Наследник
29 января 2026 г., 21:30
31 мая 2025 г.
— Оскар?
Свет. Ослепительный, бьющий наотмашь, белоснежный. Верхняя ступенька — та самая, единственная, которая имеет значение. Вспышки фотоаппаратов повсюду, они вгрызаются в сетчатку, превращая мир в калейдоскоп из бликов и теней. Радость в груди. Она не греет, она жжет, разливаясь под ребрами расплавленным свинцом, триумфальная и невыносимая.
—Оскар, у тебя звенит будильник.
Ты закрываешь глаза, пытаясь удержать этот жар, а затем снова открываешь их. Перспективу ведет, она ломается и перекручивается. Ты больше не наверху. Мир перевернулся. Кто-то нависает над тобой: ты смотришь на него снизу вверх с липким, тягучим недоумением. На нем тот же гоночный костюм, что и на тебе — цвета папайи, с теми же спонсорскими нашивками, — но ты его не узнаешь. Его лицо — маска из стали.
Аквамариновые глаза смотрят куда-то сквозь тебя, прямо перед собой. Он не празднует. Он готов к следующему вызову, к следующей битве, к следующему повороту.
Но ты хочешь быть наверху. Ты должен быть там. Закрываешь глаза, судорожно сглатывая, потом снова открываешь. И вот ты снова на этой проклятой ступеньке. Под тобой твой товарищ по команде. Он в ярости — он не кричит, не жестикулирует, он стоит неподвижно, но ты чувствуешь эту вибрацию кожей, потому что сам слишком часто оказывался в такой ситуации, в этой тени, в этом холоде проигравшего. Моргаешь — и ты под ним. Моргаешь еще раз — и ты снова наверху.
Между вами двумя, в этом тесном пространстве подиума, вспыхивает ярость — чистая, первобытная, почти осязаемая, именно такая, какую предписывает холодный и беспощадный принцип взаимодействия между судами.
— Ну же, Оскар.
Знакомый рингтон, ввинчивающийся в сознание, и нежный голос, теплый, как утреннее солнце, окончательно вырывают Оскара из вязкого сна. Он медленно, с трудом разлепляет веки: первое, что он видит, — это лицо Лили. Она улыбается ему и эта улыбка — единственная реальная вещь в мире, где только что бушевали вспышки камер. Оскар не из тех, кто любит вставать рано; для него каждое такое пробуждение — это маленькая война с собственной инерцией, медленный запуск тяжелых систем.
— Доброе утро, — тихо шепчет она, и в её голосе слышна та мягкая настойчивость, которой невозможно противостоять. — Извини, нам нужно вставать.
— Доброе утро, — отвечает Оскар. Голос звучит хрипло, чужо и слишком низко. Он заставляет себя улыбнуться в ответ, хотя мышцы лица еще скованы ночным оцепенением.
Пара обменивается коротким, почти невесомым поцелуем — привычный ритуал, якорь, удерживающий его в реальности. А затем они продолжают свои утренние дела: механические движения, шорох ткани, шум воды. Оскар хочет как можно скорее добраться до паддока. Медлить нельзя, время утекает сквозь пальцы. Это не просто очередная гонка. Это важные выходные. Решающие.
***
Чистя зубы и глядя на белую пену, Оскар снова и снова прокручивает в голове обрывки сна. Он преследует его, липнет к мыслям. — Кажется, мне приснилось, что я выиграл здесь, в Барселоне, — говорит он, слегка повышая голос, чтобы Лили, которая находится в соседней комнате, могла его услышать сквозь шум своих сборов. — Я не помню сон отчетливо, всё как в тумане, но я точно был на подиуме. И там было… бесчисленное количество людей. Просто море лиц. Он наклоняется над раковиной, чтобы выплюнуть зубную пасту, чувствуя мятную прохладу, которая окончательно вытравливает остатки сна. Затем поднимает голову, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Отражение не радует: под глазами пролегли тяжелые темные круги, взгляд кажется слишком острым, лихорадочным. Сон был не особенно спокойным, он вымотал его больше, чем бессонница. — Кажется, Ландо тоже был на подиуме, — добавляет он тише, почти про себя, словно пробуя эту мысль на вкус. —Надеюсь, он окажется ниже тебя, — доносится из комнаты поддразнивающий голос Лили. В её интонациях — привычная легкость, которой Оскару сейчас так не хватает. — Расслабься, я уверена, у тебя все получится. Ты будущий чемпион мира или нет? Оскар выдыхает — тяжело, шумно — и высовывает голову из ванной, чтобы встретиться с ней взглядом. Его девушка сидит на кровати, сосредоточенно нанося макияж, её движения точны и уверенны. — Пожалуйста, сжалься, — бормочет он, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого титула, мысль о котором она так легко произносит вслух. Лили усмехается, не отрываясь от зеркальца, и начинает что-то напевать под нос. — Я сжалюсь после Абу-Даби, — бросает она, подмигивает ему и возвращается к подкрашиванию глаз. Оскар качает головой, губы сами собой растягиваются в слабой улыбке. Он возвращается в ванную, закрывая за собой дверь и этот щелчок замка звучит как сигнал к началу. Он опирается обеими руками на холодные края раковины и в упор смотрит на своё отражение. В этот момент, в этой стерильной тишине ванной комнаты, он, наконец, сбрасывает маску «спокойного Оскара», которую привык носить для всего мира. После Гран-при Монако Ландо отстаёт от Оскара всего на три очка. Три очка. Это может быть пропастью, а может — ничем, пылью на асфальте. Всё зависит от того, с какой стороны смотреть на таблицу. Сейчас, в своем третьем сезоне в Формуле-1, Оскар на собственной шкуре понял, что даже одно-единственное очко может перевернуть историю, сломать судьбу или вознести на вершину (память услужливо подбрасывает кадры из Абу-Даби 2021). Он знает: нужно бороться. Грызть бетон, если придется. До самого конца. Одна глупая, ничтожная отвлекающая деталь. Слишком затянувшийся пит-стоп, когда секунды растягиваются в вечность. Штраф за миллиметровый выезд за белую линию. Поворот, выполненный без той бритвенной концентрации, которой требует этот болид. Сход с дистанции. Хаос. Не говоря уже о том, что сезон ещё даже не перевалил за середину, и впереди — целая жизнь на трассах. В эти выходные в Барселоне для него существует только один приоритет, одна навязчивая идея: увеличить отрыв. А это сводится к одному короткому, лаконичному, как выстрел, слову: победить. А чтобы победить, у него нет права на ошибку. Ни на одну. Оскар хочет победить. Оскар должен победить. Ему еще слишком многое предстоит доказать скептикам, команде и самому себе, а календарь сезона — это длинная, изматывающая дистанция. Тот факт, что он сейчас лидирует в чемпионате пилотов, для него самого абсолютно ничего не значит. Это лишь цифры на бумаге, которые могут измениться в мгновение ока, стоит лишь на секунду расслабиться. Резкая вибрация телефона на столешнице заставляет его вздрогнуть. Он бросает короткий взгляд на экран — высвечивается имя, которое всегда заставляет его внутренне собраться. Марк Уэббер: Доброе утро! Можем поговорить, когда у тебя будет возможность? Оскар игнорирует сообщение. Не сейчас. Ответит позже, когда шум в голове утихнет. Он снова поворачивается к своему отражению, зажмуривается до цветных пятен перед глазами, делает глубокий, вибрирующий вдох и начинает визуализировать трассу «Барселона-Каталунья». Сегодня днем там будет проходить квалификация. Он вызывает в памяти каждый поворот, каждую коварную прямую, каждую кочку на торможении. Он проехал эту трассу тысячи раз на симуляторе в Уокинге, он знает её геометрию наизусть. Но ничто, никакая электроника не сравнится с тем электрическим восторгом от реальности, когда он сливается в одно целое со своей машиной, чувствуя её вибрацию всем телом. Через несколько минут Лили нетерпеливо стучит в дверь ванной, прерывая его внутренний заезд. — Ты закончил? Мне нужно в туалет перед тем, как мы уйдем. Свет. Верхняя ступенька. Вспышки фотоаппаратов повсюду, как бесконечный салют. С закрытыми глазами Оскар всё ещё видит его. Этот сон, который стал его личным проклятием и благословением. Это сон, от которого он не хочет отказываться, который он жаждет воплотить в жизнь. И чем ближе он подбирается к этой мечте, тем мучительнее и труднее становится мысль о том, что она может просто рассыпаться в прах. Оскар открывает глаза, стряхивая наваждение, и возвращается в настоящее. — Да, я выхожу.***
Трасса «Барселона-Каталунья». Место, которое никогда не оставляло Оскара равнодушным, вызывая в нем странную смесь чувств. Он не любит её и не боится — это честные, профессиональные отношения. Здесь он чувствовал вкус триумфа в юниорских категориях, когда всё казалось проще. Здесь же он финишировал вне зоны очков в своем дебютном 2023 году и выгрыз седьмое место в 2024-м. В прошлом году Ландо был здесь великолепен: стартовал с поул-позиции и финишировал вторым, уступив лишь недосягаемому тогда Максу Ферстаппену. В этом году правила игры изменились. Ошибки недопустимы. Ни для кого. Оскар и Лили прибывают в паддок рано, когда утренний воздух еще сохраняет прохладу, опережая многих других гонщиков и большую часть персонала McLaren. Как обычно, едва пройдя через турникеты системы безопасности, Лили ускоряет шаг. Она почти бежит, стремясь как можно скорее скрыться в зоне отдыха, чтобы не попасть в объективы камер, которые начинают охоту с самого рассвета. Ей не нравится эта публичность, ей неуютно, когда её останавливают и бесцеремонно снимают. Оскар же идёт спокойно, размеренно. Он давно, еще на подступах к Формуле - 1, похоронил в себе надежду избежать внимания. Пришлось просто принять это как неизбежный шум. Спустя три года он может сказать, что кожа его стала толще: он никогда не будет чувствовать себя в центре внимания так же органично и кайфово, как некоторые другие — взять хотя бы харизматичного Риккардо, вечного любимца Австралии с его ослепительной улыбкой, — но Оскар научился держать удар. Он закалён этим блеском софитов. Прибыв на место, в моторхоум команды, он встречает Андреа Стеллу. Глава команды уже поглощён работой, склонившись над мониторами вместе с небольшой группой инженеров. Краем глаза Оскар замечает Лили: она уже нашла себе убежище в крошечном свободном пространстве, устроившись со своим верным ноутбуком, отгородившись от суеты экраном. — Доброе утро, Оскар. Хорошо выспался? — спрашивает Андреа, не отрывая взгляда от данных. — Привет, да, всё хорошо, — отвечает Оскар. Маленькая, белая ложь во спасение. Ничего серьёзного, просто не хочется в сотый раз выслушивать лекцию о критической важности глубокого сна, особенно в гоночный уик-энд. Затем он оглядывается по сторонам, ища глазами привычную кудрявую макушку. — Ландо? — спрашивает он. — Он должен быть здесь с минуты на минуту, или, может быть, он уже где-то бродит рядом, — рассеянно бросает Андреа. Его внимание снова полностью поглощено графиками и сложными схемами, мелькающими на мониторе. Оскар бросает на них короткий, цепкий взгляд, ухватывая лишь часть информации. Вероятно, это те самые обещанные обновления, новые элементы аэродинамики, которые должны помочь им сохранить темп во второй половине сезона. Он решает не спрашивать — если это важно для квалификации, Том расскажет ему всё в деталях. Молодой гонщик кивает, принимая информацию. Видя, что Андреа явно не настроен на светскую беседу, он коротко, одними глазами приветствует остальных сотрудников и отходит от группы. Его цель — Том Сталлард. Оскар уже заметил его: гоночный инженер сидел за своим рабочим местом, погруженный в расчеты. Они договорились встретиться пораньше, до того как взревут моторы на свободных тренировках, чтобы разобрать по косточкам пару моментов, которые можно было бы дожать в Монако. Но прежде чем он успевает сделать хотя бы три шага к Тому, дорогу ему преграждает миниатюрная фигура. Девушка, на вид его ровесница или чуть старше, с длинным светлым хвостом, задорно торчащим из-под фирменной кепки McLaren. Симпатичная, даже очень. Оскар на секунду зависает: он её знает… Сильвия? Шайла? Сара? Какое-то имя на «С»… И тут его прошибает холодный пот, осознание бьет в висок: как бы её ни звали на самом деле, она — из отдела маркетинга. По спине пробегает настоящая, осязаемая дрожь. Это предвестник катастрофы. — Оскар! Вот ты где, наконец-то! — восклицает она. Голос звонкий, бодрый, а ослепительная улыбка кажется приклеенной и совершенно не затрагивает её холодные глаза. — Ты нам нужен. Срочно. «— Нет, пожалуйста, только не это. Пощадите» — думает Оскар, чувствуя, как внутри всё протестует. — Нам нужно воспользоваться тем, что вы оба приехали так рано, чтобы отснять кое-какой контент для соцсетей. Если ты окажешь мне любезность и пройдешь за мной, пожалуйста. Мы присоединимся к Ландо — он уже ждет на позиции, — она говорит это тоном, не терпящим возражений. Оскар чувствует себя настолько подавленным этим напором, что на мгновение теряет дар речи. Он убежден, что любая его попытка сопротивления будет выглядеть жалко, но всё же делает слабую попытку спастись. — На самом деле, мне крайне нужно поговорить со Томом… У меня с ним встреча, понимаешь? Я пришел пораньше специально для этого, чтобы обсудить настройки… Сильвия-Шейла?-Сара? Девушка-маркетолог закрывает глаза на секунду, делает короткий, контролируемый выдох и снова открывает их. Её улыбка становится ещё шире, если это вообще технически возможно. Но в её голубых глазах теперь горит не просто холод, а явная, концентрированная ненависть к этому высокому парню, который посмел заговорить о «настройках». — Том Сталлард никуда не денется, он будет здесь весь день, Оскар, — чеканит она каждое слово. — А у отдела маркетинга есть только это крошечное окно времени, чтобы создать весь контент, который нам жизненно необходим на ближайшие дни. Давай я объясню тебе цепочку: если мы не публикуем контент, мы теряем вовлеченность аудитории. Если мы теряем вовлеченность, мы становимся неинтересны спонсорам. Если мы теряем спонсоров, команда теряет деньги. А если нет денег — нет и твоей быстрой машины. Продолжить? Вопрос, разумеется, риторический. Сильвия-Шейла-Сара явно не собирается останавливаться, её понесет дальше, если её не прервать. — В тот день, когда вы, гонщики, наконец поймёте, что это — такая же важная и неотъемлемая часть вашей работы и часть вашего многомиллионного контракта, будет уже слишком поздно. В любом случае, мы не собираемся занимать всё твое утро. Нам нужно всего около часа. На мой взгляд, этого времени преступно мало для качественного материала, но что ж, имеем то, что имеем. Игрок повержен. Оскар чувствует, как внутри него поднимается белый флаг капитуляции. И тут — последний, добивающий удар. — За то время, что мы здесь стоим и спорим, ты мог бы уже сидеть перед камерой и улыбаться. Ну что, начнём? Оскар беспомощно оглядывается по сторонам в поисках поддержки. Но все окружающие — механики, инженеры, даже Андреа — внезапно находят себе страшно важные занятия. Их глаза наполняются первобытным ужасом при виде этой маленькой светловолосой девчонки, держащей в заложниках лидера чемпионата. Никто не придет на помощь. Понимая, что судьба решена и сопротивление бесполезно, Оскар обречённо кивает и делает приглашающий жест, пропуская Сильвию-Шейлу-Сару вперед. — Превосходно, — чеканит она, тактически забирая победу в этом раунде.***
Спустя несколько минут — долгих, вязких минут, которые тянулись словно прогревочный круг на изношенном «харде», — Оскар и блондинка добираются до звукозаписывающей студии. Между ними воцарилась такая ледяная тишина, что Оскар почти слышал треск электричества в воздухе. К сожалению, он слишком хорошо знает эту маленькую комнату. Стены, обитые звукоизоляционным поролоном, всегда казались ему клеткой, где из гонщиков выжимают остатки человечности ради лайков. Ландо уже сидит на одном из двух высоких стульев. Его голова опущена, он сосредоточенно пролистывает ленту социальных сетей на своем телефоне — типичный Ландо, ищущий убежища в цифровом мире. Как только тихий щелчок закрывающейся двери разрезает тишину, он вскидывает голову и натягивает свою дежурную улыбку, адресуя её им обоим. Оскар делает едва заметный взмах ладонью и садится рядом, чувствуя, как плечо напарника едва касается его собственного. — Ты знал? — шепчет Оскар, ловя момент, когда маркетинговая команда во главе с Сарой отвлекается на проверку объективов. — Нет, а ты? — Ландо отвечает так же тихо и Оскар замечает, как напряжены его челюсти. Австралиец сдавленно качает головой, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — Значит, они нас подставили. Тон Ландо — острый, вибрирующий на грани открытой злости — одновременно и смешит Оскара, и вызывает у него тяжелую, свинцовую грусть. Они оба здесь как породистые скаковые лошади, которых заставляют позировать для рекламы сена в самый разгар скачек. Ни для кого в паддоке не секрет, что Оскар не самый открытый и общительный человек на планете. Его ледяное спокойствие на трассе, граничащее с безразличием, и этот стремительный, почти пугающий успех в сезоне уже принесли ему россыпь прозвищ. «Ледяной мальчик» — самое безобидное и частое. Иногда, когда в отеле становится слишком тихо, Оскар с оттенком странного смущения задаётся вопросом: а что бы подумал об этом Кими Райкконен? Ухмыльнулся бы он своей скупой улыбкой? В других случаях он ловит себя на мысли — а что думает об этом он сам? Оскар до сих пор не уверен, нравится ли ему этот образ или он просто стал удобной броней. Но вопреки яркому имиджу и вечным шуткам в эфире, Ландо тоже не в восторге от объективов, лезущих прямо в душу. Он гораздо более интровертен, чем привыкла думать публика; Оскар порой ловит эти моменты «отключения» и подозревает, что он сам — более общительный из них двоих. А это, учитывая его австралийскую невозмутимость, говорит о многом. В этот самый момент, когда к ним подлетают гримёры с пуховками и кистями, чтобы придать их лицам хоть какое-то подобие «продажного» приличия, Оскар кожей ощущает ток, исходящий от Ландо. Да, у Пиастри сегодня утром круги под глазами напоминают гоночные кольца, но и Ландо выглядит далеко не безупречно — под маской весельчака проглядывает усталость и какой-то странный, лихорадочный блеск. Это почти смешно. Они управляют монстрами весом в восемьсот килограммов на скорости 350 км/ч, не моргнув глазом, но начинают нервничать и потеть, когда нужно просто притвориться дураками перед камерой. Оскар решает пробить эту стену напряжения. Ему самому нужно заземлиться. — Готов к квалификации? — спрашивает он, пока ассистентка Сары возится с проводами микрофона под его футболкой. Выражение лица Ландо мгновенно меняется. Как будто щёлкнули тумблером. — Да, приятель, я полностью готов. Монако дало мне чертовски хороший заряд уверенности. А ты как? Оскар кривит губы в ухмылке. — У меня то же самое. Хотя, думаю, это мотивировало нас по совершенно разным причинам. Британец качает головой, его плечи наконец расслабляются, и он не может сдержать короткий, сухой смешок. Сезон начался как плохой триллер. Убедительная, почти издевательская победа Ландо в Мельбурне и полная катастрофа для Оскара. Та глупая ошибка дома, в Австралии, отбросившая его на девятое место, до сих пор ощущалась как заноза в сердце. Домашняя гонка и такой провал. Но потом был Китай. Там Оскар первым увидел клетчатый флаг. А следом — еще три победы, одна за другой, пока Ландо, после своего триумфа в Мельбурне, словно упёрся в невидимую стену, не в силах снова взойти на вершину. Ферстаппен забирал свое в Сузуке и Имоле, но главная нить сезона уже была натянута до предела: «Макларены» летели над асфальтом, оставляя остальных в роли массовки. И борьба за титул — если только небо не упадет на землю — стремительно сужалась до двух фамилий: Норрис и Пиастри. — Осторожно, Пиастри, — Ландо вдруг понижает голос, и в нем проскальзывает что-то стальное. — Я иду прямо по следу. Я чувствую твой запах. Оскар прикусывает нижнюю губу, чувствуя металлический привкус. Ландо прав. После подиума в Имоле и той яростной победы в Монако британец вцепился в очки, сокращая разрыв, который еще месяц назад казался комфортным. Журналисты уже соревновались в заголовках, один кровожаднее другого. «Ученик превосходит учителя». «Новый принц McLaren свергает монарха». Оскар научился фильтровать этот бред. Его прагматизм был его щитом. Правда была проще и грубее: они оба — чертовски быстрые звери, а MCL39 — настоящий хищник. Борьба открыта, и возвращение Ландо лишь доказывало, что никакого трона не существует — есть только кокпит, в который ты садишься каждый раз как в последний. Размышления о «свержениях» только засоряют мозг. Нужно быть бдительным. Защищать каждый сантиметр трассы. Подиум за подиумом. Кровь за кровь. Никаких красивых легенд. Никто не отдаст ему титул из вежливости. Меньше всего — Ландо Норрис, который глотал пыль в ожидании этого шанса гораздо дольше, чем Оскар. Если Пиастри горит желанием удержаться на вершине, то внутри Ландо, должно быть, бушует настоящий лесной пожар. Испания станет точкой невозврата. Разрыв настолько ничтожен, что любая заминка перевернет всё. Если Оскар финиширует впереди — он сделает вдох. Если Ландо победит — им придется сдирать кожу друг с другом заново. И снова. И снова. Бесконечные кошки-мышки на скорости звука. Но Оскар уже почувствовал вкус лидерства. И отдавать его… это как пытаться вырвать кусок мяса из пасти льва. — Сара, мы готовы, — подает он знак девушке, голос звучит ровно, почти механически. Её зовут Сара. Оскар повторяет это имя про себя как мантру. Нужно запомнить, если он хочет пережить этот маркетинговый ад без лишних потерь. — Отлично! — щебечет Сара, выплывая из-за мониторов. Она окидывает их профессиональным, оценивающим взглядом гиены и, оставшись довольной работой гримёров, садится на стул прямо перед ними. — Мальчики, прошу вас, проявите каплю терпения. Сосредоточьтесь. Поработаем до девяти, ну, максимум до девяти тридцати, а потом я отпущу вас к вашим глупым маленьким оранжевым машинкам. Оскар и Ландо обмениваются молниеносным взглядом. В нем — всё: от желания закатить глаза до едва сдерживаемого хохота. Сара, кажется, принимает это за рабочее возбуждение. —Прекрасно, именно такая химия мне и нужна! Вот увидите — нам будет весело! Оба синхронно вздыхают. Чем быстрее они нырнут в этот фарс, тем быстрее вынырнут в реальный мир тренировок и жжёной резины. Первое видео — скука смертная. Комментарии к сезону. Оскар предполагает, что это пойдет в TikTok, потому что Сара постоянно прерывает их, если они начинают говорить о технических деталях. «Никакой аэродинамики, парни! Людям нужны эмоции!» Ландо послушно вещает о Мельбурне и Монако, Оскар выдает сухие факты о Сахире и Майами. Ничего нового. Стерильно. Второе видео… Оскар ненавидит это признавать, но Сара знает свое дело. Им надевают наушники, включают музыку так, что перепонки едва не лопаются, и заставляют угадывать фразы по губам. Ландо смешно кривляется, Оскар невольно расслабляется и когда он угадывает какую-то нелепицу, которую произносит напарник, он смеется по-настоящему. Поклонники будут в восторге от этого «броманса», пока не увидят их борьбу в первом повороте. Спустя час, когда Оскар уже чувствует, как под шлёпанцами потеют ноги от света софитов, Сара объявляет финал. — Боже мой, спасибо, Иисус, — выдыхает Ландо и Оскар взрывается смешком. Сара бросает на Норриса взгляд, способный заморозить топливо в баках. —Это пойдет на YouTube, так что хронометраж будет больше, — с какой-то садистской радостью сообщает она. —Ух ты, просто мечта, — саркастично отзывается Ландо. Сара в ответ одаривает его взглядом такой силы, что Оскар всерьез опасается за сохранность напарника. Без камер эти двое точно бы устроили поединок не на жизнь, а на смерть. — Последняя игра — вопросы из мешочка. Сара клянётся, что их писали фанаты, но Оскар видит в её глазах лисьи искорки. Она сама их придумала, он в этом уверен. Маленькая фальшивая сука. Сначала всё идет гладко: любимая еда, хобби, воспоминания о первых гонках. Обычная жвачка для прессы. Но вот очередь Ландо. Он запускает руку в мешочек, долго шуршит бумагой, словно вытягивает жребий на казнь. Тишина затягивается. Оскар поворачивает голову и видит, как Ландо замер. Его пальцы едва заметно дрожат, сжимая клочок бумаги. — Ландо? — голос Сары звучит как щелчок хлыста. — Да, извини, — он резко откашливается, сбрасывая оцепенение. — Вопрос такой: в чем твой самый большой секрет? Сара расплывается в своей самой хищной улыбке. Она довольна. Она получила то, ради чего затеяла всё это шоу. Но Ландо не улыбается. Тень — густая, темная, липкая — скользит по его лицу, превращая его из молодого гонщика в человека, который несёт на плечах слишком много. Он молчит несколько секунд, которые кажутся вечностью. Затем поднимает глаза и смотрит в объектив — не на фанатов, а куда-то сквозь пространство. — Я не люблю рыбу, — заявляет он холодным, как лед, тоном. Гримаса отвращения кажется почти натуральной. Сара разочарованно фыркает. — Стоп. Ландо, это не секрет. Это знают даже те, кто не смотрит гонки. Давай что-нибудь посерьёзнее. Ландо моргает, несколько раз, быстро. Оскар видит, как он сжимает кулаки. Еще секунда — и он сорвётся на неё. — Ладно. Хочешь секрет? Я считаю, что Сара из отдела маркетинга — самая надоедливая женщина в Европе, а её волосы напоминают мне сухую солому на ферме моего деда. Он тут же ослепительно улыбается своей «голливудской» улыбкой и подмигивает в камеру. Мастер переобувания. Оскар кусает губы изнутри, чтобы не засмеяться в голос. — Очаровательно, — цедит Сара, её лицо идет пятнами. — Думаю, на сегодня хватит. Свободны. — Спасибо, — Оскар встаёт первым, стараясь не спровоцировать «маленького демона» на новый раунд. Ландо молчит. Он срывает микрофон, бросает его на стул и, не глядя на съёмочную группу, хлопает Оскара по плечу. —Увидимся позже, — бросает он. Коротко. Сухо. Как только за Ландо закрывается дверь, Сара наклоняется к Оскару, обдавая его запахом крепкого кофе. — Кто-то сегодня на взводе, — шепчет она. — Видать, парня задевает, что он больше не "золотой мальчик" Зака Брауна. Тяжело терять статус любимчика, да? Оскар даже не смотрит на неё. Он молча снимает оборудование, аккуратно кладет его на место и выходит. Ему не нужны её ядовитые комментарии. Но внутри него всё равно поселяется беспокойство. Поведение Ландо… это не было похоже на обычный мандраж перед квалификацией. Та тень в глазах, когда он читал вопрос. В чём ваш главный секрет? Странно думать о Ландо как о человеке с двойным дном. Оскар привык считать его открытой книгой, порой даже слишком прозрачной. Но что, если там, под обложкой, есть страницы, которые Ландо не готов показать даже самому себе? В чём твой секрет, Оскар? Я боюсь облажаться. Боюсь, что этот сон про подиум так и останется сном. Я боюсь подвести маму, Марка, Лили. Боюсь увидеть разочарование в глазах Андреа. Я боюсь Ландо. И самого себя. Сердце начинает колотиться где-то в горле. Глубокий вдох. Трасса. Барселона. Асфальт. Шлем, который сожмёт виски, отрезая всё лишнее. Он закрывает глаза на ходу, представляя прямую старт-финиш. Рев мотора перекрывает мысли. Когда он открывает их, он уже в гостевой зоне. Здесь жизнь кипит: механики, запах свежей еды, шум разговоров. Ландо уже там. Он стоит у экранов с Уиллом Джозефом, они о чем-то спорят, тыча пальцами в графики. Максимальная концентрация. От того парня, что шутил про солому в волосах Сары, не осталось и следа. Оскар чувствует, как внутри него снова натягивается струна. Нужно найти Тома. Нельзя терять ни секунды. Контент контентом, но настоящая жизнь начнется через час. Свободная тренировка уже близко.***
Как только он оказывается в машине, как только плотные стенки кокпита сжимают его плечи, сердце Оскара, до этого колотившееся в рваном ритме маркетингового хаоса, мгновенно успокаивается. Это почти физическое переключение тумблера. Щелчок — и мир за пределами этого узкого углепластикового кокона перестает существовать. Многие водители — те, кто любит громкие слова и работу на публику, — описывают свои впечатления от вождения как нечто захватывающее, бешено волнующее, почти опьяняющее, сродни прыжку с парашютом или удару электрического тока. Оскар же, садясь за руль, совсем не чувствует себя взволнованным в привычном смысле слова. Наоборот. Самая близкая аналогия, которая раз за разом приходит ему на ум, как бы странно, дико или даже нелепо это ни звучало для постороннего уха, — это материнская утроба. Тишина внутри шлема. Защита, абсолютное спокойствие, тотальная безопасность — именно эти слова он чаще всего ассоциирует с пребыванием в утробе болида Формулы-1. Здесь нет места Саре с её дурацкими вопросами, нет места вспышкам камер, нет места сомнениям. Со временем, круг за кругом, гонка за гонкой, это жесткое углеродное волокно словно проросло сквозь его кожу, став естественным продолжением его собственного тела. Иногда ему кажется, что, когда он ходит по паддоку на своих двоих, он чувствует себя каким-то неполноценным, медленным, уязвимым. Словно истинное совершенство его бытия, его биологическая цель, достигается только тогда, когда он надевает шлем, затягивает ремни до боли в груди и отправляется в бесконечный танец на четырех колесах. В кокпите он — бог собственной вселенной, вне его — просто парень в оранжевой футболке. Время от времени, в моменты редкого затишья между этапами, он задаётся пугающим вопросом: как вообще человек может добровольно отказаться от такого чувства? Как можно просто выйти из машины в последний раз и больше никогда не возвращаться в эту «утробу»? Он даже решился спросить об этом Марка — своего наставника, менеджера и человека, который видел в этом спорте всё. Это случилось одним душным летним вечером во время перерыва в его первом сезоне Формулы-1. Марк был не просто ошеломлён этим вопросом — он выглядел так, будто Оскар внезапно заговорил на мертвом языке. Вероятно, Уэббер ожидал поговорить о чем угодно другом, о чем-то приземлённом и понятном: о том, как Оскар вписывается в сложную иерархию McLaren, как у них на самом деле идут дела с Ландо (не для прессы, а по-настоящему), доволен ли он своими первыми очками... Он ждал анализа телеметрии или жалоб на износ шин, но уж точно не философских размышлений о своем собственном уходе из спорта в далеком 2013 году. Марк долго молчал, глядя на то тонущее в закате море, то на свою тарелку. — Почему ты спрашиваешь? — наконец начал он, так и не решившись посмотреть Оскару прямо в глаза. Они ужинали в одном из тех безупречных ресторанов в Монте-Карло, где звон серебра о фарфор кажется громче человеческого голоса, и вдруг тарелка спагетти перед Марком стала объектом невероятного, почти научного интереса. Оскар почувствовал, как к щекам приливает жар. Он мгновенно начал беспокоиться, что переступил черту, залез в те чертоги памяти Марка, куда вход был закрыт даже для самого близкого ученика. — Извини, я не хотел тебя смущать или… напоминать о чем-то неприятном, — честно сказал он, чувствуя себя глупо со своим юношеским максимализмом. Марк тяжело покачал головой, выдохнул и наконец встретился с ним взглядом — в его глазах Оскар прочитал странную смесь нежности и застарелой боли. —Ты не смутил меня, Оскар. Но мне чертовски любопытно, почему молодой человек, который только-только начал проводить свой первый сезон в Формуле-1, который должен бредить только победами, спрашивает меня о завершении карьеры. Ты уже планируешь пенсию? Оскар широко раскрыл глаза, едва не выронив вилку. Внутреннее давление этого осознания — «я в Формуле-1» — всё еще давило на него каждую секунду. — Нет, Марк, послушай, это совсем не то, о чём ты подумал. Честно. Всё как раз наоборот: всё это… всё, что сейчас происходит… это настолько потрясающе, настолько правильно, что… Может, это и звучит глупо, по-детски, но осознание того, что это не будет длиться вечно, меня пугает. Я боюсь того дня, когда мне придется выйти из кокпита и понять, что я снова просто человек. Марк пристально посмотрел на него. В этом взгляде было всё: замешательство, недоверие и какая-то горькая ирония человека, который прошел через мясорубку. — Тебе всего двадцать один год, Оскар. Посмотри на Фернандо. Ему сорок два, у него за плечами сотни гонок, а он всё еще здесь, он грызет асфальт и соревнуется с тобой так, будто от этого зависит его жизнь. У тебя впереди вечность. Оскар выдавил слабую улыбку и кивнул, соглашаясь с очевидным, а затем послушно вернулся к своей тарелке. — Но ты же ушел на пенсию в тридцать семь, — эта мысль обожгла его изнутри, едкая и колючая, но он решил, что будет благоразумнее промолчать. Они никогда не говорили об этом открыто, эта тема была обложена невидимыми знаками «Опасно! Высокое напряжение!», но Оскар, будучи внимательным наблюдателем, знал. Он чувствовал подтекст. Причины ухода Марка из спорта в свое время имели до обидного мало общего с его угасающей страстью к гонкам — он всё еще был быстр, он всё еще был бойцом. Это было связано с его изматывающими последними годами в Red Bull, с политическими играми, которые высасывали душу, и с одним конкретным немецким гонщиком, чей палец, воздетый вверх в триумфе, стал для Марка символом личного ада. Там, в кокпите, Оскар снова чувствует это давление. Но теперь это другое давление — не политическое, а физическое. Гравитация. Скорость. Ожидание. Он поправляет перчатки, проверяет хват на руле. Пальцы в огнеупорной ткани ложатся в пазы идеально. Где-то там, в нескольких боксах от него, Ландо делает то же самое. Ландо, который хочет того же, что и Оскар. Который тоже считает свою машину продолжением тела. Оскар закрывает визор. Щелчок. Мир становится узкой полоской асфальта. «Главный секрет?» — всплывает в голове голос Сары и лицо Ландо. Его собственный секрет прост: он не знает, кем он будет, если у него когда-нибудь заберут эту оранжевую машину. И он сделает всё, чтобы этот день наступил как можно позже. А пока — впереди Барселона. И он собирается доказать, что его «утроба» — самая быстрая в этом мире.***
В субботней свободной практике Оскар показал лучшее время, пролетев круг так, словно законы физики были лишь дружеской рекомендацией. Ландо отстал от него почти на полсекунды — пропасть по меркам Формулы-1, черная дыра, в которой можно похоронить чьи-то амбиции. Впрочем, в субботу утром это никого особо не волнует; паддок замер в ожидании квалификационной сессии, когда игры в прятки закончатся и маски будут сброшены. Для Оскара это время стало еще одним подтверждением невероятных, почти пугающих характеристик MCL39. Машина вгрызалась в асфальт, послушная малейшему движению пальцев, что делало его еще более нетерпеливым — если это вообще было биологически возможно — чтобы поразить всех, уничтожить сомнения во время воскресной гонки. Болид находился в том редком, идеальном состоянии, которое гонщики называют «в потоке»: быстрая, мощная, предсказуемая в своей ярости техника. Остальное зависело только от него, от того, насколько крепкими окажутся его собственные нервы. Быстро, почти на бегу поздоровавшись с Лили — короткое касание плеча, дежурный кивок, — он решает, что заслужил десять минут передышки. Ему нужно уединение, стерильная тишина. Оскар направляется в свой номер в зоне отдыха, мечтая об энергетическом напитке; липкий, беспокойный сон всё еще давал о себе знать тяжестью в затылке, а он хотел ввалиться в квалификацию с широко открытыми глазами, острыми, как скальпель. Не успев сделать и первого глотка из ледяной жестяной банки, он чувствует, как в кармане короткими, требовательными импульсами взрывается телефон. Марк Уэббер: Можем ли мы поговорить до квалификации? Оскар слегка вздрагивает, едва не пролив напиток: он совершенно, позорно забыл ответить на утреннее сообщение. Чувство вины неприятно кольнуло под ребрами. Он быстро находит контакт своего менеджера и жмёт на вызов, прижимая трубку к уху. — Наконец-то, вот ты где. Я уже начал думать, что тебя похитили фанаты или отдел маркетинга окончательно стёр в порошок, — отвечает Марк после нескольких гудков. Голос его звучит как обычно — хрипловато, с тем самым австралийским акцентом, который всегда заземлял Оскара. — Привет, Марк, извини... я тут, я на связи, — смущенно бормочет Оскар, прислоняясь лбом к холодной стене комнаты. — Не волнуйся, парень, я знаю, что у тебя есть заботы поважнее старого Уэббера. Как ты себя чувствуешь? Время в практике выглядит... ну, скажем так, многообещающе. Даже пугающе. Оскар невольно улыбается. — Да, я уверен в себе. Машина не просто едет, Марк. Она мчится на какой-то запредельной скорости. Кажется, я просто думаю о повороте, а она уже там. Марк усмехается на другом конце провода, и Оскар почти видит его прищуренные глаза. — Она летает, потому что ты сам заставляешь её летать, Оскар. Не забывай об этом. Железо само по себе — просто кусок углепластика. Оскар, слегка смущенный похвалой, которая всегда заставала его врасплох, неловко почесал затылок. — Самое главное — чтобы сегодня в четыре часа всё получилось. Чтобы всё сошлось в одной точке. — Сохраняйте спокойствие, сосредоточьтесь на апексах, и у вас не будет никаких проблем. Ты же второе пришествие Кими Райконнена, помнишь? — Ага, — Со смешком отвечает Оскар. Но в этот момент он действительно чувствует, как внутри него пульсирует чистая энергия, готовность покорить вершину. Ошибки не допускаются. Пространства для них больше нет. Затем в разговоре воцаряется тишина. Тяжелая, вязкая, полная недосказанности. Оскар кожей чувствует, что Марк хочет что-то спросить, какая-то фраза застряла у него в горле, но он не знает, как её оформить. Через бесконечные несколько мгновений менеджер снова заговорил, и голос его стал заметно тише: — А Ландо? Оскар прищуривается. Резкая смена темы бьет наотмашь, заставая его врасплох. — Ландо…? — Как он? В каком он состоянии? Оскар открывает рот, хочет что-то сказать, но быстро закрывает его. Он не совсем понимает, как реагировать. Больше всего его смущает сам факт: почему он и его менеджер обсуждают его напарника? Конечно, нет ничего абсурдного в том, что Марк проявляет интерес к Ландо — в конце концов, в его интересах сделать так, чтобы Оскар уничтожал другого гонщика McLaren при каждой возможности. Но его беспокоит интонация. Создаётся липкое впечатление, будто Марк имеет в виду совсем не секунды на круге, а нечто совершенно иное, скрытое под капотом. — Я разговаривал с ним сегодня утром, еще перед практикой. Нам пришлось снимать материал для этих… из маркетинга. А потом я видел его мельком в гостевой зоне, но он был полностью погружен в разговор с Уиллом. Оскар на секунду вспоминает то странное, вибрирующее напряжение, которое он почувствовал от Ландо в студии, когда они отвечали на вопросы Сары. Вспоминает, как Ландо замер над бумажкой. Но он сдерживает себя. Решает не вываливать это на Марка. Пустяки же. — Боже, чего мне совсем не хватает в этой чертовой работе, так это всей этой маркетинговой ерунды. К счастью, в мои времена никто даже не знал, что такое Инстаграм, мы просто гонялись, — замечает Марк, и Оскар невольно смеется, чувствуя, как отпускает напряжение. — Я тебе совсем не завидую, приятель! — Есть вещи и похуже, ну же», — отвечает Оскар, но чувствует, как лжет — и Марку, и самому себе. Нет ничего более выматывающего, чем час корчить рожи перед камерой, имитируя веселье. Вообще ничего. Ну, может быть, только сход из-за отказа мотора. Но эти вещи подозрительно близки. Как раз когда Оскар думает, что разговор затухает, Марк снова его удивляет. Голос его внезапно становится пугающе серьезным. — Слушай, Оскар. Послушай меня внимательно. Ты должен оставаться сосредоточенным. Понимаешь? Что бы ни случилось в паддоке, какие бы слухи ни поползли — крайне важно не терять концентрацию. Это твоя главная сила, твой меч. Именно это позволит тебе достичь таких высот, о которых я в своё время мог только мечтать. Оскар хмурится, недоумевая. В груди начинает шевелиться холодное предчувствие. Откуда эта внезапная торжественность? — Мы упорно работали, чтобы дойти до этого момента. Конечно, ты пахал в сто раз больше меня. Этот сезон — решающая битва. И если ты станешь чемпионом мира — а я уверен, в тебе есть эта искра, — это произойдет потому, что ты не позволил внешнему миру, всей этой грязи и шуму, повлиять на то, что происходит внутри кокпита. Оскар качает головой, чувствуя, как сердце снова начинает ускоряться. — Что-то… что-то случилось, Марк? — спрашивает он, но Уэббер резко перебивает его, словно кто-то зашёл в комнату. — Да, иду… извини, Оскар, мне нужно бежать. Мы продолжим в другой раз. Просто... сосредоточься на квалификации! Удачи! Звонок прерывается короткими, бездушными гудками. Оскар хватает свой «Монстр», делает огромный глоток, чувствуя, как газировка обжигает горло. Он безучастно смотрит в стену, мысленно перебирая слова Марка, как рассыпавшиеся детали конструктора, которые никак не хотят складываться в общую картину.***
Во время квалификации Оскар забирает поул. Это было красиво, это было почти хирургически точно. Конечно, прямо за его спиной, в тени его антикрыла — Ландо. Затем Ферстаппен, Рассел, Хэмилтон. Оскар знает: завтра ему придется отбиваться от каждого из них, но больше всего его пугает именно напарник. И Макс — определенно Макс — который стартует третьим. Если Оскар и усвоил что-то за свою короткую карьеру, так это то, что «летающего голландца» нельзя списывать со счетов, даже если он стартует из другого почтового индекса. Оскару вспоминается Бразилия 2024. Тот безумный Гран-при, где Ферстаппен прорубил себе путь к победе с семнадцатой позиции, пока остальные просто пытались не утонуть в лужах. Тогда Оскар балансировал между чистым восхищением и тихим ужасом. Но поскольку та гонка стала катастрофой для него и для Ландо, он предпочел запереть свою похвалу на замок и просто заниматься делами. Четырехкратный чемпион мира — это не тот, кого можно игнорировать. Макс в этом году может быть и не в лучшей форме, но он — фактор X. Каждое очко, которое забирает Ферстаппен, — это очко, вырванное из рук Оскара или Ландо. Иногда, в моменты редкой слабости, Оскар думает: если бы Ландо не существовало, если бы в соседнем боксе сидел кто-то покладистый, он бы сейчас проводил исторический сезон. Как Макс в 2023-м. Тотальное доминирование. Неприкасаемость. Идеальная связка человека и машины. Приятно так думать, хотя это и отдает самонадеянностью. Но есть и обратная сторона: без постоянного, удушающего давления со стороны Ландо, без этой вечной тени за спиной, Оскар, возможно, не был бы таким свирепым. Эта борьба заставляет его вырывать из себя лишние сотые секунды, выходить из зоны комфорта и выкладываться на 100% даже в самой мелкой тренировке. После квалификации он чувствует приятную тяжесть в мышцах и полное удовлетворение: он сделал всё. Завтра останется только собрать урожай. К вечеру усталость наваливается гранитной плитой. Обсуждая с Томом Сталлардом последние графики телеметрии, Оскар вдруг комично, во весь рот зевает. Этот звук эхом разносится по затихающему залу ожидания McLaren. — Лучше ложись спать пораньше сегодня, — голос Андреа Стеллы заставляет Оскара подпрыгнуть на месте. Руководитель команды материализовался за спиной совершенно бесшумно, как призрак. Оскар не удивлен: Андреа — вечный двигатель паддока. Приходит первым, уходит последним. Пиастри это ценит, но сейчас роль «тренера по сну» его немного раздражает. — Даже после поула ты не даешь мне дышать? — ворчит австралиец. Андреа окидывает его внимательным, почти рентгеновским взглядом. — Я оставлю тебя в покое только тогда, когда один из вас двоих поднимет над головой кубок чемпиона мира, — говорит он с тем сухим юмором, который новички часто принимают за угрозу. — Шутки в сторону, парень. Иди в отель. Твоя девушка уехала еще днем, верно? Оскар кивает. Лили сейчас горит своим проектом и предупредила, что не дождется конца сессии. — Отлично, тогда дуй к ней и спи, — настаивает Андреа, по-отечески кладя руку ему на плечо. Оскар закатывает глаза, но внутри уже предвкушает встречу с подушкой. Адреналин от квалификации выветрился, оставив после себя пустоту. Он уже собирался встать, когда Андреа задал последний вопрос. И тон его изменился. В нем прорезалась та самая нотка беспокойства, которую Оскар уже слышал сегодня от Марка. — Кстати... ты не видел Ландо? Да что же это такое?! Почему все сегодня превратили его в справочное бюро по Ландо Норрису? —Я видел его мельком сразу после взвешивания, — отвечает Оскар, пытаясь прочитать что-то в лице руководителя. — Если нужно, я могу сделать круг по паддоку и поискать его, прежде чем уеду. Передать что-то? Андреа качает головой, взгляд его на мгновение становится туманным. — Нет, не стоит. Иди отдыхай. Увидимся завтра. И Стелла исчезает в глубине помещений так же внезапно, как и появился. Оскар вопросительно смотрит на Тома, но гоночный инженер лишь пожимает плечами — мол, у начальства свои причуды. Оскар потирает виски. День казался бесконечным. Тысяча часов прошла с тех пор, как Сара из маркетинга пытала его в студии. Ему нужен холодный душ и сон. Часов двенадцать сна. Мысль о кровати вызывает почти физический трепет в коленях. Выезжая из паддока на самокате, Оскар проезжает мимо моторхоумов. Возле Williams уже тихо. Суета сменилась тем странным, меланхоличным затишьем, которое наступает, когда солнце начинает тонуть в горизонте, окрашивая всё в романтичные розовые тона. Оскару это нравится. Но тишина не полная. Он слышит голоса. Нервные, взволнованные. И один из них он узнает из тысячи — это голос Ландо. Инстинктивно Оскар притормаживает. Он видит их в узком переулке между палатками Williams и Red Bull. Ландо и Карлос Сайнс. Язык их тела кричит о том, что разговор идет не о погоде и не о гольфе. Оскар не хочет подслушивать. Честное слово. Но в этой тишине слова долетают до него сами собой, как сухие листья. «…если это случится…» «Вопрос не в том, случится ли это, а в том, когда это произойдет, потому что…» «…расслабься, Карбон, просто подумай о старте…» «…я пропал, чёрт, я просто не знаю, как с этим…» — Оскар! Пиастри вздрагивает так сильно, что едва не роняет самокат. Сердце делает кульбит и замирает где-то в районе желудка. Он оборачивается. К нему, сияя своей фирменной белозубой улыбкой, идет Макс Ферстаппен. Краем глаза Оскар видит, как Ландо и Карлос резко обрывают разговор и смотрят на него. Вид у них — как у школьников, пойманных за курением в туалете. Блеск. Теперь они на сто процентов уверены, что он стоял тут и грел уши. Что, технически, было правдой… частично. — Всё еще тут? А я-то думал, что я единственный маньяк, который последним покидает это место, — говорит Макс, останавливаясь прямо перед ним. Он замечает парочку в переулке и небрежно машет им рукой. Оскар мечтает о портативном телепорте. Или о том, чтобы земля прямо сейчас разверзлась под колесами его самоката. Макс же либо абсолютно не чувствует напряжения, либо наслаждается им. — Поздравляю с поулом, Оскар. Но не расслабляйся — завтра я превращу твою жизнь в ад на первом же круге. Он поворачивается к Ландо и Карлосу. — И твою тоже, Норрис! — и заливается своим громогласным, бесшабашным смехом. У Оскара сводит зубы. Молния. Где же обещанная молния, когда она так нужна? Карлос, как опытный дипломат, натягивает расслабленную улыбку и подходит к ним. Ландо следует за ним, но он даже не пытается играть. На его лице написано такое нежелание находиться здесь, что Оскару становится почти физически больно. Пиастри пытается поймать его взгляд, найти в нем хоть какой-то ответ, но Ландо смотрит в пустоту, остервенело кусая нижнюю губу. В его глазах стоит такой блеск, будто он из последних сил сдерживает слезы. У Оскара скрутило живот. Он никогда не видел напарника таким... сломленным. Обиженным? Разочарованным? Он видел его злым после неудач, видел его подавленным. Но сейчас это было что-то другое. Глубокое. Личное. И самое болезненное осознание: Ландо делится этим с Карлосом. Не с ним. Этот укол ревности — глупой, неуместной — прошивает Оскара насквозь. У них же отличные отношения, верно? Все вокруг восхищаются их «здоровой атмосферой». И это правда, Оскару нравится Ландо. Он всегда считал, что это взаимно. Но друзья ли они? Настоящие? У Оскара нет опыта для сравнения. Ландо — его первый напарник. А у Ландо были Карлос и Даниэль. Две искры, два человека-праздника. С Карлосом у него явно сохранилась та связь, которую Оскар не мог нащупать. Он видел, как загораются глаза Ландо при встрече с Сайнсом. В глубине души Оскар мечтал когда-нибудь вызвать такую же реакцию. Но между ними всегда была стена. Тонкая, прозрачная, но непробиваемая. Слегка приоткрытая дверь, которая никогда не распахивалась до конца. Всегда «почти». — Оскар? Голос Карлоса вырывает его из транса. Оскар понимает, что пропустил добрую половину беседы. Хуже того — он поймал себя на том, что неприлично долго пялился на Ландо, пока тот изучал структуру асфальта с нечитаемым лицом. Он откашлялся, пытаясь вернуть себе самообладание. — Извини, Карлос. Я... я выжат как лимон. Квалификация забрала всё. Что ты сказал? Сайнс понимающе кивнул. — Я сказал, что если завтра ваши оранжевые ракеты вдруг откажутся ехать, вы знаете, где мой бокс. Можем поменяться, — шутит он, кивая на лагерь Williams. Оскар выдавливает сухую усмешку. Намек на то, что всё дело в машине, колет его самолюбие. Или он просто слишком устал и ищет подвох там, где его нет? Макс, кажется, считывает его состояние. — Если бы дело было только в машине, Оскар, кто-нибудь уже давно отобрал бы у меня этот номер, — серьезно говорит Ферстаппен, указывая на единичку на своей кепке, и тут же снова скалится в улыбке. Пиастри сжимает губы. Макс серьёзен или издевается? Карлос, знающий голландца еще со времен песочницы в Toro Rosso, только хмыкает. — Это была шутка, Макс. Твое полное отсутствие чувства юмора порой пугает, — отвечает он, но в голосе проскальзывает холод. — Ладно, парни, мне пора собираться. Увидимся завтра на гриде, — Карлос машет всем, а затем поворачивается к Ландо. Он кладет руку ему на плечо и крепко сжимает его — жест поддержки, понятный без слов. Ландо наконец отрывается от созерцания пустоты, кивает и выдавливает тень благодарной улыбки. Оскара снова мутит. Ландо наконец подает голос, но только для того, чтобы попрощаться. — Я тоже пойду, — шепчет он. Голос слабый, бесцветный. В этот момент он выглядит не как топ-пилот, а как потерявшийся ребенок. Оскар застыл. Он не знает, что делать. Стоит ли подойти? Спросить, всё ли в порядке? Но Ландо говорил с Карлосом. Если бы ему нужен был Оскар, он бы позвал. Пиастри решает не навязываться и просто кивает. Макс повторяет этот жест, и вот они с голландцем остаются одни в наступающих сумерках. Иллюзия покоя рушится быстро. — Ой, — замечает Макс, как только шаги Ландо стихают. — Тяжелый денек у твоего парня, а? Оскар закатывает глаза, уже зная, что сейчас начнётся. Но прежде чем он успевает вставить слово, Макс молниеносным движением срывает с Оскара кепку McLaren и нахлобучивает на него свою собственную — темно-синюю, с гордой цифрой 1. —Эй! Ты что творишь?! — восклицает Оскар, тут же сдёргивая чужую кепку. Макс ржет. — А тебе идет! Серьезно! Он вертит в руках оранжевую кепку Оскара, закрывая ладонью его номер 81. — Смотри, даже в этом жутком цвете единица смотрится неплохо. Оскар замирает, глядя на единичку. Так близко. И так бесконечно далеко. Призрачная победа. Он трясет головой, возвращаясь в реальность. — Верни кепку, Макс. Это не смешно, — требует он. Ферстаппен, видя, что шутка не зашла, отдает её и забирает свою. Когда Оскар снова надевает свою оранжевую эмблему, он чувствует на себе тяжелый, изучающий взгляд Макса. — Что опять? — спрашивает он, теряя остатки терпения. Макс прищуривается. — Честно? Я не ожидал, что моим преемником будешь именно ты. Оскар смотрит на него как на сумасшедшего. Квалификация точно свела всех с ума. — О чем ты вообще? Голландец пожимает плечами, глядя куда-то вдаль. — Я знал, что ты рано или поздно станешь чемпионом. У тебя есть этот... инстинкт убийцы под маской спокойствия. Ты доминировал везде, где гонялся. Твой дебют был феноменальным. И ты всё это время держался наравне с Ландо, что, поверь мне, чертовски трудно. Я еще на тестах понял, что этот год — не мой. Машина не вывозит. В Австралии я окончательно смирился, что это мой последний сезон с единицей на носу. Я думал, передам её Ландо. Или Шарлю, если в Ferrari перестанут страдать фигней. Оскар нервно кусает губу. Макс криво усмехается. —Но, похоже, наследник — это ты. Оскар закатывает глаза и издает короткий, саркастичный смешок. —Макс, ты бредишь. Мы еще даже до середины сезона не дошли. Один поул ничего не значит. Но Ферстаппен не отступает: — Да ладно, Оскар. Ты же видел его лицо. У него почти случился нервный срыв только от того, что ты сегодня был быстрее! Он не выдерживает. Оскар чувствует, как внутри закипает гнев. — Ты не можешь этого знать! Ты не в его голове! Как будто у тебя не было провалов? У всех бывают тяжелые дни. Макс делает шаг ближе, и его лицо становится серьезным, почти отеческим. — Слушай сюда. Ландо — мой друг. Я искренне за него переживаю. Но в этом спорте есть те, кто ломается под давлением, и те, кто это давление поглощает. Тебе не нужно объяснять, что во время гонки ты должен быть машиной. Если ты тащишь за собой в кокпит весь этот эмоциональный багаж — ты труп. Не бойся бороться за то, что тебе принадлежит по праву. Знаешь же поговорку? В любви и на войне все средства хороши. Разве Уэббер тебе этого не говорил? Макс снова хохочет над своей шуткой. — Возможно, он просто не хочет признавать, что он-то как раз лучше всех знает, каково это — быть на месте Ландо, когда в соседнем боксе сидит такой, как ты. У Оскара перехватывает дыхание. Сравнение с Феттелем. Опять. Это уже за гранью. — Спокойной ночи, Макс. Спасибо за… лекцию, — цедит он, вырываясь из этого разговора. Но Макс не унимается. Когда Оскар уже отъезжает, ему в спину летит: — Если захочешь поговорить с кем-то, кто не из твоего оранжевого кружка — я рядом! И помни: завтра я тебе спуску не дам! Этот номер, — он хлопает по кепке, — придется вырвать у меня с мясом! Оскар не оборачивается.***
Дорога до отеля кажется сном в лихорадке. Оказавшись в номере, он дежурно обменивается парой фраз с Лили. Она видит, что он не в себе, и не пристает с вопросами. Оскар падает в кровать, проигнорировав ужин. Желудок всё равно скручен в узел. Он знает, что сна не будет. Опять. Слова Макса бьют в черепную коробку, как отбойный молоток. «Уэббер знает... каково быть на месте Ландо». За закрытыми веками стоит лицо Ландо — серое, испуганное, с блестящими глазами. «В любви и на войне все средства хороши». Затем приходят огни. Свет. Верхняя ступенька. Вспышки фотоаппаратов повсюду, как бесконечный шторм. Радость в груди — она жжет, она требует выхода. Но ракурс ломается. Над тобой вырастает фигура. Мужчина, лица которого ты не видишь, но на нем твои цвета. Аквамариновые глаза, полные первобытного, животного ужаса. Но ты хочешь быть там, наверху. Ты жаждешь этого. И ты хватаешь этого испуганного незнакомца, этого призрака, и со всей силы толкаешь его в пропасть. Вспышки камер освещают его падение — бесконечно долгое, беззвучное. Ты взбираешься на вершину, как зверь, вцепившийся в добычу. Но вместо радости в грудь вползает ледяной страх. Он парализует. Террор — это всё, что осталось между тобой и твоим напарником. Принцип связи между судами, который нельзя разорвать. Резкий, пронзительный звук будильника разрезает кошмар. Оскар распахивает глаза, хватая ртом воздух. Постель пропитана потом. Сегодня день гонки.
