с меня глаз.   От этих слов, я ожидаю раздражение, злость. Хоть что-то резкое и привычное. Особенно, после такой наглости со стороны Исаковского. Но внутри — тишина. Только легкое, почти ленивое возмущение. Я на секунду замираю, прислушиваясь к себе. Это не нормально. Слишком спокойно. Слишком пусто. И от этого становится не по себе сильнее, чем от любой его колкости.   — Ты придурок. — это всё, что срывается с кончика моего языка, от чего я закатываю глаза и устало тру переносицу. Всё таки, он меня раздражает.   Исаковский замирает всего на секунду. На его лице считывается что-то вроде изумления? Он не ждал такой реакции. Точнее, ждал, но более.. Бурной? Плевать. Я уже готов поставить точку в этом разговоре и начинаю подниматься, несмотря на то, что Исаковский застывает в нерешительности, словно спотыкается о собственные мысли. В его движениях появляется нервная ломкость: онболее резво перебирает наушники, словно ищет в них опору, прикусывает изнанку щеки, а его взгляд беспокойно скользит из стороны в сторону, ни на чем не задерживаясь. Это не было похоже ни на одну версию Исаковского, которую мне доводилось видеть.   — У меня проблемы. — он выплевывает это на последнем вздохе, словно сейчас я сажусь на рейс в один конец и мыбольше никогда в жизни не сможем продолжить этот разговор. Его голос предательски дрогнул, выдавая тревогуи нежелание делиться этим со мной — с поличным. Яделаю свой выбор не замысливаясь. Присаживаюсь обратно, а на устах блещет кривая улыбка. Это будет интересно.