Сны, в которых ты — не кошмар

Юра

В последнее время в моей жизни происходит слишком много всего. Ощущение, что всё наваливается разом, не дает вздохнуть. По ночам я все ещё прокручиваю ситуацию с Алиной. Мы даже не ссорились, но с тех пор — ни слова, ни звонка, просто холодная тишина. Диалог со священником тоже не выходит из головы, а Николай до сих пор на меня косо зыркает.  Бабушкин кашель по ночам — это отдельный ад: громкий, надрывный, он эхом разносится по квартире, выбивает из колеи и превращает сон в бесконечные переживания. А теперь ещё и драка с Ильей из-за чертовых подкинутых фотографий.    Но больше всего меня гложет одна история, корни которой уходят аж в далекий восьмой класс.    Тогда мы познакомились с Вадимом. Сейчас речь не о нем (хотя он в этой истории ключевой), а о его тогдашнем лучшем друге — Лехе. О том самом «душе компании», который на вид был светлым и веселым парнем, а на деле прятал под этой маской что-то темное и мелочное, вылезавшее в самый неподходящий момент. До последнего я даже не врубался, на кой хер этот придурок вечно обсасывал меня с Немико: то втихаря переписывался, то трепался на лавочке после уроков, вываливая всякую херню про мои поступки, будто я ему лично дорогу перешел. И ведь он прекрасно понимал: Вадим всегда встанет за меня горой и не даст спустить дело на тормозах. Но Леша не собирался отступать. Он настырно капал Вадиму на мозги, мешая меня с грязью и извращая каждое мое слово, пытаясь выставить меня клоуном и ничтожеством. Короче, вел себя как обыкновенный ублюдок, которому нужно кого-то утопить, дабы самому вылезти повыше. Самое смешное или, наоборот, тошнотворное было в том, как Леха осуждал наши с Вадимом отношения. Вечно тыкал носом в каждую совместную тусовку или разговор, будто мы там нелегальщиной какой-то занимаемся. При этом презирал он только меня: мол, это я его друга порчу, тащу на «темную сторону» и делаю из него «педика». Эти и другие слова он сыпал с такой злобной ухмылкой, что зубы сводило.   Но в один день Леша сам стал тем, кого так ненавистно клеймил и топтал.    На очередной из многочисленных вписок всё пошло наперекосяк. Народ был уже в хлам, бутылки пустели, музыка долбила в уши, а воздух пропитался потом и дешевым алкоголем. Вдруг, в толпе послышался гул, который растекся эхом по всей квартире, заставляя всех повернуть головы на источник звука. В центре внимания оказался «святой» Леша, забравшийся на стол вместе с каким-то парнем из старших. Они вцепились друг в друга так, словно мир вокруг них перестал существовать. Они целовались до одури, не обращая внимания на то, что вокруг них всё сильнее нарастал гул, а у половины присутствующих рты раскрылись от неожиданности. Я до сих пор не знаю, было ли это задание в какой-то игре или была иная причина. Но я знаю одно – это произошло, а при каких обстоятельствах дело второстепенное.   Тут же объявился Павлик — младший брат одного из кентовНемико. Его вечно таскали на тусовки, потому что родители заставляли старшего присматривать за ним, чтоб «не просиживал штаны дома». Он стоял в углу со своим древним смартфоном, пытаясь запечатлеть этот страстный момент во всей красе. Наверное, думал, что будет чем похвастаться или шантажировать. Но бедный пацан попался Алексею на глаза, и тот, кажется, начал просекать, что натворил на глазах у половины района. В тот же миг он спрыгнул, отобрал телефон и влепил малому пощечину — так, что щека порозовела в ту же секунду, а окружающиезамерли. Видео Леха удалил на месте, но этот поцелуй уже врезался в память всем присутствующих. Его теперь не сотрешь, не спрячешь. Леша ещё долго заметал следы: угрожал пацанам, чтобымолчали, проверял каждый чат и уголок, лишь бы это дерьмо не всплыло в школьных сплетнях и не разнеслосьподобно лесному пожару.   После той тусовки с поцелуем одноклассник трусливо прикусил язык. Больше не смел клеймить меня бранью,отсылаясь к моим романтическим предпочтениям — типа тех самых гнусных подколок про «педика». По крайней мере, до одного прекрасного дня в десятом классе, когда всё по новой полезло наружу, как накопившийся гной в ране. Обычный ноябрьский денек — серый, промозглый, без единого лучика, который хоть как-то разогнал бы тоску, не радовал ничем интересным, и я решил скоротать время, отлучившись в уборную на уроке. Присел на лавочку у раковин, уставился в стену с облупившейся краской. Скрип двери туалетной кабинки, резкий, как выстрел, потом шаркающие шаги и шум умывальника. Вода хлещет.   Потом послышался знакомый голос — Лехин. Он пробубнил что-то про Вадима, про наш с ним «неудавшийся эксперимент», а напоследок и вовсе несуразно прокомментировал мою стрижку: «С такой херней на башке,его предпочтения сразу на лицо». Я сидел молча. Даже не шелохнулся, но внутри накатывала буря. Кулаки сжались, кровь в жилах забурлила так, что зубы скрипнули. Я надеялся, что его полувысохшие мозги давно забыли туисторию.  Оставалось лишь молча наблюдать, как фигура Алексея отдаляется по коридору: спина напряженная, шаги быстрые— будто сам чувствует мой взгляд в затылок. Я сдерживался из последних сил, чтобы не сорваться. Не кинуться следом и не вмазать как следует. Сердце колотилось, словно после матча, руки дрожали, но я сидел, стиснув зубы, и ждал, пока ярость уляжется в холодный расчет. В голове уже рождался план мести: четкий, коварный, такой, от которого ему не отвертеться. Каждый день Леха приезжал в школу на своем мотоцикле — блестящем, рычащем, с дурацкими наклейками на баке. Достался он ему, конечно, на блюдечке от богатеньких предков, но хвастовства было столько, будто он в одиночку пахал полжизни на него. Любил свой мотик он сильнее всего на свете. Полировал на переменах, никому не давал прикоснуться, а если кто шутил — глаза сразу наливались кровью. Идея была простая, но злая до дрожи — выцарапать на железном коне надпись, которая напоминала бы ему о позорном жизненном опыте. Чтобы каждый взгляд на байк напоминал о маске, слетевшей в один вечер.  Я высчитал всё до минуты, когда на школьном дворе пусто, все в классах или на обеде, ни души вокруг: ни учителей, ни случайных учеников. Замер на мгновение, панически косясь по сторонам, и, когда убедился, что чист — приступил к делу. Ключом от дома чиркнул по баку в самом видном месте. Буквы глубокие, ровные. Теперь там четко светилась надпись «FAGGOT». Я ударил его же оружием. Теперь каждый раз, когда он будет взбираться на свою «гордость», это дерьмо будет жечь ему глаза, напоминая, кто он на самом деле. Коварная операция прошла успешно. Ни один глаз не узрел, как я слинял со двора, и продолжил учебный процесс как ни в чем не бывало.    Легко было предугадать, что все подумают на Павлика — вот он, мелкий засранец, пытался сфоткать Лешу на той тусовке, и мотив как на ладони. Так и вышло: по сплетням, его зажали где-то в школьном туалете, прижали к полу, требовали признания, но пацан брыкался, орал до хрипоты, что это не он, что ни при чем. Никто ему не поверил — все решили, что мелкий мстит за ту пощечину. Однако родители Алексея, — те ещё богатенькие бугры — взялись за дело по взрослому и захотели просмотреть камеры, чтоб вычислить паршивца(меня.. о, какая нелепица). Благо, управляющий камерами сейчас на больничном. Это значит, что у меня есть ещё немного времени, чтобыпридумать, как удалить записи с видеокамер или хотя-бы подчистить улики. Иначе меня накроют наглухо, всплывет правда, и бабушке придется выкладывать немаленькийштраф.    Черт, про видеозаписи с камер я совсем не подумал. Глядя на нашу доисторическую школу и такой же древний педсостав, я как-то совсем выкинул из головы, что здесь вообще может быть рабочее видеонаблюдение. Теперь каждую ночь молюсь, лишь бы они барахлили или произошло какое-то чудо.   

***

  В школе наконец включили отопление, но сидеть около батареи — было чистым адом: жар шел такой, что мои мозги с каждым уроком плавились всё сильнее, превращаясь в кашу, а рубашка липла к спине, как вторая кожа. Понедельник и так не баловал интересом: бесконечные формулы, нудные объяснения училки, а эта гребаная парилка напрочь добивала, высасывая последние силы. Я только и ждал звонка, чтобы свалить оттуда. В голове всё ещё крутилась ноябрьская история с мотоциклом — царапины на баке, Лехина рожа, когда он это увидел, и весь этот сыр-бор с камерами. Хотя на дворе уже стоял декабрь, а морозец щипал за щеки, мысли упрямо возвращались к тому дерьму, не давая покоя. Наконец прозвенел последний звонок, объявив всей школе, что на сегодня мучения окончены. Я мчусь в раздевалку, дабы оставить там рюкзак и переодеться в спортивную форму. Ад на сегодня не закончился — впереди ждала двухчасовая волейбольная тренировка. Натягивая кроссовки, я уже прокручивал в голове фразы, которыми, словно ядом, в меня будет прыскать капитан команды, но тут чувствую вибрацию в кармане.    «Тренировки не будет, у жены физрука день рождения, видимо пошел покупать ей подарок. Вот и приоритеты!» — значится в общем чате от Кости.    Супер. Значит на сегодня я свободен. В приподнятом настроении выхожу с учебного заведения, шарюсь по карманам куртки, лихорадочно двигая пальцами в поисках наушников. Куртка, джинсы – пусто. Только мелочь и жвачка вываливаются. Роюсь в рюкзаке, перекапывая тетради, зарядку и недоеденный батончик, — всё также пусто, паника накатывает: «Черт, неужто забыл в классе?» Пытаюсь вспомнить, куда мог их запихнуть, и тут до меня доходит — на уроке они выпали из рюкзака прямо на пол, а я в попыхах, пока училка не видела, сунул их под парту, чтоб не затоптали. Разворачиваюсь и топаю назад. Вернувшись, вижу закрытый кабинет — дверь заперта на ключ, как назло, ни души вокруг. Приходится потратить ещё пару минут, бегая за ключом к завхозу на первом этаже и обратно. Ноги гудят. Наконец открываю, забираю наушники — да, они там, где я и рассчитывал, целые, с проводком в узел, но на месте. Благо, память ещё не подводит меня окончательно, а то пришлось бы без музыки домойплестись.   Уже думаю, как бы побыстрее свалить из этой духоты и рвануть домой, когда мой взгляд нарывается на кое-что цепляющее — на подоконнике, неподалеку от моего места(странно, что я только сейчас обратил на него внимание), торчит какой-то кусок бумаги. Явно не мусор. Подхожу ближе, раскручиваю, и вот оно — большой ватман размера А3 с огромной яркой надписью «Теория относительности», весь в формулах, схемах и аккуратных подписях. Проект по физике на завтра, готовый, сияет, как новенький. Неужели кто-то реально заморачивается над такими плакатами часами, когда их можно слепить в онлайн-редакторе за полчаса и не париться? В мою голову тут же лезет очередная мстительная идея, горячая, как искра от зажигалки, и такая же опасная, но остановиться уже не тянет. Времени на раздумья нету, действовать надо быстро, пока никто не приперся: я закрываю кабинет изнутри на ключ, оглядываюсь, нахожу краски и кисти, спрятанные под партой «художника» класса. Хватаю первую попавшуюся банку, макаю кисть и начинаю свое творение — четкими, жирными буквами дописываю поверх его идеального проекта то, что ему точно не понравится, чтоб запомнил надолго.

Илья

— А вот такой?   — Отвратный.   Он цокает, а затем закатывает глаза, произнося следующее таким тоном, словно я его заклятый враг:   — Тебе ничем не угодишь.    Я лишь пожимаю плечами. Плевать, по правде говоря. Я перестал выражать свое честное мнение уже на десятом варианте из.. сотни? Месяц тянулся. Ко дню рождении Карины, старшей сестры Аверьянова, осталось всего ничего. Весь ноябрь Рома жужжал мне в уши об ответственном выборе подарка. С приходом зимы ничего не изменилось. Лишь его бесконечный треп сменился уже на нытье. Субботин всё свободное время в интернете тратил на то, чтобы сидеть на различных маркетплейсах, в надежде найти «то самое» от чего у девушки должно сердце ёкнуть. Я зеваю и поглядываю на часы. Вечер. Потихоньку можно бы и домой выдвигаться, путь не из коротких.  Внезапно, на меня обрушивается холодный, как самая натуральная глыба льда взгляд и такой же голос, будто по поверхности стекла когтем провели:   — Илья.. — я сглатываю.   Инстинктивно отодвигаюсь назад. Только собираюсь открыть рот, чтобы протянуть хоть какой-то из существующих звуков, но меня берут на опережение:   — Это кошмар какой-то! — друг мигом переключается в шуточную интонацию.   О, я даже успел отвыкнуть, что Рома преобладает отличными актерскими навыками и чаще всего, парень использует их в юмористических целях. Как вот сейчас. Но после недавнего сна, я не могу отнестись к этому действию с прежним спокойствием или весельем. В его глазах читался очевидный сарказм, которому я изначально не придал и капли значения. Я превращаюсь в натурального тормоза и мне это, пиздец, как не нравится.  Друг тычет мне очередную фотографию потенциального подарка и я не раздумывая отвечаю:   — Супер. То, что тебе нужно.   На самом деле, смешно, с какой ответственностью он искал гребанный вазон. Только недавно для нас всех стало открытием, что Карина обожает выращивать цветы у себя дома. Эта информация как-то вскользь прозвучала в одной из жалоб Кости, что в вырванном контексте выглядела как-то типа: «…у неё там в каждой комнате джунгли натуральные!».  Глаза бегают от стрелки часов к потрепанным обоям в верхнем углу стены. Я невольно мну пальцы, хрущу суставами. Чешу заднюю часть шеи и бубню себе под нос, специально избегая взгляда с Ромой:   — Ром, я наверное пойду уже.   Субботин увлеченно смотрит в экран, но на мгновение всё же отвлекается, бросает на меня беглый взгляд и вяло угукает в знак согласия. Его точно не интересует моя компания в данный момент.  Он проводит меня к выходу и хлопает по плечу с поднятыми губами в спокойной улыбке.   — До завтра.   Мы прощаемся, и теперь, большая дверь отделяет меня от уютного, почти родного для меня места. Между нами образовывается пропасть, где я: на стороне сырого и холодного коридора. Я нажимаю на кнопку вызова лифта, пока звуки этой конструкции не начинают раздаваться металическим шумом и скрипом по всему подъезду.  Декабрьский воздух кусает кожу на лице и шее. Это особенно ощутимо после теплого помещения. Я любил зиму за всё — но только не за гололёд на асфальте. Каждый раз, поход куда-либо занимал слишком много времени, благодаря попыткам не поскользнуться. Минусовая температура ударила резко, а дождевой ноябрь оставил свой след на улицах нашего города. Я плетусь по освещенным дворам панельных домов, в наушниках играет спокойная музыка и я замечаю, что мир вокруг не такой уж и угрюмый. Звучит, в точности до наоборот, но в голове крутятся лишь воспоминания с детства. Когда всё казалось проще. Кажется, ещё лет десять назад я шёл по таким же постсоветским улицам, снег хрустел под ботинками, а каждый шаг сопровождался шелестом трения штанин зимнего комбинезона. Каждый раз, когда шёл снег, я по дурацки высовывал язык в попытках приземлить на него хоть одну из сотен тысяч летящих снежинок. Руки мерзли, варежки были мокрыми от беспрерывной лепки снежков. Я тонул в этом чувстве. Чувстве ностальгии. Так долго думал, что не заметил, как пропустил мимо ушей с десяток песен и уже дошел до входной двери в дом.  

***

  Утру не судилось стать добрым, ведь сегодня понедельник. Выходные проходили долго, почти мучительно. Стены собственного жилища давили как никогда.  Кроме того, как идти в школу вариантов не было, поэтому я уже уверенно шел к предстоящей цели. Цели, что заберет у меня ещё семь часов жизни и возможно даже даст новые познания, что пригодятся мне для хорошего аттестата и сдачи экзаменов. Первой парой уроков стояли предметы классной руководительницы, поэтому сразу после раздевалки я направился к третьему этажу. Зайдя в пустой кабинет, я натянуто улыбнулся и поздоровался с учительницей. Проходя к своему месту, периферическимзрением я подметил присутствие ватмана, скрученного в трубку на подоконнике. Проект на месте, и я наверняка в этом убедился. По собственной глупости, я забыл его забрать домой ещё на прошлой неделе. Текст на нем был давным-давно написан, но вот фотографии, которые мне пришлось печатать в местном копи-центре, по прежнему пылились на полке дома. Защита проектов будет только завтра, так что время, дабы довести работу до идеала ещё было.   — Извините, а Вы до какого урока сегодня?   — После четвертого уже ухожу, Илюшенька. А чего стряслось-то? — говорит пожилая учительница поправляя очки на носу, не отрываясь взглядом от стопки бумаг на своем столе.   — Да мне вот проект с физики забрать нужно будет, — я поворачиваю голову к задней стороне класса и вытягиваю руку к окну — Который на подоконнике лежит. С собой по кабинетам таскать его та ещё морока будет, — рефлекторно поправляю волосы и поджимаю губы в неловкой усмешке. Эта женщина просто обожает Илью Тихонова. Не меня, а именно Илью Тихонова, ученика с большой буквы У.   — Конечно. Анечка оставляла ключ где-то здесь.. — преподавательница крутнулась в другую сторону на своем скрипучем кресле на колесах, и стала перебирать личные вещи в перемешку с рабочими, что-то бормоча себе под нос. — Вот! Возьмешь его, пусть у тебя и лежит, ты ответственный у нас.   Я кивнул и подошел к учительскому столу. Холодный металл лег в мою ладонь и я почувствовал привычный вес ключа, который раньше хранился только у меня. Классная руководительница вновь уткнулась в бумажки.   

***

  День был серым, вязким и бесконечно долгим. Один из тех, которые хочется просто вычеркнуть, как никогда не существующий. Время тянулось одинаковыми кусками: звонок, класс, чужие голоса, тетрадь, снова звонок. На одной из перемен, когда я стоял в кругу старост других классов, обсуждая предстоящие планы на школьные мероприятия, я четко ощущал, как чьи-то любопытные глаза обсасывают мою физиономию. Это было подобно мерзким щупальцам, которые были готовы скользнуть к моей шее, а после задушить. В моей голове до сих пор не складывался пазл происходящего между нами с Исаковским, а он в свою очередь не спешил объясняться. Словно драка под моим домом поздним вечером могла что-то решить. Но тот, видимо, сделал какие-то выводы, о которых забыл уведомить меня. Всё, что нам оставалось: косо смотреть друг на друга, а перед одноклассниками изображать лживых друзей и «дружелюбных» сокомандников. Казалось, войне между нами никогда не светит завершение.    Понедельник нельзя было спасти ничем, особенно учитывая то, что тренер отсутствовал на рабочем месте. Соответственно, тренировка полным составом не будет проведена. Я не имел столько привилегий, как наш физрук, поэтому даже при сильном желании собрать всех в сборе у меня вряд ли получится. Если они придут с кислыми рожами просто мяч попасовать, я окончательно рехнусь. Так что мне давным-давно пришлось мириться с фактом их неответственности к спорту, и я их даже не виню. Мы просто кучка придурков, что играют в школьной волейбольной команде. Но мое отличие в том, что я ещё и загоняюсь от этого. Классно признать хоть что-нибудь перед самим собой. Хотя бы, перед самим собой. Учительница, как и было сказано — покинула учебное заведение по окончанию половины из сегодняшних уроков. В голове рисуется замысловатый план, как я вернусь домой и начну доводить проектную работу до идеала, после чего повторю написанный мной материал ещё раз, а на следующий день блесну выученными знаниями перед физичкой. Металлический ключ входит в замочную скважину, как по маслу. Брелок с номером кабинета болтается и стучит по двери, пока я кручу ключик внутри механизма. Раздается щелчок и ключ упирается, я дергаю холодную ручку. Дверь с легким скрипом поддается, а ноги несут меня к нужному месту. То, что я замечаю ещё не подходя — не внушает добрых чувств. Ватман не скручен в трубку, на белом полотне виднеются яркие кляксы, которых там априори не должно быть и чертовы кисти, которые раскинуты неподалеку. Я молюсь, чтобы это оказалась галлюцинацией(у меня их никогда не было) или побочным эффектом, но нет. Нет.   — Твою мать… — ругаюсь я себе под нос почти шепотом.    На белой, как снежная гладь, бумаге виднеются четкие буквы слова: «ПРЕДАТЕЛЬ». Глупо. По-детски. Но что-то внутри закололо — и это, вроде, даже не то, что я должен ощущать, когда весь мой труд обесценили и позорно растоптали, как неправильно решенную задачу в чистовике в младших классах. Пальцем в небо тыкать не надо, чтобы догадаться кто автор шедевра. Из меня не вырывается ровно ничего, кроме досадного вздоха. Я беру плакат в руки и скручиваю его.  Через пять минут, он окажется в большом мусорном баке на заднем дворе школы. Странно, не чувствовать ничего. Не гнев, не отчаяние, не желание отомстить. Пусто. До жути непривычное чувство, которое ощущается чертовски легко и воспринимается, как перо, что не имеет значимого веса. Это прикольно, не парится по пустякам или наоборот чему-то весомому, но жутко странно. Меня пробирает дрожь, когда я начинаю понимать, чьи именно черты угадываются в этих ощущениях. Я не хочу быть похожим на него. Не настолько. Невозмутимость — это одно, но быть совсем уж сухарем и пофигистом — это перебор. Я не придумываю ничего лучше, кроме как судорожно достать телефон и начать искать контакт, что начинается на букву «И». На экране горит односкладная переписка без подробностей. Простые «где ты?» или «опаздываю», написаны всего пару раз. Я пытаюсь сосредоточиться, но сознание словно окутано плотной дымкой, через которую не пробиться. Попытки сосредоточиться превращаются в пытку. Не удается выловить ничего, кроме как забить и пойти домой. Думай.  Придумал. И, это наверное самое глупое, что могло взбрести в мою заторможенную голову. Я делаю фотографию: там четко видно скрученный ватман, торчащий из пластмассового контейнера темно-зеленого цвета, на котором виднеется знак переработки мусора, а на переднем плане средний палец, что я тычу в сторону помойки. И подпись: «катись нахер, придурок». Так стоит писать? Или недостаточно провокационно? Я передумываю отправлять сообщение.   — Аду не снилась такая ярость. — разносится где-то за спиной. Знакомый голос с издевательской усмешкой. Как же глупо я выгляжу прямо сейчас.   Я оборачиваюсь и вижу его. Я жду. Жду. Какого хуя, мне плевать? Почему вспышка гневного жара не расползается под кожей, как что-то само-собой разумеющееся при одном лишь виде этой физиономии? Почему бы просто не врезать в это самодовольное лицо с охренительно острыми скулами? Почему просто не затолкать этот кусок бумаги ему в глотку?   — Как ты нашел меня? — я подавляю странный интерес, что зудит в моих пальцах. Это чувство не похоже на то, когда хочешь ударить человека.   — Я тебя не искал, ты сам пришел. Я тут курю вообще-то. — он отступил левее и открыл вид на заднюю часть школы, что была наполовину обрисована граффити, а на выступающих ступеньках сидели старшеклассники, которые что-то выпивали. Типичная курилка, где обычно сидят школьники. Учителям до этого места не было никакого дела.    — Ты идиот. Зачем путаешься у меня под ногами? — отступаю от темы и смотрю точно в серо-голубую радужку, что по сравнению с черной точкой в виде зрачка, кажется огромным ярким кристаллом льда.   Вместо ответа, во взгляде Исаковского полно разочарования, которое смешано с чем-то ещё. У меня не выходит считать его полностью и я вспоминаю ещё одну причину для раздражения от его присутствия. На душе ни капли злости, скорее бессилие и усталость. Этот детский сад меня доконает. Юра отходит лишь на пару метров, но почти сразу останавливается и оборачивается головой в мою сторону. Он отрывает взгляд от телефона, смотря то в экран, то на меня, как будто взвешивая все за и против. Я вопросительно поднимаю бровь, а Исаковский делает свой выбор. Он шагает ко мне, становится почти впритык, затем затягивается и выдыхает дым в мое лицо вместе со словами:   — Ошибочка вышла. –  уголок его обветренных губ подпрыгнул.   Он выглядит непринужденным, по крайней мере старается. Его плечи напряжены, глаза сузились, а зубы вцепились в изнанку щеки. Я стою в прежнем недоумении, несуразно хлопая ресницами. Пара снежинок застряли в длине волос Исаковского и я могу рассмотреть узор каждой из них. Холодный воздух щипает щеки, все запахи вокруг сводились к одному – резкому и едкому.   Вечером, на мой телефон приходит новое сообщение с файлом проектной работы, которая была сделана на онлайн платформе. Текст, максимально приближен к тому, что был у меня, а общее оформление было сделано не так плохо, как могло бы быть. Небольшой жест на встречу, дабы минимально загладить вину. Я ставлю реакцию в виде поднятого вверх пальца и благодарно хмыкаю, словно это кто-нибудь услышит кроме меня самого. Место под ребрами, где всегда тянулась ледяная тьма, дает какой-то сбой. В него попадает капля тепла и благодарности, а вместо крепко сжатых до белых костяшек кулаков, остается тягучее спокойствие. Мне это не нравится. Кошмары можно проглотить, я почти привык к ним. А это неконтролируемое смирение опасно — нельзя дать ему поглотить то, что ещё должно отзываться болью или злостью. Покончу с ним также быстро, как оно и появилось.