All's Fair in Love and War

7 декабря 2025 г. Гран-при Абу-Даби. Яс-Марина тонет в электрическом свете софитов. Оскар Пиастри замер на стартовой решетке, ощущая, как раскаленный воздух Эмиратов дрожит над асфальтом. Он стартует со второго ряда, чувствуя справа присутствие Джорджа Рассела. Прямо перед ним, в зеркальном блеске шлема, — Ландо. Второй. А на поуле, как вечное напоминание о том, что совершенство существует, — Макс Ферстаппен. Впервые за пятнадцать лет судьба титула висит на волоске сразу для троих. Оскар и Ландо — их дуэль была предсказана, их история писалась кровью, потом и столкновениями с первых кругов сезона. Все ждали, что финал станет их личной гладиаторской ареной. Но Макс... Макс стал «темной лошадкой». Непредвиденной переменной, вышедшей из тени. Было наивно списывать его со счетов — человек, рожденный с бензином в крови, не умеет отступать, даже если отставание перевалило за сотню очков. Он здесь. И он голоден. Один красный огонь. Оскар спокоен. Его пульс — ровный ритм, в такт работе двигателя за спиной. Эта машина пыталась его убить. Она разрывалась надвое, она горела, она превращалась в бесформенный кусок углеволокна, но сейчас, внутри этого нового монокока, он чувствует себя в абсолютной безопасности. Она больше не механизм. Она — продолжение его костей, его нервных окончаний. Эту связь не разорвать ни огнем, ни скоростью. Два красных огня. Секунды растягиваются в вечность. В голове Оскара, вопреки всем законам гоночной концентрации, проносятся обрывки пути. Юниорские серии, где каждый обгон был вопросом жизни. Холодный туман Альп. Тяжелое, перевернувшее всё решение бросить Alpine ради McLaren. Путь был кривым, он вел через суды, через ненависть фанатов, через боль и пламя, но Оскар не променял бы ни один из этих поворотов. Каждый занос сделал его тем, кто он есть сейчас. Три красных огня. Лица. Они мелькают перед глазами быстрее, чем индикаторы на руле. Марк Уэббер — человек, который первым разглядел в нем лед и сталь, указал дорогу и прикрыл спину. Андреа Стелла и Зак Браун — его наставники, его критики, его опора. Даже те, кто остался позади: Логан Сарджент, с которым они вместе когда-то мечтали о небе, но Логан не смог удержать высоту, рухнув в безвестность, пока Оскар продолжал свой набор высоты. Четыре красных огня. Ландо. Тот, кто всегда был рядом. Сначала как недосягаемый ориентир, потом как сложный напарник, затем как соперник, укравший его покой. А теперь... теперь Ландо повсюду. Под кожей, в мыслях, в каждом вдохе. Он — тот самый хаос, который разрушил старый, рациональный мир Оскара и выстроил на его руинах новый порядок. Ландо — это его настоящее. И, черт возьми, Ландо — это его единственное будущее. Пять красных огней. Что бы ни случилось в ближайшие пятьдесят восемь кругов. Кто бы ни поднял над головой кубок. Оскар знает: он не остановится. Это не финиш. Это только начало его истинной эволюции. Огни погасли. 1 октября 2025 г. Уокинг. — Оскар, ты уверены, что готов? Команда не давит на тебя. Зак полностью на твоей стороне в этом вопросе. Пато О'Уорд готов вылететь в Сингапур в любую минуту. Ты мог бы спокойно вернуться в кокпит в Техасе, имея больше времени на реабилитацию. Кабинет Андреа Стеллы в Технологическом центре McLaren кажется стерильным. На столе, рядом с привычной семейной фотографией, стоит еще одна рамка. Снимок потёрт, уголки помяты — следы того, что его долго носили под чехлом телефона, — но теперь он за защитным стеклом. Символ того, что тайное стало достоянием внутреннего круга. — Андреа, со мной всё в порядке, — голос Оскара звучит ровно, без тени сомнения. — Я чувствую себя физически готовым. Три независимых врача, включая нашего штатного, дали мне «зеленый свет». Мои реакции в норме. Ожоги зажили. Взгляд Оскара — неподвижный, стальной. Он смотрит на руководителя команды и Андреа видит в нём перемену. Это больше не осторожный новичок. Перед ним — феникс, который не просто выжил в пламени Баку, но переплавил в нем свои страхи. Эволюция завершена. Пиастри 2.0. — Я не спрашивал, можешь ли ты участвовать в гонках, Оскар. Я читал медицинские отчеты, — Стелла говорит серьезно, почти сурово. — Я спрашивал, чувствуешь ли ты себя готовым. Психологически. Это пропасть, которую не измерить датчиками. Оскар даже не моргает. — Я лидирую в чемпионате. Отрыв тает, но я всё еще на вершине. Если я проиграю этот титул, сидя в боксах и глядя, как Пато пилотирует мою машину, это будет моим поражением. Но если я проиграю на трассе — это будет моей виной. Я требую права на свою ошибку, Андреа. — Он делает паузу, и воздух в кабинете становится ледяным. — Если вы сейчас не дадите мне соревноваться, я никогда не прощу этого команде. Это будет концом нашего доверия. Слова вибрируют в тишине кабинета, как предупредительный выстрел. Андреа Стелла долго смотрит в эти ледяные глаза и, наконец, медленно кивает. — Пусть будет так. Собирай вещи. Через пару минут Оскар толкает тяжёлую стеклянную дверь кабинета. Снаружи, привалившись к стене и скрестив руки на груди, его ждет Ландо. Как только Оскар переступает порог, Норрис вскидывается и в его глазах Оскар видит целую бурю: страх, надежду и то самое обожание, которое Ландо так старательно прячет за маской напарника. — Ну? Каков вердикт? — спрашивает Ландо и Оскар замечает, как тот нервно сжимает локти. — Я лечу с тобой в Сингапур. Ландо выгибает бровь, пытаясь скрыть облегчение за привычным сарказмом. — Чтобы...? — Участвовать в гонках, идиот. Что я еще могу там делать? Держать твой зонтик? Лицо Ландо мгновенно становится серьезным. В нем просыпается та самая забота, от которой Оскар весь вечер пытался откреститься. — Оск... Ты уверен? Сингапур — это ад. Влажность, кочки, жара... Твои руки только зажили. Может, Техас действительно был бы... — Лан. Нет. Прекрати, — Оскар перебивает его резко, почти раздраженно. — Мы это уже проходили. Это моя машина. Это мой шанс на титул. Мой путь, понимаешь? Не McLaren, не Марка, не твой. Мой. — Он делает шаг вперёд, оказываясь в опасной близости от Ландо. Он чувствует его запах — этот чертов аромат цитрусового лосьона, который теперь ассоциируется у него с исцелением. — Ты всё еще хочешь победить меня честно? Или хочешь получить кубок только потому, что твой главный соперник сидел на диване с перевязанными руками? Ландо замирает. Он смотрит на Оскара и в его бирюзовых глазах отражается борьба. Он любит этого человека. Он хочет защитить его от всего мира. Но он также гонщик. И он знает, что Оскар прав. Лишить гонщика борьбы — значит убить его хуже любого пожара. — Да, — выдыхает Ландо, бесстрастно кивая. — Конечно, я хочу победить тебя на трассе. — Тогда дай мне вернуться в кокпит. Ландо щурится, в его взгляде вспыхивает гордость, смешанная с болезненным восхищением. — Я тебе доверяю, Оск. Только не заставляй меня снова седеть в прямом эфире, когда ты полезешь в атаку. — Спасибо, — Оскар позволяет себе короткую, почти незаметную улыбку. — Увидимся на симуляторе. Он исчезает в коридоре, чеканя шаг. Ландо провожает его взглядом, чувствуя, как сердце делает лишний удар. Он замечает, как Оскар поправляет рукав — привычка, оставшаяся после бинтов. Каждое движение Пиастри теперь кажется Ландо чем-то невероятно ценным, важным. Он любит Оскара за эту непоколебимость, за этот лед, который плавится только для него одного. Вздохнув, Ландо толкает дверь в кабинет Андреа. Ему тоже есть что сказать руководителю команды.

***

7 декабря 2025 г. Гран-при Абу-Даби. 1-й круг. Двигатель ревёт, перегрузки вдавливают тело в ложемент. Оскар чувствует, как пот течет под шлемом, как перчатки сжимают руль. Первый поворот пройден чисто. Позиция сохранена. Сталлард : Хорошо, Оскар. Отличное начало. Мы будем действовать по плану А. Подтверди. Оскар видит заднее антикрыло Ландо прямо перед собой. Он видит, как тот филигранно проходит апексы. Они здесь. Вдвоем. Против Макса. Против всего мира. Пиастри : Вы уверены? План А? В голосе Оскара нет страха — только расчет. План А означает полную свободу борьбы. Никаких командных приказов. Никакой страховки. Сталлард : Да. Мы обсудили это с Заком. План А. Повторяю, План А. Боритесь. Оскар чувствует, как губы сами расплываются в улыбке под забралом шлема. Это лучший подарок, который команда могла ему сделать. Это признание его силы. Пиастри : Принято. План А. Начинаю атаку. Он нажимает кнопку обгона. Он видит, как Ландо в зеркалах замечает его движение. Начинается величайшая битва их жизней, и Оскар Пиастри никогда еще не чувствовал себя таким живым.

***

5 октября 2025 г. Сингапур. Благодаря феноменальным результатам Ландо и Оскара под огнями Марина-Бэй, McLaren второй год подряд забирает Кубок конструкторов. Несмотря на то, что математически исход был практически предрешён, радость внутри боксов вспыхивает заразительным, неистовым пожаром. Последние этапы выжали из них все соки, а Гран-при Баку и вовсе стал для команды незаживающей раной, откровенной трагедией, которая едва не стоила им пилота. Эта победа — не просто трофей в витрину Уокинга; это необходимая доза надежды, кислород для каждого сотрудника, от механиков до поваров в моторхоуме. Им всем нужно было это подтверждение, чтобы найти в себе силы дойти до финала сезона. По настоянию Андреа, небольшая группа решает отметить триумф в частном заведении, скрытом от глаз папарацци. Оскар и Ландо, вымотанные до дрожи в коленях тропической жарой и физическими перегрузками, не находят в себе сил отказать. Вместе с ними приходят те, кто ковал эту победу: механики с мозолистыми руками, инженеры, Дениз, Сара, Диана из отдела маркетинга. Зак Браун тоже здесь, хотя он предпочитает держать дистанцию, виртуозно лавируя между представителями крупных спонсоров. Политика и бизнес никогда не спят, даже когда шампанское льется рекой. После дежурных улыбок и разговоров почти со всеми гостями, Оскар и Ландо встречаются взглядами. В этом безмолвном диалоге читается одно и то же: Пожалуйста, выведи меня отсюда, мне нужен воздух. С напитками в руках они незаметно ускользают на небольшую частную террасу. Сверху открывается чудесный вид на мегаполис. Тысячи огней Сингапура мерцают внизу, как рассыпанные по бархату бриллианты. Ландо подходит к перилам, делает глубокий вдох влажного ночного воздуха и, не раздумывая, кладет голову Оскару на плечо. Они замирают. Минуты тянутся, окутанные комфортной тишиной, которую лишь изредка прошивают далекие звуки все еще живущего города. Оскар подносит стакан к губам и Ландо вдруг морщится, уловив характерный запах. — Я не знал, что ты пьешь джин с тоником, — замечает он, приподнимая голову. Оскар вскидывает бровь и выразительно косится на стакан в руке Ландо. — Ты тоже его пьешь, Лан. — Ну, я-то — понятно, — фыркает британец, снова прижимаясь щекой к его плечу. — Но я никогда не видел, чтобы ты притрагивался к этому пойлу. Вообще не видел, чтобы ты пил что-то крепче изотоника до нашего... трагического и странного отпуска в Дорсете. Оскар пожимает плечами, ощущая тепло тела Ландо сквозь ткань рубашки. — В этом виноваты только ты и Макс. Ты — потому что сводил меня с ума своими выходками и молчанием. А Макс — потому что именно он познакомил меня с чудесным миром джина, когда мне нужно было хоть как-то заглушить мысли о тебе. Теперь это мой легальный допинг. Ландо качает головой и на его губах играет мягкая, почти виноватая улыбка. Он подвигается еще ближе, сокращая последнее пространство между ними. Оскар, не задумываясь, обнимает его за талию правой рукой, притягивая к себе. — Я до сих пор не совсем понимаю, как вы двое вообще умудрились подружиться, — признается Ландо. — Ты — и Макс. Это же как лед и извергающийся вулкан. — Он тебе ничего не рассказывал? — Оскар смотрит на огни города, но всё его внимание сосредоточено на Ландо. — Вроде бы да, — отвечает тот, задумчиво вертя в руках стакан. — Он никогда не скрывал, что вы общаетесь, даже когда мы с тобой были в «черном списке» друг у друга. Ты же знаешь Макса — он открыт как книга, если дело не касается настроек болида. Но он никогда не вдавался в детали. Как вы начали проводить время вместе? Оскар на мгновение замолкает. Тишина становится тяжелой. Ландо, почувствовав это изменение, обеспокоенно поворачивает голову, заглядывая Оскару в лицо. Взгляд австралийца помрачнел, подернулся дымкой старых воспоминаний. — Извини, — быстро шепчет Ландо. — Это не мое дело, я не должен был... — Всё в порядке, — Оскар качает головой, выдыхая. — Я просто... вспоминал. Мы созвонились после Монреаля, я извинялся перед ним за тот инцидент. Он отнёсся с пониманием, но настоящая дружба началась позже. После Сильверстоуна. — Сильверстоун? — Ландо хмурится, пытаясь сопоставить факты. А потом он резко напрягается под рукой Оскара. Пазл сложился. — Да. Помнишь, как я пытался догнать тебя после подиума? — голос Оскара звучит глухо, с трудом скрывая застарелую боль. — Я так хотел поговорить. Ты выглядел... ну, мне показалось, что ты больше не хочешь меня избегать. Я был идиотом, Лан. Не понимал, что ты делал это только ради камер, ради красивой картинки McLaren. Или просто не хотел признавать правду. Я так чертовски по тебе скучал, что этот твой крошечный «белый флаг» заставил меня почувствовать себя на вершине мира. А потом ты просто ушёл. Оскар сжимает пальцы на талии Ландо чуть крепче, словно боясь, что тот снова исчезнет в толпе. — Макс вмешался, когда ты бросил меня там. Он буквально оттащил меня в сторону, подальше от людей. Я даже не заметил, как у меня потекли слезы — просто сорвало предохранители. Потом я написал ему, мы встретились в Монако. Было жизненно необходимо вывалить всё это на кого-то, кто не является моим менеджером или физиотерапевтом. Ландо полностью разворачивается к нему, отрывая голову от плеча. Он берет Оскара за руку, переплетая их пальцы, и накрывает его ладонь своей. Другой рукой он осторожно, почти благоговейно касается щеки Оскара. Несколько секунд они просто тонут друг в друге — бирюза в темном золоте. — Прости меня, — шепчет Ландо, и в его голосе столько искреннего раскаяния, что Оскару становится трудно дышать. — Прости, что заставил тебя так страдать. Если бы я мог вернуться назад, я бы не потратил ни секунды на эту дурацкую игру в прятки. Я бы просто... Оскар качает головой, перебивая его мягким жестом. — Не надо, Лан. У нас впереди целая жизнь. Всё, что мы прошли — даже ту боль в Сильверстоуне — привело нас сюда, на эту террасу. Я бы ничего не стал менять, если бы ценой был этот момент. Оскар улыбается ему — той самой редкой, обезоруживающей улыбкой, которая предназначена только для одного человека. Сердце Ландо пускается в бешеный галоп. Он вдыхает запах Оскара — смесь дорогого парфюма, джина и того едва уловимого аромата мелиссы, который всегда возвращал его к жизни. Он чувствует, как слова теснятся в горле, требуя выхода. Сейчас. Пора. — Лан... — выдыхает Оскар, глядя ему в глаза. — Я люблю... Бам! Звук открывающейся тяжелой двери заставляет их обоих вздрогнуть. Инстинкты гонщиков срабатывают мгновенно: они отстраняются друг от друга, делая вид, что просто любуются горизонтом. К ним приближается фигура. Сара. Маркетинг. — Дорогие мои! — нараспев произносит она. По её озорному блеску в глазах Оскар понимает: они проиграли в прятки. — Вы тоже решили сбежать от шума? Она смотрит на них, как большая белая акула на зазевавшихся тунцов. Мужчины обмениваются смущёнными взглядами. Оскар демонстративно откашливается, Ландо лихорадочно чешет затылок. Оба кивают. Сара закатывает глаза, делая внушительный глоток своего ярко-розового «Космополитена». — Ой, да бросьте, ребята! Я не вчера родилась, — говорит она, понижая голос до заговорщицкого шёпота. — Я мучила вас на съемках почти три года. Я поняла, что между вами искрит, раньше, чем вы сами это осознали. Я просто не думала, что вам обоим понадобится столько времени и одна авария, чтобы дотумкать! Ну что ж, лучше поздно, чем никогда, да? Ландо, придя в себя, закатывает глаза в своем фирменном стиле. — Заткнись, Сара, — бросает он, но в его голосе нет злости — только то самое привычное поддразнивание. Сара смеется, явно наслаждаясь моментом. — Вы невероятно милые. Прямо сахарный диабет можно заработать. Прежде чем Ландо успеет выдать очередную колкость, Оскар берет инициативу на себя. — Спасибо, Сара, — просто говорит он. А потом, заставив Ландо вздрогнуть от неожиданности, он крепко берет его за руку, переплетая пальцы на виду у коллеги. — Нам пора возвращаться. Андреа наверняка уже ищет своих чемпионов. Увидимся. Они проходят мимо Сары. Она провожает их взглядом — сначала смотрит на Оскара, потом на Ландо, а затем замирает на их переплетённых руках. Делает еще один глоток коктейля и... в буквальном смысле пищит от восторга. Оказавшись в пустом коридоре, Оскар и Ландо смотрят друг на друга и одновременно взрываются смехом. Напряжение уходит, оставляя лишь легкость. 7 декабря 2025 г. Гран-при Абу-Даби, 1-й круг. Жак: Внимание на первый поворот! Мы всё еще на первом круге этой решающей битвы! Невероятно! Пиастри проходит Норриса! Ландо опускается на третье место! Палмер: Блестящий старт от Оскара, но путь впереди — тернист. Если не случится чего-то сейсмического, ему нужно доставать Ферстаппена, чтобы реально претендовать на титул. Жак: При текущем раскладе, если Норрис удержит третью позицию, титул у него в кармане. Даже без победы в гонке! Палмер: Но посмотрите... меня поражает, как легко Пиастри прошел напарника. Ландо будто вообще не сопротивлялся, вы заметили? Оставил калитку открытой. Жак: Похоже на то. Возможно, холодный расчет — он не хочет рисковать столкновением, которое подарит корону Максу. Но гонка длинная, а Абу-Даби умеет преподносить сюрпризы...

***

18–19 октября 2025 г. Остин, Техас. Кошмар, которого им удалось избежать в Канаде, настигает их здесь. Спринт в Техасе заканчивается для McLaren катастрофой спустя всего несколько минут после старта. Столкновение. Две оранжевые машины замирают в гравии. Оскар и Ландо возвращаются в боксы порознь. Воздух в гараже можно резать ножом — атмосфера наэлектризована до предела. Да, это всего лишь спринт, очков не так много, но сейчас на счету каждый грамм преимущества. Макс Ферстаппен, почувствовав кровь, возвращается в борьбу как хищная птица, пикирующая на жертву. Его когти уже нацелены на лидеров. Взгляды пилотов McLaren встречаются в глубине моторхоума. Ландо напряжён, его челюсти сжаты. Он кивает Оскару, призывая его следовать за собой в узкий, пустой технический коридор. Как только дверь за ними закрывается, Ландо срывается. — Что это за хрень была, Оск?! — рявкает он, его раздражение вырывается наружу, как пар из перегретого радиатора. Оскар прикусывает губу, его руки сжаты в кулаки. — Это не моя вина, Ландо! Нико не должен был так смещаться, он запер меня! — отвечает он сквозь зубы. Но Ландо это не успокаивает. В его глазах — не только гнев. Там плещется что-то липкое, темное. Страх. — Нико? Да мне плевать на Нико! — Ландо делает резкий шаг вперёд, вторгаясь в личное пространство Оскара. — Зачем ты полез в омут? Там же было месиво! Он хватает Оскара за края гоночного комбинезона, его руки дрожат. — Ты мог снова пострадать. Там был хаос, Оскар! Ты только-только начал восстанавливаться! Черт... Оскар замирает, глядя в это лицо, искаженное тревогой. С одной стороны, внутри всё протестует — он ненавидит, когда в нем видят хрустальную вазу. С другой — он видит, как сильно Ландо колотит от мысли о новой аварии. — Я гонщик, Ландо. Если есть щель — я в нее лезу. Если есть шанс обогнать — я атакую. Ты бы сделал то же самое, не ври себе. Тишина. Слишком долгая. Слышно только их тяжелое дыхание и далекий гул трибун. — Не знаю, — наконец шепчет Ландо. — Наверное. Он делает еще один шаг. Теперь они стоят почти вплотную. Руки Ландо медленно поднимаются и ложатся на грудь Оскара — прямо туда, где под ребрами бешено колотится сердце. Он опускает голову, пряча взгляд. — Ты в порядке? Ты уверен, что ничего не болит? Ты... ты цел? Оскар чувствует, как его собственная ярость испаряется, оставляя место щемящей нежности. Он расслабляет кулаки и накрывает ладони Ландо своими, мягко поглаживая пальцы. — Да, Лан. Я в порядке. Клянусь. А ты? Ландо едва заметно кивает, не поднимая глаз. — Посмотри на меня. Пожалуйста. Ландо подчиняется. В его глазах — целая вселенная обожания и боли. — Мы не можем так, — тихо продолжает Оскар. — Мы не можем позволить тому, что между нами, мешать гонкам. Аварии случаются. Это часть нашей работы. Это повторится — со мной, с тобой, с нами обоими. Мы гонщики Формулы-1, Лан. Если бы мы были учителями в школе, мы бы жили спокойнее, но мы выбрали это. Шутка тонет в серьезности момента. Глаза Ландо темнеют, приобретая оттенок грозового неба. — Ты не видел того, что видел я в Баку, — шепчет он и Оскар чувствует, как его пальцы снова впиваются в ткань комбинезона. — Ты не видел, как твоя машина горела. — Может, мне и следовало это увидеть, чтобы понять тебя, — тихо отвечает Оскар. Но он тут же жалеет об этих словах. Ландо резко качает головой. — Нет. Ни в коем случае. Ты обещал мне, Оскар. Обещал, что будешь осторожен. Оскар вздыхает и притягивает его к себе, обнимая крепко, защищая от его собственных страхов. — Хорошо, хорошо. Я здесь. Всё в порядке. На следующий день Оскар финиширует пятым. Ландо — вторым. Победу забирает Макс Ферстаппен. Разрыв сокращается. Оскар впереди Ландо на 20 очков. Макс отстаёт от лидера всего на 40. Когда они уходили на летние каникулы, Макс был где-то на другой планете, в сотне очков позади. Теперь он — хищник, который чувствует их страх. Осталось пять гонок.

***

7 декабря 2025 г. Гран-при Абу-Даби, 11-й круг. Двигатели поют свою яростную песню под ночным небом Яс-Марины. Оскар чувствует, как вибрирует руль, как каждый сантиметр трассы передается в его позвоночник. Жак: Надо признать, если и есть в этом пелотоне гонщик, который вгрызается в асфальт и никогда не сдается, то это Шарль Леклер. После того как Рассел провалил старт, монегаск нацелился на подиум и, похоже, не намерен упускать свой шанс. Палмер: И это чертовски важно, Жак. На кону ведь не только личный кубок Шарля, но и судьба первого титула Ландо Норриса. Если Леклеру удастся обойти его, а Пиастри так и не сможет сократить разрыв и достать Ферстаппена, голландец заберёт свой пятый титул. Это будет историческое доминирование, вырванное из лап McLaren в последний момент. Жак: И тут возникает главный вопрос, который мучает всех нас: Пиастри всё еще играет по своим правилам? Он ждет, когда у Ландо возникнут проблемы, чтобы рвануть в атаку на Макса и забрать славу себе? Или он ведет тонкую командную игру, выжидая идеальный момент, чтобы прикрыть напарника или атаковать Ферстаппена, когда Леклер начнет прессинговать Ландо? Палмер: Мы все гадаем, Жак. К сожалению, истину знает только пит-лейн McLaren, и они вряд ли поделятся секретами до клетчатого флага. Жак: Что ж, может, если мы очень вежливо попросим Андреа Стеллу в радиоэфире, он приоткроет завесу тайны! А пока — все взгляды на «Феррари» под номером 16. Прямо сейчас именно в тонких пальцах монегаска сосредоточена судьба всего чемпионата.

***

26 октября 2025 г. Мехико. — Как ты думаешь... стоит ли нам сказать команде, что теперь нет никакой необходимости бронировать два отдельных номера? Голос Ландо звучит совсем тихо, приглушенный мягкостью подушек. Он сонный, немного рассеянный, обволакивающий. Оскар вскидывает бровь, этот вопрос застаёт его врасплох в полумраке гостиничного номера. Они лежат в постели, тесно сплетясь телами под легким одеялом. На экране телевизора мелькают кадры какого-то мексиканского канала — яркие краски, быстрая речь, из которой они не понимают ни слова. Но Ландо время от времени оживляется, когда до него долетает сочное испанское ругательство. Он с гордостью заявляет, что понимает смысл благодаря «интенсивным наставлениям» Карлоса Сайнса. Оскар, честно говоря, сильно сомневается, что Карлос учил его чему-то, кроме того, как правильно ругать медленных круговых, но решает не портить Ландо удовольствие. — Ты вдруг начал беспокоиться о бюджете McLaren? Боишься, что мы тратим слишком много денег Зака? — поддразнивает Оскар, чувствуя, как тепло Ландо пропитывает его насквозь,— По-моему, лучше оставить всё как есть. Две комнаты — это гарантия. Если ты меня окончательно разозлишь, мне хотя бы будет куда уйти. В ответ Ландо резко отстраняется и с притворным возмущением шлёпает Оскара по плечу. Звук получается громким в тишине комнаты. — Ой! — Идиот, — фыркает Ландо, картинно дуя губы. — Погоди... как там Карлос говорил? Cabrón. Вот ты кто. Они оба взрываются коротким смехом, но тут же замирают, вспоминая, который час. Оскар в шутливом порыве прижимает ладонь к губам Ландо, а потом — просто потому что может — медленно проводит языком по его коже. Ландо кривится, изображая вселенский ужас, хотя в его глазах пляшут смешинки. — Фу, Оскар! Это отвратительно! Ты ведёшь себя как собака! — ноет он, продолжая шептать. Оскар усмехается, его взгляд становится чуть тяжелее. — Не притворяйся. В других обстоятельствах тебе бы это не показалось отвратительным. Напротив. Ландо сначала картинно закатывает глаза, а потом замирает, глядя Оскару прямо в лицо. Его взгляд смягчается, в нем проступает нечто тягучее, как мед. — В других обстоятельствах — возможно. Но не в этих. Мы же договорились, что сегодня мы — два выжатых лимона, слишком уставших для подвигов. Верно? — он спрашивает это с такой затаённой надеждой, что Оскар невольно улыбается. Он наклоняется и быстро, почти целомудренно целует Ландо в щеку, кончиком носа задевая его скулу. — Да, Лан. Прости. Я действительно вымотан. Ландо качает головой, его пальцы непроизвольно перебирают волосы на затылке Оскара. — Не извиняйся. Просто... ты же знаешь, я никогда не могу тобой насытиться. Мне всегда мало. Оскар замирает. Эти слова бьют в цель. Он чувствует, как предательский румянец заливает шею, и закрывает лицо рукой, пытаясь спрятаться от этого обжигающего признания. — Лан, пожалуйста... перестань. — Ты сводишь меня с ума, детка, — продолжает Ландо, его голос становится ниже, приобретая те самые дразнящие нотки, от которых у Оскара по спине бегут мурашки. — Умоляю тебя, хватит называть меня деткой. Это невыносимо. — Хорошо-хорошо, мистер Пиастри, — усмехается Ландо, примирительно поднимая руки. — Спасибо. — Оск? — М-м? Ландо вдруг замолкает. Оскар чувствует, как меняется атмосфера — шутливость испаряется, оставляя место чему-то острому и тревожному. Он убирает руку от лица и видит, что Ландо смотрит на него в упор. В его бирюзовых глазах сгущаются тени, как тучи перед грозой над трассой. — Почему ты не злишься? — спрашивает Ландо. Оскар хмурится. Он искренне не понимает, к чему ведет этот разговор. — О чем ты? Лан, ты о чем-то конкретном? Ландо садится на матрасе, скрестив ноги. Его серьезность почти пугает. — Сегодня ты упустил лидерство в чемпионате, Оскар. Ты вообще это осознаешь? — в его тоне слышится недоумение, будто он ждал от Оскара как минимум разгромленной раздевалки. Оскар тоже садится, чувствуя, как мышцы спины напрягаются. Ему не нужно напоминать о турнирной таблице — она выжжена у него на подкорке. — Я знаю, Лан. Ты выиграл гонку, я приехал за пределами подиума. Математика проста. Лидерство перешло к тебе. Это спорт. Они сидят друг напротив друга, всего в паре сантиметров. Оскар склоняет голову набок, пытаясь разгадать, почему Ландо так зациклен на этом именно сейчас, когда они должны просто отдыхать. — Ты мог бы набрать больше очков, если бы не та авария, — Ландо произносит это почти обвиняюще, и Оскар чувствует, как внутри что-то ёкает. Они неделю успешно избегали этой темы. После Техаса они словно заключили негласный пакт о ненападении, стараясь не бередить раны. Но Оскар знал: долго это не продлится. Он прищуривается. — Ты тоже пропустил Баку, Лан. По своей воле. Мы потеряли примерно одинаково. На лице Ландо мелькает вспышка разочарования. Он поджимает губы. — Я решил не ехать. Ты — тоже. Но ситуации разные, черт возьми! Ты был в огне! И я не понимаю... я не понимаю, ты что, сдался? Или что-то еще? Глаза Оскара расширяются от шока. Он хочет возразить, но Ландо уже не остановить — его слова льются потоком, обнажая всё, что он копил эти дни. — Я не про твою работу на трассе, нет. Я вижу, как ты пашешь в квалификациях, как ты выжимаешь из машины всё. Но я тебя не узнаю, Оск. Сегодня я обогнал тебя в общем зачёте после того, как ты лидировал почти весь сезон. И ты даже глазом не моргнул. Ни перед прессой, ни в разговоре с Андреа... ни даже со мной. Я знаю, что наши отношения изменились, что мы теперь... — он внезапно краснеет, запинаясь на слове, которое они так и не решились произнести вслух, — ...ну, ты понимаешь. Но это не может быть причиной! Почему ты не в ярости? Почему ты не хочешь меня придушить за это лидерство? Ты сдался? Прежний Оскар — тот, что был до огненного ада в Баку — сейчас бы взорвался. Он бы выстроил вокруг себя неприступную стену, ощетинился бы холодным сарказмом и ушел бы в другую комнату, захлопнув дверь. Но тот человек остался в обломках болида. Эволюция завершена. Теперь Оскар видит то, что скрыто за агрессивным тоном Ландо. Он видит страх. Уважение. Глубокое, почти фанатичное желание Ландо убедиться, что Оскар всё еще «в игре», что он не сломался психологически. Ландо не понимает одного: Оскар больше не боится проиграть, потому что он нашел нечто более ценное. — Лан, — Оскар говорит тихо, перехватывая инициативу. — Прежде чем я отвечу... скажи мне честно. Ты правда думаешь, что твои результаты сейчас лучше моих только потому, что я «сдался»? Ты думаешь, что если бы не Баку, ты бы не смог меня догнать? Ты не веришь в свою собственную силу? Ландо замирает. Он обдумывает вопрос, его взгляд мечется по лицу Оскара. Наконец он решительно качает головой. — Нет. Я справляюсь лучше, потому что в отличной форме. Я знаю, на что способен и верю, что вернул бы лидерство в любом случае. Баку тут ни при чем. Оскар улыбается. Искренне, тепло. — Вот именно. Ты потрясающий пилот, Ландо. Ты — молния на трассе. А у меня... черт, у меня вечно проблемы во второй половине сезона. Если бы я знал, почему я теряю темп осенью, я бы уже всё исправил. Надеюсь, с опытом это пройдет. Они оба негромко смеются — ворчливый тон Оскара всегда действует на Ландо расслабляюще. Но Ландо быстро возвращает серьезность. — Это не объясняет твоего спокойствия. Ты имеешь право злиться на то, как идет сезон. Ты должен злиться. Австралиец вздыхает. Тяжело, из самой глубины лёгких. — Конечно, я расстроен. Стать чемпионом мира — это всё еще моя мечта. Она никуда не делась. И я верю, что еще могу вырвать титул в этом году. Но... Он замолкает. Открыться сейчас — значит стать уязвимым так, как он не позволял себе даже с родителями. Он боится, что Ландо увидит в нем слабину. — Ты обещаешь мне... что будешь уважать меня и дальше? Как гонщика. Как человека. После того, что я скажу. Ландо выглядит почти оскорблённым. Он придвигается вплотную, берет руки Оскара в свои и начинает нежно поглаживать их большими пальцами. Его кожа пахнет тем самым цитрусовым гелем, который Оскар теперь узнает из тысячи. — Оскар, ничто в этом мире не заставит меня уважать тебя меньше. Если бы ты только мог увидеть себя моими глазами... ты бы понял, что это невозможно. Ты для меня — абсолют. Говори. Оскар сглатывает ком в горле. — Стать чемпионом — это мечта. Но я больше не хочу жить только ради неё. Ландо прищуривается, не понимая. — О чем ты? — Я уехал из Австралии подростком. Оставил всех, дом, друзей. Со мной был только отец, а потом и он уехал. Я остался один в чужой стране с одной-единственной целью — попасть в Формулу-1. Каждое моё решение, каждый вдох были ради победы. Я чувствовал себя роботом, запертым в программе. Я не мог позволить себе чувствовать, не мог быть просто человеком. Я боялся разочаровать всех, кто в меня вложился. Но в итоге... — его голос слегка дрожит, — я постоянно разочаровывал самого себя. Я жил в клетке, которая становилась всё теснее. Ландо слушает, не перебивая, его взгляд наполнен такой интенсивностью, что Оскару кажется, будто его душу просвечивают рентгеном. — Говорят, так и рождаются чемпионы. Посмотри на Макса — он сел в карт раньше, чем начал ходить. Но я... я понял, что я не такой. Авария в Баку открыла дверь этой клетки. Я понял, что она всегда была открыта, мне просто не хватало смелости выйти. И эту смелость мне дал ты, Лан. Даже если сам этого не знал. Ну вот, теперь знаешь. Ландо улыбается, и Оскар видит, как в его глазах тоже блестят слезы. — Знаешь, почему я не в ярости? Потому что теперь у меня есть кое-что еще, ради чего стоит просыпаться. И если я стану чемпионом — это будет величайший день в моей жизни. Но если нет... я не умру. Моя личность больше не определяется только кубком. Я — это не только пилот McLaren номер 81. Я гораздо больше. Мне не нужна только слава, чтобы чувствовать себя счастливым. У меня есть ты. Ландо молчит. Он просто прижимается своим лбом к лбу Оскара, закрывая глаза. Они дышат в унисон. Оскар чувствует запах дома. Не Австралии, не Уокинга, а именно этого человека. — Ты — гораздо больше, чем «просто это». Ты — моё всё, Оскар Пиастри, — шепчет Ландо в самые его губы. — Для тебя это важно? То, что я сказал? Ландо качает головой, не разрывая контакта кожей. — Нет, Оск. Важно только то, что ты — моё всё. Титулы приходят и уходят. А ты останешься.

***

7 декабря 2025 г. Гран-при Абу-Даби, 19-й круг. Раскаленный асфальт Яс-Марины дрожит от ярости моторов. Оскар чувствует, как машина под ним борется с инерцией, как шины вгрызаются в поворот. Жак: Какой невероятный, почти безумный обгон! Одним выверенным движением Норрис проходит и Стролла, и Лоусона! Он просто прошил их, как стоячих! Палмер: Он голоден, Алекс. Ты посмотри на эту траекторию — этот парень чертовски голоден до победы и не боится рискнуть всем ради этого титула. Жак: Совершенно верно. Он в одном шаге от своей мечты. А ведь сколько людей списали его со счетов в этом сезоне? Сколько чуши мы наслушались в прессе? И это не считая того давления, с которым ему пришлось столкнуться в личной жизни. Я знаю, мы здесь ради гонок, но Ландо стоит на пороге истории: он может стать первым открытым гонщиком Формулы-1 и первым открытым чемпионом в один и тот же год. Это эпохальное событие. Палмер: Позволь мне добавить, Алекс. Годами его называли «мягким», психологически неустойчивым, говорили, что он слишком легко ломается под внешним весом. Что ж, если он заберёт этот титул после такого сезона, после всего, что случилось, я очень надеюсь, что у критиков хватит смелости публично извиниться. Жак: Посмотрим. Впереди еще больше половины дистанции. Ферстаппен не собирается отдавать корону без боя, он всё еще ведет этот пелотон. И Пиастри... Пиастри всё еще в игре, даже если его мотивы сегодня остаются для нас загадкой. 9 ноября 2025 г. Сан-Паулу, Бразилия. — Это просто невероятно, что сотворил Макс. Клянусь, у меня перед глазами всплывали картины прошлогодней гонки. Я знаю, что он лучший гонщик в истории, но, черт возьми... Я начинаю подозревать, что его тут, в Бразилии, либо накачали чем-то, либо он реально поглощает энергию Нельсона Пике. Как он это делает? Но по крайней мере, в этом году я взял свое. Это была чертовски сладкая месть. Голос Ландо звучит живо, наполняя пространство номера Оскара в Сан-Паулу энергией. Завтра утром они сядут в частный самолет и улетят в Монако — скорее всего, остановятся у Ландо, потому что его квартира просторнее, а вид с балкона помогает быстрее прийти в себя. Это их последние дни затишья. Финальный рывок — Лас-Вегас, Катар, Абу-Даби — пройдет без пауз, в режиме беспощадного марафона. Они оба знают: домой они не вернутся, пока один из них не примерит корону. Или пока это не сделает Макс. Один из троих. — Кими тоже провел потрясающую гонку, — продолжает Ландо, активно жестикулируя. — А твой штраф... Оск, это была полная ерунда. Куда ты должен был деться в том повороте? Испариться? И Шарля жалко. А Льюис... Господи, Ferrari сегодня — это просто какая-то катастрофа. Они заказали еду в номер. Слишком устали, чтобы улыбаться фанатам в ресторанах, слишком нуждались в тишине, где можно быть просто собой, а не медийными лицами. Ландо с аппетитом уничтожает свой гамбургер, картошка фри исчезает одна за другой. Оскар же сидит перед тарелкой со спагетти, к которым почти не притронулся. Он лишь изредка, механически, тыкает в них вилкой, слушая поток слов Ландо, но мысли его явно не здесь. Ландо замечает эту отстранённость. Он откладывает остатки гамбургера, вытирает руки и наклоняется ниже, пытаясь поймать взгляд Оскара, отвлечь его от гипнотизирования пасты. — Мне было очень страшно во время спринта, — тихо говорит он, и его голос внезапно теряет боевой задор. — За тебя, конечно. Но и за Франко и за Габи. Боже... эта авария Габриэля была просто ужасной. Слава Богу, что с ним всё в порядке. И слава Богу, что с тобой тоже. Оскар только коротко кивает. Его взгляд застыл. Именно в этот момент Ландо понимает, что Оскар не съел ни крошки. — Эй, Оск... ты в порядке? Совсем-совсем? — в бирюзовых глазах Ландо вспыхивает тревога, которую он больше не может скрывать. На этот вопрос нет простого ответа. Оскар чувствует, как челюсти сжимаются сами собой. Он медленно кивает — физически он цел, кости срослись, ожоги превратились в едва заметные тени. Но внутри, где-то за ребрами, что-то свербит. С тех пор как он увидел кадры крушения Габриэля Бортолето, одна навязчивая мысль бьет в мозг, как отбойный молоток. — Я хочу посмотреть видео. Ландо замирает с картофелиной в руке. Его брови взлетают вверх. — Какое видео? О чем ты? Оскар откашливается, пытаясь прогнать сухость в горле. Он наконец отрывает взгляд от тарелки и смотрит прямо на Ландо. Паника, отразившаяся на лице британца, почти осязаема. — Что? — переспрашивает Ландо, хотя всё он понял. — Ты меня слышал, — настаивает Оскар. Голос его становится твёрже. — Видео моей аварии. Не сегодняшней. Той, в Баку. Ответ Ландо следует мгновенно, как выстрел. — Нет. Оскар, нет. Мы это обсуждали тысячу раз. Закрытая тема. Нет. Австралиец чувствует, как пальцы сильнее сжимают вилку. Металл холодит кожу. — Ты не имеешь права принимать это решение за меня, Лан. Не будь эгоистом. — Эгоистом?! — Ландо почти вскрикивает, это обвинение бьет его под дых. — Я пытаюсь защитить тебя! Ты думаешь, что готов, но ты понятия не имеешь, как это выглядело... Слова застревают у него в горле. Он видит взгляд Оскара — спокойный, пронзительный. Взгляд человека, который видит его насквозь. Ты говоришь сейчас как Зак. Как те люди, что твердили тебе молчать о нас. Ты же сам это понимаешь, Ландо, — эта мысль повисает в воздухе, невысказанная, но оглушительная. Оскар пользуется этой паузой, чтобы нажать сильнее. — Авария Габи сегодня... это был кошмар. Я смотрел на экран и думал о его семье, о его девушке. О том, что они чувствовали в те секунды, когда машина превратилась в хлам. Но у меня ведь было хуже. И я знаю, что ты тогда чувствовал. Знаю, что ты был уверен... что потерял меня навсегда. Ландо сглатывает, его глаза начинают подозрительно блестеть, но он упрямо держится. — Оскар, перестань... — Нет, не перестану. Я пережил это, как и Габи. Но в моей голове — пустота. Провал. Я ничего не помню с того момента, как потерял управление. Я очнулся в палате с сотрясением, синяками и бинтами и с тех пор эта авария стала в нашем кругу чёртовым табу. Андреа, Марк, Макс и ты — вы все смотрите на меня так, будто я сделан из тончайшего фарфора. Но это случилось со мной. Это часть моей истории, моей жизни, и я не могу ее осмыслить, пока не увижу правду своими глазами. Я не знаю, что там произошло на самом деле. Ландо закрывает глаза. Он молчит долго, мучительно долго и Оскар видит, как его плечи подрагивают. Когда он снова открывает глаза, решение уже принято, но он делает последнюю, отчаянную попытку удержать Оскара на краю. — Я просто не хочу, чтобы тебе было больно, — шепчет он, и в этом шёпоте — вся его любовь, вся его невыносимая забота. — Боль — это не всегда плохо, Лан. Если мне станет больно от увиденного, значит, мне нужно это почувствовать. Чтобы я наконец понял... хотя бы на миг... что пережил ты, глядя на это пламя. Надеюсь, я никогда не пойму этого до конца. Потому что я никогда, никогда не хочу видеть тебя таким, каким ты видел меня, — Оскар кричит об этом внутри себя, но вслух не произносит ни слова. Ландо сдается. Он медленно достаёт телефон из кармана пижамных штанов. Оскар отодвигает тарелки, сокращая расстояние между ними на матрасе, и перехватывает его за запястье. Его пальцы теплые, уверенные. — Я посмотрю это один. Ландо открывает рот, чтобы возразить, но Оскар заставляет его замолчать поцелуем. Это медленный, глубокий поцелуй, пахнущий солью и нежностью. Когда Оскар отстраняется, он нежно проводит ладонью по щеке Ландо. — Я должен. Сам. Я знаю, что ты за дверью. Знаю, что ты рядом, если я начну падать. Этого достаточно. Ландо прижимается щекой к его руке, закрывает глаза и коротко кивает. Он понимает: Оскар вырос из опеки. Это та самая свобода, за которую они боролись. Через пару минут Оскар переходит в небольшую гостиную. Он плотно закрывает дверь, отсекая Ландо от того ужаса, который сейчас всплывет на экране. Он садится на диван, его сердце колотится где-то в горле. YouTube находит видео мгновенно. Стоит вбить «Oscar Piastri», как алгоритм услужливо подбрасывает: «Piastri & Norris» и сразу следом — «Oscar Piastri Baku Crash». Он горько усмехается первой строчке, а затем набирает в легкие воздуха и жмёт на вторую. На превью — оранжевое пятно в облаке огня и пыли. Видео начинается. Жак: Отличный старт у Ферстаппена, он удерживает лидерство. Но... подождите, посмотрите назад! Что-то случилось с машиной Оскара Пиастри. Нам сейчас дадут повтор... Жак: Господи! Подождите, подождите... Это Пиастри! Ужасающая авария Оскара Пиастри в шестом повороте! Машина просто... она просто исчезла в стене! Оскар видит это со стороны. Машина несётся по прямой, никакой попытки затормозить или вывернуть руль. Он смотрит на это и думает: Неужели я уже тогда отключился? Или я просто сдался? Жак: Маршалы уже на месте. Гонка остановлена, красный флаг. Все возвращаются в боксы. Давайте послушаем переговоры Норриса. Джозеф: Вернись в гараж, ты... Красный флаг! Красный флаг на трассе, вернись сюда немедленно. Сбавь скорость, Ландо. Сбавь скорость. Норрис: Я понял, красный флаг, подтверждаю. Но что случилось? Уилл? Чья это авария? Норрис: Уилл? Не молчи, блять! Джозеф: Ландо... лучше мы поговорим об этом, когда ты будешь здесь. Просто заезжай на пит-лейн. Прямо сейчас. Норрис: Почему? Почему ты не говоришь мне сейчас? Норрис:Это же Оскар, правда? Норрис: Это Оскар? Отвечай! Это Оскар?! Джозеф: Ландо... Норрис: Это Оскар. Я знаю, что это он. Скажи мне, что с ним! Джозеф: Можно...? Хорошо. Да, Ландо. Это Оскар. Джозеф: Он не отвечает. Радио молчит. Он... он не отвечает на вызовы, Ландо. Норрис: Я иду. Оскар чувствует, как у него внутри всё сжимается. Голос Ландо на записи срывается на фальцет от нарастающей паники. Жак: Кадры трагические, пламя сбили быстро, но... я не вижу движения в кокпите. Мы ждем новостей. Ферстаппен: Как он? Как Оскар? Есть инфа? Ламбиазе : Пока ничего, Макс. Мы ждем. Ферстаппен: Твою мать! Узнайте хоть что-нибудь, живо! Гасли: Черт, я видел это... машина просто взорвалась при ударе. Кто это был? Пиастри? Сайнс: Что там, Гаэтан? Кто вылетел? Адами : Красный флаг, Карлос. Это Пиастри. Очень сильный удар. Всё выглядит... нехорошо. Совсем нехорошо. Колапинто: Holy shit! Holy shit! Holy shit! Я видел это своими глазами! Скажите мне, что он вылез! Пожалуйста, скажите, что с ним всё нормально! Кадры сменяются. Пит-лейн. Оскар видит лица своих коллег. Макс, который готов разнести в щепки любого, кто подойдёт с камерой. Ферстаппен : Если вы не уберётесь нахер в следующие пять секунд, я разобью эти камеры об ваши головы! Пошли нахуй! Живо! И Ландо. Оскар перестает дышать. Он никогда не видел Ландо таким. Тот стоит у своей машины, шлем снят, волосы всклокочены. Он такой бледный, что кажется прозрачным. Его глаза расширены, в них застыл такой первобытный, нечеловеческий ужас, что Оскару хочется закричать и закрыть экран. Он видит, как у Ландо подкашиваются ноги. Жак: Напряжение зашкаливает. Норрис просто раздавлен... Эти ребята — соперники, они бьются за титул, но прежде всего они люди. И они уважают друг друга. Никто не хочет видеть такое. Трансляция возвращается к обломкам. Маршалы бегут с носилками. Вот его вытаскивают. Он выглядит как тряпичная кукла. Неподвижный. Безжизненный. Жак: Слава богу! Только что поступила информация: Оскар дышит. Он без сознания, но он дышит! Его готовят к эвакуации, мы слышим вертолет... Видео обрывается. Оскар делает судорожный вдох. Слёзы катятся по щекам — он даже не заметил, когда начал плакать. Это не истерика, это тихий, обжигающий поток осознания. Горло дерет, в носу щиплет. Он наконец-то увидел. Он дрожащими пальцами закрывает YouTube. Телефон почти выскальзывает из рук. Он открывает мессенджер. Оскар Пиастри: Пожалуйста, иди ко мне. Проходит секунда. Дверь распахивается с таким грохотом, будто её вынесли тараном. Ландо влетает в гостиную, его глаза в панике ищут Оскара. Он находит его на полу, в углу за диваном. Оскар сидит, сжавшись в комок, обхватив колени руками. Он прячет лицо, плечи его содрогаются. — Оскар! — Ландо падает перед ним на колени, практически сбивая с ног. Он обхватывает его, прижимает к себе так крепко, как когда-то Карлос в Монреале, но в этих объятиях больше силы, больше отчаяния. Это объятия человека, который держит свою вселенную, чтобы она не разлетелась на куски. — Ты в порядке, малыш... всё хорошо. Ты здесь. Ты живой. Ты со мной, — шепчет Ландо, зарываясь лицом в его волосы, укачивая его, как ребенка. Но Оскар качает головой, утыкаясь носом в шею Ландо. От того пахнет домом — тем самым родным цитрусовым ароматом и чем-то неуловимо сладким, теплым. — Ты так испугался... — выдавливает Оскар сквозь рыдания. Голос его звучит надтреснуто, слабо. — Ландо, тебе было так страшно... — Да, было, — Ландо не пытается лгать. Его собственные слезы мочат футболку Оскара. — Мне было смертельно страшно. Но сейчас — нет. Потому что ты здесь. Ты дышишь. Ты в моих руках, Оск. Больше ничего не имеет значения. Они остаются на холодном полу отеля в Сан-Паулу. Им плевать на сквозняк, на недоеденный ужин, на завтрашний перелёт. Сейчас есть только этот контакт — кожа к коже, сердце к сердцу. Ландо продолжает шептать слова утешения, его голос становится всё тише, превращаясь в едва различимый гул. В какой-то момент Оскару кажется, что среди этого шёпота он слышит отчётливое, трепетное Я люблю тебя. У него раскалывается голова, зрение затуманено, но это признание оседает в его сердце самым важным, самым целительным знанием.

***

7 декабря 2025 г. Гран-при Абу-Даби, 23-й круг. Радиоэфир искрит от напряжения, смешиваясь с воем турбин и скрежетом шин об поребрики. Джозеф : Ландо, пожалуйста, будь благоразумен. Не рискуй без крайней необходимости, мы на критической стадии. Норрис : Скажи это Юки! Этот парень водит так, будто он вчера купил права в переходе! Он меня просто выдавливает! Джозеф : Лан... Норрис : Просто дайте мне ехать! Хватит бубнить в ухо, я сам вижу просвет! Жак: И вот так, в одно мгновение, в одно дерзкое движение Норрис проходит Цуноду! Но... подождите, кажется, он всеми четырьмя колесами оказался за белой линией. Это был выезд за пределы трассы. Стюарды уже потянулись к своим планшетам, расследование неизбежно. Палмер: Послушайте, Алекс, у Ландо просто не оставалось выбора. Юки вилял перед ним, менял траекторию трижды. Я понимаю, что для Red Bull жизненно важно затормозить Норриса и подарить Максу комфортный отрыв, но это уже на грани фола. Жак: Борьба нервов на пределе. Стюарды будут под микроскопом рассматривать этот маневр, а пока — погоня продолжается. Кто выйдет победителем из этого спора — скорость или параграф регламента?

***

25 ноября 2025 г. Монако. Вопреки всем прогнозам и логистическим кошмарам, Оскару и Ландо удается выкроить несколько драгоценных дней в Монако между безумием Лас-Вегаса и жарой Катара. Вся заслуга в этом внезапном отпуске принадлежала Максу Ферстаппену. После гонки в Вегасе голландец, видимо, в порыве редкого великодушия (или просто решив, что двое пилотов McLaren выглядят слишком жалко после двойной дисквалификации команды), предложил подбросить их в Катар на своем частном самолете. Это дало им пару лишних суток в Монте-Карло, возможность вдохнуть знакомый соленый воздух и переварить весь тот хаос, что творился в чемпионате. Поскольку вылет был назначен на утро среды, во вторник вечером Макс, в своей обычной безапелляционной манере, прислал сообщение: Пьем за окончание этого дерьмового сезона. Не опаздывайте. Выбор места был предсказуем — паб Huître Endormie давно стал их штабом. Шоком стало другое. Макс Ферстаппен, четырехтактный (а возможно, скоро и пятикратный) чемпион мира, вошёл в паб, толкая перед собой коляску. В ней мирно посапывала его дочь Лили, которой исполнилось всего несколько месяцев. — Добрый вечер, лузеры, — поприветствовал их Макс, даже не взглянув на коляску, будто прийти в прокуренный (ладно, элитный, но всё же) паб с младенцем было так же естественно, как нажать на педаль газа. Оскар и Ландо, которые притащились на пять минут раньше, замерли с открытыми ртами. Ландо первым пришел в себя. Его брови взлетели к линии роста волос, но через секунду его лицо преобразилось. Оскар знал эту слабость Ландо — тот обожал детей до дрожи. Британец практически подпрыгнул к коляске, забыв про Макса, про джин-тоник и про субординацию. Он начал издавать какие-то нелепые воркующие звуки, строя рожицы малышке, которая, проснувшись, начала радостно сучить ножками. Оскар решил взять на себя роль адекватного взрослого, хотя выходило не очень. — Привет, — он подошёл к Максу и быстро обнял его. — Слушай, это... неожиданный апгрейд твоей комплектации. Макс небрежно пожал плечами, усаживаясь на стул. — Келли приболела, а я решил, что ей нужно выспаться. Лили ведет себя прилично, если её не кормить лимонами. Надеюсь, у вас нет аллергии на подгузники? — он бросил этот вопрос скорее для проформы, уже видя, как Ландо полностью растворился в ребенке. — Ты шутишь? — Ландо обернулся к ним с сияющим лицом. — Макс, она же просто чудо! Давно пора было нас познакомить! Привет, Лили! Слышишь? Это я, твой любимый дядя Ландо. Я научу тебя плохому, когда папа не будет видеть! Оскар усмехнулся, наблюдая за этой картиной. Лили схватила Ландо за палец своими крошечными ручонками, и тот расплылся в такой широкой и искренней улыбке, что у Оскара защемило где-то под ребрами. В ноябре в Монако обычно прохладно, но сейчас Оскару стало невыносимо жарко. Кровь прилила к щекам. Ландо с ребенком — это было зрелище, к которому его психика не была готова. — Боже мой, — внезапно фыркнул Макс, наблюдая за ними с плохо скрываемой ухмылкой. — Пиастри, ты только посмотри на него. У него матка пульсирует от нежности. Оскар, сделай ему ребенка уже, если он так хочет, только не здесь. Оскар поперхнулся воздухом, а Макс, не дожидаясь ответа, отодвинул Ландо плечом и покатил коляску вглубь зала. — Пойдёмте, я хочу пить. И да, Пиастри, за всё это шоу сегодня платишь ты. Считай это налогом на мою психотерапию. Через десять минут они сидели за своим привычным столом. Тем самым, за которым Оскар изливал душу Максу после Баку и за которым Макс, вероятно, выслушивал нытьё Ландо. Оскару на миг стало неловко от того, сколько секретов хранит эта полированная древесина. — Итак, — начал Ландо, после того как заказал Арману их стандартный набор, — значит, именно здесь вы, два подозрительных типа, плели заговоры за моей спиной? Привели меня на место преступления? Макс, ты серьёзно? Оскар не выдержал и неловко рассмеялся. — Лан, да брось. Ты сам сюда прибегал к Максу каждый раз, когда мы ссорились. Это нейтральная территория. — Должен сказать, — вставил Макс, вальяжно откинувшись на спинку кресла, — вы оба были одинаково невыносимы. Просто по очереди. После вашего эпичного провала в Дорсете Ландо был чемпионом по нытью. А после Зандворта эстафету принял Оскар. Вы мне по гроб жизни обязаны бесплатным джином за то, что я не выдал вас обоих прессе или не пристрелил из жалости. Два пилота McLaren синхронно покраснели и отвели взгляды. Отрицать правоту Макса было бессмысленно. — Ладно, сегодня я проставляюсь, — проворчал Оскар, когда Арман принёс напитки. — Но знаешь, Макс, это место действительно стало для нас чем-то вроде... судьбоносного. Может, нам стоит попросить Армана провести здесь нашу свадебную церемонию? Сказал и тут же сделал огромный глоток, пытаясь спрятаться за стаканом. Эффект был мгновенным. Макс и Ландо одновременно выплюнули свой напиток обратно в бокалы. — Что?! — хором выдохнули они. — Ага? — вставила Лили, радостно дёрнув ножкой. — Что «что»? — переспросил Оскар, и только тут до него дошел смысл собственных слов. В пабе стало катастрофически жарко. Самый жаркий ноябрь в истории Монако, без сомнений. Оскар почувствовал, как воротник рубашки начинает давить. — Вы женитесь? — Макс медленно, с опаской поставил стакан на стол. — Нет! Нет! — замахал руками Оскар, чувствуя, как начинает заикаться. — Это была шутка! Просто глупая шутка на ходу! Чтобы было смешно! Мы не женимся! По крайней мере... не прямо сейчас! — «Не сейчас»? — шепотом переспросил Ландо. Он смотрел на Оскара такими огромными глазами, что в них можно было утонуть. В этом взгляде не было ужаса — там было какое-то ошеломлённое, робкое узнавание. Тем временем Лили залилась смехом, явно оценив уровень хаоса за столом. — Хотя бы подождите, пока Лили научится ходить, — подавил смешок Макс, приходя в себя. — Она будет отличной flower girl, будет кидаться лепестками в ваши серьёзные рожи. Все трое нервно рассмеялись и разговор, к счастью Оскара, свернул в русло обсуждения технических регламентов и маневров в Вегасе. Спустя полчаса Ландо поднялся, объявив, что ему нужно отлучиться в туалет. — Следи за базаром, — бросил ему вслед Макс, кивнув на Лили. — Заткнись, Макс, — беззлобно отозвался Ландо, напоследок скорчив рожицу Лили, отчего та снова запищала от восторга. Как только Ландо исчез за дверью, Макс мгновенно сменил тон. Он посмотрел на Оскара тем самым взглядом — тяжелым, проницательным, «рентгеновским» взглядом Ферстаппена, который не терпит фальши. — Итак, — начал он. — Что «итак»? — Ты выглядишь счастливым. Это пугает, Оскар. Я привык видеть тебя здесь в состоянии полураспада, когда ты едва не врос в этот стул от страданий. Оскар криво усмехнулся, вертя в руках стакан. — Мы счастливы. Да. Всё еще немного непривычно... но при этом кажется, что так и должно было быть всегда. Понимаешь? Макс кивнул. — Понимаю. Вы всегда были чересчур сентиментальными. Даже когда Ландо еще притворялся натуралом, а ты — бездушным роботом. Ну, по крайней мере, теперь вы хотя бы трахаетесь, это снимает часть напряжения в команде. Оскар чуть не выронил стакан. — Макс! Твоя дочь сидит в метре от нас! — Слушай, Пиастри, ей шесть месяцев. Она сейчас думает о том, как бы пожевать свои пальцы, а не о твоей интимной жизни. Уверяю тебя. Правда, малышка? — Макс нежно пощекотал Лили животик, и та залилась колокольчиком. — Видишь? Ей плевать. Оскар невольно залюбовался этой сценой. Грубый, резкий Макс превращался в кого-то совершенно иного рядом с дочерью. — Ты хороший отец, Макс. Правда. — Ну еще бы, она же моя копия, — фыркнул голландец в своей манере. — А ты? Тоже хочешь себе такого спиногрыза? — Когда-нибудь — да. Очень. — После свадьбы? — Макс вскинул бровь. — Господи, забудь ты про эту оговорку! Это был несчастный случай, — Оскар раздраженно взъерошил волосы. — Никаких ругательств при ребенке! — Макс явно наслаждался ролью морализатора. — Так что у вас? Вы официально «пара»? Объявили об этом друг другу? Оскар замялся, разглядывая пузырьки в стакане. — Ну... не совсем. Мы еще не... не оформляли это словами. Знаешь, гонки, аварии, титул на кону. Не до контрактов как-то. — О боже, — Макс закатил глаза и приложился к джину. — Но ты же в него влюблен? Это даже слепому видно. Ты на него смотришь так, будто он — единственный источник кислорода в этой комнате. Оскар почувствовал, как по шее разливается жар. Арман точно перекрутил отопление. — Да, — выдохнул он, наконец решаясь быть честным. — Я думал, что любил раньше... Ну, когда был подростком. Но сейчас я понимаю, что это была детская игра. С Ландо всё иначе. Я никогда не чувствовал ничего такой силы. Это... это пугает и восхищает одновременно. Он посмотрел на Лили, и в его памяти всплыла другая Лили. Девушка из его прошлого, к которой он испытывал нежность, но не эту всепожирающую страсть. Теперь он видел пропасть между «нравиться» и «принадлежать». — Я рад за тебя, приятель, — Макс сказал это на удивление серьезно, без тени издёвки. — А он знает? Ты ему это сказал? Оскар сглотнул ком в горле. — Думаю, он догадывается. — «Догадывается»? — Макс снова вскинул бровь. — Ты уверен? — Почти. — Но ты ему этого еще не сказал? Словами? Ртом? — Нет. Макс тяжело вздохнул, закрыв лицо рукой. — Лили, дорогая, посмотри на дядю Оскара. Если ты вырастешь такой же эмоционально зажатой и тугой на соображение, я самолично катапультируюсь из болида для того, чтобы выкинуть тебя из окна. Клянусь. Это невыносимо. Оскар начал отчаянно жестикулировать. — Я скажу! Макс, я правда скажу! Я уже сто раз собирался! Просто... нужен момент. Правильный момент! В этот момент дверь скрипнула, и Ландо вернулся к столу. Оскар мгновенно замолк, натянув на лицо маску невозмутимости. Макс последовал его примеру, только в его глазах всё еще плясали черти. — Что я пропустил? Почему вы оба выглядите так, будто только что закопали труп в саду? — спросил Ландо, усаживаясь и делая глоток своего напитка. — Ничего особенного, Ландо, — Макс посмотрел на Оскара в упор. — Оскар просто в очередной раз подтвердил статус клинического идиота. — А, ну значит, ничего нового, — легко улыбнулся Ландо, потянувшись под столом, чтобы на секунду сжать руку Оскара. Оскар лишь обречённо вздохнул, чувствуя, как тепло от пальцев Ландо мгновенно разлетается по всему телу.

***

7 декабря 2025 г. Гран-при Абу-Даби, 36-й круг В кокпите пахнет разогретым углеволокном и едким, солёным потом, который заливает глаза под шлемом. Оскар чувствует, как машина вибрирует под ним, словно израненное существо, требующее еще больше скорости, еще больше жертв. Голос Тома Сталларда в наушниках звучит слишком спокойно на фоне этого механического воя, почти стерильно. — Оскар, Макс спрашивает о Леклере, — произносит инженер. Пиастри стискивает пальцы на руле, ощущая, как онемели кончики. Его мозг — это калькулятор, работающий на пределе, перебирающий износ шин и доли секунд. Там, впереди, Ландо борется не просто за позицию — за воздух, за право дышать. Оскар чувствует это давление физически, тяжестью в грудной клетке. — Где он? — Оскар бросает взгляд в зеркала, ловя лишь марево раскаленного асфальта. — Всё ещё позади Ландо? — Да. Но он атакует очень жёстко. Внутри натягивается невидимая струна. Шарль на грани, он идет ва-банк. Если он пройдет, мир Ландо рухнет, а Оскар не может этого допустить. Он готов сжечь свои шины, свою гонку, саму свою карьеру, лишь бы стать щитом для человека, который стал для него чем-то гораздо большим, чем просто напарник. Оскар помнит, как вчера вечером Ландо коснулся его плеча — мимолетный жест, но от него до сих пор веяло теплом и тем самым едва уловимым ароматом цитруса, который всегда возвращал Оскара в состояние покоя. — Мне следует ехать быстрее? — вопрос вылетает прежде, чем он успевает его обдумать. — Нет. Придерживайтесь плана А. — Копия. «План А». Грёбаный алфавит McLaren, за которым скрывается либо триумф, либо коллективное самоубийство. — Мне нравятся загадки Макларена, а вам? — Жак Вильнёв в комментаторской кабине едва не подпрыгивает, его голос сочится ядовитым любопытством. Палмер нервно поправляет гарнитуру, вглядываясь в графику телеметрии. — Мне бы очень хотелось узнать, что подразумевает этот «План А». Мне до сих пор не ясно, продолжает ли Пиастри бороться за чемпионский титул или же он получил указание помочь Норрису завоевать титул. — Ситуация, безусловно, изменится, если Леклер обгонит Норриса, — перебивает Жак, смакуя каждое слово. — В этом случае главный вопрос будет заключаться в следующем: готов ли Оскар помочь Ландо выиграть эту гонку, или он позволит Ферстаппену завоевать свой пятый титул? — Ну... — Палмер замолкает, понимая, что в этой шахматной партии на скорости 300 км/ч логика давно вышла покурить. 30 ноября 2025 г. — Теперь тебе уже не победить. Ты же это понимаешь, правда? Этот голос Оскар узнает из тысячи. Хрипловатый, уверенный, с тем самым оттенком снисходительности, который может позволить себе только император. Макс догоняет Оскара прямо у входа в зону для прессы. Здесь душно, песок скрипит на зубах, а под комбинезоном Оскара — сплошная зона агонии. Он выжат. Он хочет только одного: доползти до отеля, скинуть эти доспехи и упасть лицом в подушку. Он не очень-то заинтересован в разговоре, особенно после такого начала, которое бьет под дых сильнее, чем перегрузки в поворотах. — С математической точки зрения ты не прав, — отвечает Оскар, медленно поворачиваясь к нему. Однако в его словах нет убеждённости. Он знает, что проиграл. Это знание — как осколок в ботинке: мешает идти, но ты к нему привыкаешь. — Если ты так говоришь, — соглашается Макс. Он замечает эту липкую, серую усталость в глазах Оскара. Австралиец тяжело вздыхает и оглядывается, мучительно проверяя, не торчат ли где-то микрофоны, убеждаясь, что они находятся вне зоны слышимости. — Я знаю. Я знаю, что больше не могу победить. Я пытался до самого конца. Прости, что подвёл тебя. Ссылка на их разговор в Барселоне очевидна и горька. Оскар не станет его наследником; это теперь ясно всем. Такова власть Макса Ферстаппена — она пожирает всё вокруг. — Это не твоя вина. Стратегия тебя подвела. О чём они вообще думали на пит-лейне? Почему ты не поменял шины во время выезда машины безопасности? Они тебя там и убили. Наступает секунда оглушительного молчания, затем в глазах голландца сгущаются тучи, и его ледяной взгляд темнеет. — Ты мог бы поехать в Абу-Даби, где у тебя был бы хотя бы шанс побороться. А теперь его нет. Оскар не может сдержать смеха. Это резкий, пронзительный звук. — Макс, я забочусь о тебе и обычно мне нравятся наши разговоры, но, пожалуйста, прояви милосердие и позволь мне вернуться в отель, не пиная меня, когда я уже мертв на земле. — Я говорю серьёзно, — Макс делает шаг ближе, почти вторгаясь в личное пространство Оскара. — Такое недопустимо, когда команда стремится соревноваться на самом высоком уровне. Посмотрите, что случилось с Ferrari. Управлять ракетой недостаточно, чтобы выигрывать чемпионаты — нужна ещё и стратегия. А в McLaren даже не знают, что такое стратегия. Мне удалось вас догнать, несмотря на то, что первую половину сезона у меня был какой-то чёртов трактор. Возможно, я даже выиграю в следующие выходные, если всё пойдёт по плану. Это неприемлемо, особенно с той машиной, которая была у вас в этом году. — Ты рассказываешь мне всё это не просто так? — спрашивает Оскар едва слышным шепотом. — Да, чтобы заставить тебя задуматься, чтобы посеять семя сомнения, — настаивает голландец. Макс теперь практически прижат к его уху, его близость подавляет, заставляя кожу покрываться мурашками. Оскар не видит его лица, но чувствует, что тот улыбается. Хищно. — Ландо никогда не уйдет. В этом смысле он похож на Шарля, с той разницей, что, по крайней мере, его преданность будет вознаграждена титулом чемпиона мира. Возможно, — добавляет он с усмешкой. — Ты не предан. Ты предан Ландо, но не McLaren. Не становись таким, как Леклер. Последние слова обжигают кожу. Оскар замирает, чувствуя дыхание Макса на своей щеке. — Просто знай, что я не буду гоняться вечно. Я уже выиграл все, что хотел. Мне скучно. Я хочу сделать еще много чего. Короткая, звенящая пауза. — Место в Red Bull может освободиться гораздо раньше, чем ты думаешь. Сердце Оскара замирает. Макс наконец отходит, когда кто-то из его команды пытается привлечь его внимание. — Надо бы над этим подумать, не так ли? — заключает голландец, подмигивая Оскару. Похоже, моим наследником станешь ты. Эти слова из Барселоны теперь бьют наотмашь. Оскар стоит один, вдыхая тяжелый ночной воздух, и вдруг вспоминает взгляд Ландо после гонки. В нем не было зависти или соперничества — только искренняя, щемящая нежность и невысказанное «я рядом». Любовь Ландо была для Оскара единственной константой в этом хаосе, чем-то настолько бережным и важным, что сама мысль о «плане Макса» казалась святотатством. Ландо любил его за то, кем он был, а не за то, какую машину он пилотировал. И Оскар, абсолютно, безнадежно влюбленный в ответ, понимал: этот выбор между славой и преданностью выжжет его дотла. 7 декабря 2025 г. Гран-при Абу-Даби, 58-й круг Сталлард: Оскар, Ландо... Пиастри: Что? Том? Сталлард: Ландо...

***

4 декабря 2025 г. — Оскар, ты уверен? Голос Андреа Стеллы звучит ровно, мягко, с той самой итальянской рассудительностью, которая обычно успокаивает, но сейчас кажется Оскару вязкой, как патока. Рядом с ним Зак Браун. Он молчит, и это молчание весит тонну. Зак навалился локтями на стол, спрятав лицо в ладонях, прикрыв рот так, словно боится выпустить наружу либо крик, либо ругательство. Прямо перед Заком, освещенная стерильными лампами кабинета, стоит фотография. Бахрейн, 2023 год. Оскар и Ландо. Андреа сделал этот снимок вечность назад, когда всё только начиналось. Оскар смотрит на неё и видит складки на бумаге — те самые заломы, которые появились когда он в ярости сжал её в мусорный шарик. Эти линии никогда не разгладятся до конца, как и шрамы на их репутации, как и те моменты боли, которые они с Ландо пережили, прежде чем наконец-то найти друг друга в этом хаосе. Но они не выбросили её. Теперь эта рамка кочует за Андреа по всему миру, занимая почетное место рядом с его семьей. Оскар, Ландо и Стелла. Их странная, изломанная, но настоящая гоночная семья. — Очевидно, что я выбыл из чемпионата. Мы все здесь взрослые люди, и справедливо это признать прямо сейчас, глядя друг другу в глаза, — Оскар говорит спокойно, но внутри у него всё вибрирует от сдерживаемого раздражения. — И крайне важно, чтобы McLaren также выиграл чемпионат пилотов в этом году. От этого зависит наша репутация. И ваша тоже. Андреа сжимает губы в тонкую линию. Оскар видит, как дёргается жилка на его шее. То, что он не произнес вслух, повисло в воздухе тяжелым смогом: Вы облажались с распределением ролей, и теперь я разгребаю это дерьмо за вас. Это была не просто констатация факта, это была колючая, ледяная критика каждого стратегического провала этого бесконечного сезона. Андреа, как истинный дипломат, делает глубокий вдох, явно считая до десяти, но Зак не из тех, кто привык ждать. Он поддается своему взрывному, американскому характеру, резко вскидывая голову. — Обычно стратегию определяют не гонщики, Оскар, — чеканит Зак. Он не убирает рук от лица, лишь чуть сдвигает их, обнажая жесткий, колючий взгляд. Напряжение в этих нескольких сантиметрах, разделяющих их зрачки, становится таким плотным, что его можно было бы резать хирургическим скальпелем. Оскар чувствует, как в нем закипает холодная, расчётливая ярость. — Зак, — Оскар делает паузу, смакуя имя босса. — У нас есть четырехкратный чемпион мира, который за несколько последних гонок сократил отставание от двух бесспорных лидеров сезона, при этом выступая на машине, которую мы сами называли чёртовым трактором. Простите, но у меня создалось стойкое впечатление, что вы его недооцениваете. А это смертельно опасно. Зак приподнимает бровь, и в этом жесте сквозит неприкрытый вызов. — Но он обогнал только тебя, Оскар. Не Ландо. Возможно, проблема вовсе не в нашей гениальной или не очень стратегии. Возможно, дело просто в твоём стиле вождения? В том, что ты где-то недожал? В маленькой комнате воцаряется ледяная тишина. Кажется, даже кондиционер перестал гудеть. Всё замирает, превращаясь в натюрморт: лица на столе, застывший Андреа, побледневший Зак. Андреа открывает рот, его ладони дёргаются, он хочет вмешаться, сгладить углы, спасти ситуацию, но Оскар бросает на него один-единственный взгляд. Острый, как бритва. Не лезь, это не твоя битва. Стелла медленно закрывает рот, признавая поражение. — Возможно, — Оскар отвечает так тихо, что звук кажется почти шелестом. — Могу признать, что во второй части сезона у меня было немало проблем. Мне еще многому предстоит научиться, я это прекрасно понимаю. Я же не робот, хотя вы, кажется, иногда об этом забываете. Оскар медленно сокращает расстояние, подаваясь вперёд. Он опирается локтями на полированную поверхность стола, зеркально повторяя позу Зака, и его взгляд впивается в босса с беспощадной прямотой. — В конце концов, я всего лишь второй водитель, верно? — он выплёвывает это слово, как яд. — Номер два. Тень. Помощник. Орел начал свой спуск. Теперь его не остановить. При этих словах Зак буквально физически принимает удар. Его веки приоткрываются чуть шире, обнажая редкую для него уязвимость. Это не страх, нет — это паника человека, который внезапно осознал, что больше не держит нож за рукоятку. Власть ускользает, и это делает его слабым. — У нас нет первого и второго пилота, Оскар, ты же знаешь, что мы всегда за равенство, мы… — Зак, пожалуйста, — Оскар прерывает его коротким, сухим смешком. Он качает головой, сжимая губы и смотрит прямо на Зака, отмечая, как тот нервно облизывает губы. — Мы хотим одного и того же, почему ты этого не видишь? Ты сам мне говорил некоторое время назад, что мы с тобой гораздо больше похожи, чем я думал. Так давай отбросим эту корпоративную чушь. Зак сдается. Он принимает эту провокацию, слегка наклоняя голову набок, словно присматриваясь к новому виду хищника. — И что же это за вещь, которую мы оба так страстно хотим? — спрашивает он с тенью иронии. Оскар выгибает бровь, и на его лице на мгновение мелькает выражение «ты серьезно?». Он бросает короткий взгляд на Андреа, который в этот момент выглядит так, будто мечтает о внезапном извержении вулкана прямо под своим креслом. Оскар делает мысленную пометку: Поговорить с Андреа позже. Успокоить. Сказать, что он всё еще лучший босс. Но сейчас — время Зака. — Разве это не очевидно? Мы хотим, чтобы McLaren вернулся к победам. Чтобы мы взяли и Кубок конструкторов и чемпионат пилотов. Впервые за двадцать семь лет, Зак. Один титул у нас в кармане, мы его буквально выгрызли. Нам не хватает второго. Взгляд Оскара становится колючим, пронзительным. — На данный момент у Ландо лучшие шансы выиграть чемпионат. Единственные шансы. Ты сам позаботился об этом в Катаре, когда фактически подрезал мне ноги своей стратегией. Снова тишина. Снова этот густой, липкий воздух, пропитанный невысказанными обидами. — Это была ошибка, черт возьми! Я беру на себя всю ответственность, блин! — Зак срывается на крик, и этот всплеск эмоций кажется почти облегчением. — Да, я знаю. И я это ценю, честно, — голос Оскара остается пугающе ровным. — Но это не меняет реальность на трассе. Я выбыл. Ландо — нет. Тот единственный человек, который может остановить Макса и не дать ему забрать пятый титул прямо сейчас — это Ландо. Не я. В кабинете повисает звенящая пауза. Зак молчит, Андреа смотрит в пространство. Оскар чувствует, как внутри него что-то встаёт на свои места. — Хорошо. Отлично. Раз мы договорились, давайте действовать. План А будет полностью работать на победу Ландо. Я готов стать его тенью, его щитом. Я готов, если потребуется, вцепиться в Макса мертвой хваткой и сдерживать его, пока у меня не лопнут шины, чтобы Ландо поднялся на этот чёртов пьедестал. Оскар резко встает. Стул едва слышно скребет по полу. — Если с Ландо что-то случится, если он сойдет или возникнет форс-мажор, мы перейдем к плану Б. — И это будет...? — Зак спрашивает это с явным раздражением, его терпение окончательно лопнуло. — Я, — Оскар ослепительно улыбается. Это дерзкая, белозубая улыбка человека, который точно знает свою цену, — Мы победим в это воскресенье. Чего бы это ни стоило. Какую бы цену нам ни пришлось заплатить. Если дело дойдет до меня, я принесу эту победу домой в Уокинг. В зубах. Он разворачивается на каблуках, направляясь к двери. Его движения точны и легки, как у хищника. Он уже чувствует вкус свободы. Почти у самой двери он останавливается. Есть еще кое-что. Самое важное. То, ради чего он на самом деле готов был сжечь всё дотла. — Ой, извините, еще кое-что, — Оскар поворачивается, и его лицо теперь сияет каким-то внутренним светом. Он смотрит на двух ошарашенных мужчин за столом. — Ситуация немного затянулась, я знаю, но я не изменил своего мнения по поводу каминг-аута. Думаю, сейчас — идеальный момент. Официально сообщаю вам: мы с Ландо состоим в отношениях. Друг с другом. Серьезно. Понятно? Оскар снова улыбается. Это самая спокойная, самая искренняя улыбка в его жизни. Он думает о Ландо. О том, как Ландо смеется, когда думает, что его никто не видит. О том, что Ландо пахнет домашним теплом, старыми видеоиграми и тем самым цитрусом, который стал для Оскара запахом спасения. Он любит Ландо за его уязвимость, за его дурацкие шутки, за то, как он бережно держит его за руку в темноте моторхоума, словно боится, что Оскар исчезнет. Это не просто влюбленность — это необходимость. Как кислород в баллоне на глубине. — Я позабочусь о том, чтобы Марк уладил все формальности с Дениз в ближайшие дни. Не хочу, чтобы у пиар-отдела случился инфаркт без подготовки. До скорого! Он выходит, и дверь за ним закрывается с тихим, весомым щелчком. Орел снова взлетел. Оскар чувствует, как прохладный воздух коридора касается его лица. Боже, как же прекрасно летать, когда тебе больше не нужно ничего скрывать. Как же чертовски прекрасно быть свободным и знать, что где-то там, в боксах, его ждет Ландо — его человек, его любовь, его План А, Б и вся остальная чертова азбука.

***

8 декабря 2024 г. — Ландо Норрис, чемпион мира. Как вам это звучит?.. Голос интервьюера доносится до Оскара словно сквозь плотный слой ваты. Он стоит в углу пресс-центра, прислонившись спиной к холодной, стерильной стене, и пытается унять дрожь в пальцах. Всё еще не верится. Гул в ушах не проходит — это смесь адреналина, шума трибун и того странного, тягучего ощущения в груди, которое он не может классифицировать. — Нет, McLaren — чемпион мира, — поправляет Ландо на экране. Его голос звучит непривычно хрипло, в нем проскальзывают нотки такого запредельного облегчения, что у Оскара перехватывает дыхание. — Да, но ты же тоже в этом участвуешь! — настаивает журналист. — В следующем году ты сможешь рассказать мне о другом, — коротко бросает Ландо. Оскар слушает это и внутри него что-то болезненно ворочается. Победа Ландо позволила McLaren впервые с 1998 года завоевать Кубок конструкторов. Оскара тогда ещё даже не было на свете. Как и Ландо. Это кажется какой-то исторической мистикой, нереальностью. Его собственная гонка сегодня была сущим кошмаром — борьба с машиной, которая не слушалась, бесконечная пыль и жара Абу-Даби, — но сейчас ему это совершенно, пугающе безразлично. Они победили. Вместе. Как команда, которую все списывали со счетов. Они только что сделали то, чего никто не мог достичь десятилетиями. И чем больше Оскар пытается заставить себя быть тем самым «ледяным Оскаром», спокойным и рациональным, тем сильнее ему хочется сорваться с места. Кричать, прыгать, бегать по паддоку, ввязаться в какую-то безумную вечеринку с литрами шампанского — хотя он обычно не пьет и сама эта мысль кажется ему дикой. Он вспоминает о Лили. О боже, Лили. Наверняка она уже видела всё это безумие. Она должна быть где-то здесь, в паддокк, вместе с его родителями и сестрами, которые, должно быть, сходят с ума от счастья. Но у него до сих пор не было времени даже написать им короткое «я в порядке». — Спасибо, Ландо! И еще раз поздравляю! Через несколько минут интервью заканчивается. Ландо отделяется от толпы репортёров и медленно, словно каждый шаг по бетонному полу дается ему с неимоверным трудом, подходит к Оскару. На его лице блуждает робкая, какая-то совсем беззащитная улыбка. Он выглядит выжатым до капли, его кудри слиплись от пота и шампанского, но в глазах горит такой свет, что Оскару становится трудно дышать. — Ландо! — кричит Оскар. Его собственный голос кажется ему чужим — слишком громким, слишком живым, совершенно нехарактерным для него. Ландо замирает, его взгляд фокусируется на Оскаре и улыбка становится чуть шире, теплее. — Думаю, я никогда не видел тебя таким взволнованным, Оскар, — произносит он и в его голосе слышится что-то такое, от чего у Пиастри по коже пробегают мурашки. — Мы победили! Мы чёрт возьми победили! — Оскар больше не может сдерживаться. Радость перехлестывает через край, смывая все его внутренние барьеры. Он делает то, к чему совершенно не привык, ломая свой привычный образ сдержанного профессионала: он быстро подбегает к Ландо и крепко, почти до хруста костей, обнимает его. Он чувствует запах Ландо — острый запах пота, шампанского и чего-то еще, глубокого и личного, что всегда возвращало Оскара в чувство в самые тяжелые моменты сезона. Это объятие удивляет всех вокруг, включая самого Оскара, но он просто вцепляется в плечи напарника. — Спасибо, Ландо, за всё. Люблю тебя, дружище! — выдыхает он, и слово «люблю» вылетает легко, прикрытое броней «дружеской поддержки», хотя внутри от него остается странный, колючий след. Внезапно он чувствует, как тело Ландо под его руками напрягается. Словно по нему пропустили электрический ток. — Я тоже тебя люблю, — отвечает Ландо и его голос звучит так, будто он пробивается сквозь невидимую преграду. Ландо обнимает его в ответ и его руки — горячие, дрожащие — сжимаются на спине Оскара. Затем он медленно, словно ища защиты, кладёт голову в изгиб между шеей и плечом австралийца и Оскар чувствует его горячее дыхание на своей коже. Ландо вздыхает — долго, тяжело, словно этот вздох копился в нем все долгие месяцы. Оскар не совсем понимает, что за этим стоит — горечь, усталость или страх, — и это заставляет его сердце биться быстрее. Оскар замирает. В этот момент он чувствует что-то... непонятное. Это не просто радость за друга и команду. Это какое-то липкое, жаркое чувство, которое заставляет его сердце биться в неровном, рваном ритме. Ему вдруг становится слишком жарко, а близость Ландо — его тепло, его дыхание на коже — кажется чем-то запретным и в то же время жизненно необходимым. — Эй, ты в порядке? Не говори, что ты устал, нам нужно праздновать, — говорит Оскар, пытаясь разрушить это странное оцепенение, которое пугает его своей силой. Он слегка отстраняется и трясет Ландо за плечи, стараясь вернуть себе контроль. — Давай, у нас впереди целая ночь! Мы обязаны это отметить! Ландо поднимает голову и смотрит ему прямо в глаза. И в этот миг Оскару кажется, что он падает. Взгляд Ландо внезапно становится настолько пристальным, настолько темным и глубоким, что ноги Оскара почти подкашиваются. В этом взгляде есть какая-то тайна, какая-то бездна, которую Оскар не может — или боится — расшифровать. Это длится всего пару секунд, но Оскару кажется, что прошла вечность. Он чувствует, как по спине пробегает холод. Что это было? Почему Ландо смотрит на него так, будто Оскар — это единственное, что имеет значение? Прежде чем Оскар успевает осмыслить увиденное, Ландо, кажется, делает над собой усилие и возвращается к своему обычному состоянию «веселого Норриса». Он моргает и таинственная глубина в его глазах исчезает, сменяясь привычным блеском. — Да-да, пойдем найдем Андреа, он тоже заслуживает объятий, — бросает он, и его голос снова звучит почти нормально. Почти. И так они и уходят, пробираясь сквозь толпу журналистов. Оскар идет рядом, чувствуя плечом тепло Ландо и внутри у него всё еще дрожит та самая непонятная струна. Он не знает, что это. Он не знает, почему его тянет к Ландо с такой силой, которая не имеет ничего общего с гоночным азартом. В следующем году один из них тоже станет чемпионом мира. Он в этом уверен. И к черту Макса Ферстаппена.

***

7 декабря 2025 г.   Гран-при Абу-Даби, 58-й круг   Пиастри: Что? Том? Сталлард: Ландо — чемпион мира!Третье место обеспечило ему титул. Опережает Макса на 2 очка. Пиастри: О боже. О боже. О боже

***

Оскар направляет свою машину к табличке с номером «2». Двигатель глохнет, оставляя после себя звенящую тишину внутри шлема, которая тут же взрывается внешним миром. Он аккуратно паркует её, отсоединяет руль — пальцы слегка дрожат и это бесит, — и выходит из тесной кабины. Вокруг царит абсолютный, первобытный хаос. Фейерверки расцветают в сумерках Абу-Даби, оглушительный рёв трибун сливается с воем сирен и вспышками сотен фотоаппаратов, которые бьют по глазам. Люди мечутся, бегут, кричат, смешиваясь в одно оранжево-красное пятно. Он снимает шлем. Прохладный вечерний воздух ударяет в лицо, смешиваясь с запахом жжёной резины. Неподалеку застыл «Ред Булл» Макса. Голландец уже без шлема, он стоит всего в нескольких метрах. В тот самый миг, когда их взгляды пересекаются — лед против льда, — Макс делает шаг. Оскар делает то же самое. Они встречаются на полпути, словно два гладиатора на арене, которая больше им не принадлежит. Сначала — просто дежурное рукопожатие, сухие ладони, жесткие пальцы. Но затем, одновременно, словно по команде, они поддаются этой странной, душащей волне нежности и крепко, до хруста в позвоночнике, обнимаются. — Ты хорошо сыграл, — шепчет Макс ему на самое ухо, и Оскар чувствует его тяжелое дыхание. Макс отстраняется и слегка похлопывает его по щеке. — Спасибо за этот сезон. Он был чертовски хорош. Оскар слегка приоткрывает рот, но слова застревают в горле. Он не знает, что сказать этому человеку, который только что потерял корону. Свет слепит, шум дезориентирует, эмоции обрушиваются на него лавиной — за сезон, за Ландо, за... влажные глаза Макса. Ферстаппен пытается скрыть это за привычной маской жесткости, но Оскар видит этот блеск. Видит поражение императора. — Макс? — шепчет Оскар. Он утешительно кладет руку ему на плечо, чувствуя под пальцами жёсткую ткань комбинезона. Он знает: через несколько секунд их облепят камеры, микрофоны вонзятся в пространство, репортеры уже начали охоту за первыми кадрами нового чемпиона. Макс качает головой, едва заметно шмыгая носом. — Со мной все в порядке. Это просто конец эпохи, Оскар. Вот и все. В конце концов, я до последнего верил, что действительно смогу это сделать. — Вот почему ты лучший, — Оскар снова притягивает его к себе, не заботясь о том, как это выглядит со стороны. — Потому что ты никогда не сдавался. Ни на секунду. Никто не смог бы сделать то, что сделал ты. Никто в этом чёртовом паддоке. Я люблю тебя. Макс замирает. Секунда статики. Затем он отвечает на объятия, его руки тяжело ложатся на спину Оскара. — Спасибо. Я тоже тебя люблю, — голос Макса звучит искренне, без тени привычного сарказма. Но уже через мгновение он отстраняется, и его лицо снова становится непроницаемым. — Но я думаю, ты не захочешь сегодня праздновать со мной. Иди к своему мужчине. Оскар уже готов был рассмеяться — нервно, облегченно, — если бы не очередной оглушительный рев трибун, который заставляет землю под ногами вибрировать. Они оборачиваются одновременно. Приехал Ландо. Он паркует машину, медленно выходит, но не спешит снимать шлем. Оскар точно знает, почему. Ландо там, внутри этого углепластикового кокона, плачет. Плачет навзрыд, как отчаявшийся человек, у которого только что исполнилась самая безумная мечта. Одна только мысль об этом заставляет Оскара улыбаться — нежно, до боли в скулах. Гордость, радость, триумф — десятки эмоций вгрызаются в его грудь со скоростью пули, выбивая воздух. Макс уходит, растворяясь в толпе, направляясь к своей семье. Оскар делает то же самое. Его мама, папа, сестры — они уже стоят в ожидании Оскара. Он подходит к ним и его моментально затягивает в водоворот группового объятия. В этот самый момент — именно в этот — его сердце кажется слишком большим для грудной клетки. Оно готово разорваться. — Мы гордимся тобой, Оскар, — мама вытирает слезы, размазывая тушь по щекам. — Мы так сильно тебя любим. — Я тоже вас люблю, — отвечает он, с трудом проталкивая комок в горле. Голос срывается. Когда объятия наконец размыкаются, он ловит на себе взгляд Хэтти. Его сестра смотрит на него странно — так, словно видит его насквозь. Оскар вопросительно вскидывает бровь. Она улыбается, и в этой улыбке слишком много понимания. — Почему ты еще не пошел поздравить Ландо? — спрашивает она, и Оскар слышит в её голосе тот самый скрытый смысл, от которого бросает в жар. После того, как он признался матери в своей ориентации, он позвонил отцу и сестрам. Он ждал осуждения, ждал тишины, но получил океан поддержки. Он не мог чувствовать себя счастливее. По крайней мере, до сегодняшнего вечера. — Я не уверен, как бы я отреагировал, увидев его прямо сейчас перед собой, — честно признается Оскар. Хэтти сжимает губы, делает шаг к нему и снова обнимает, нежно поглаживая по волосам, как в детстве. Сейчас единственное, чего хочет Оскар — это сорваться с места. Подбежать к своему парню, обвить руками его шею, вжаться в него так сильно, чтобы комбинезоны стали одной кожей. Посмотреть в эти глаза, прижаться лбом к его лбу и целовать до потери сознания. Сказать ему всё. Что он лучший. Что он заслужил этот кубок каждым своим вдохом. Он в него влюблён. Совершенно. Безмерно. Отчаянно. До тошноты. Однако он стоит на месте. Пока нельзя. Мир еще не готов. Влиятельные люди в боксах знают, но миллионы глаз перед экранами — еще нет. — Мне кажется, он тебя ищет, — шепчет мать, заглядывая ему через плечо. Оскар вырывается из рук сестры и оборачивается. Там, в паре десятков метров, Ландо — уже без шлема, растрепанный, с покрасневшими глазами — зажат между своими родителями. Он вертит головой, растерянно осматривая толпу и Оскар видит, как его взгляд мечется, словно он действительно потерял что-то жизненно важное. Оскар делает глубокий вдох. Лёгкие наполняются горячим воздухом. Он бросает последний взгляд на свою семью и направляется к нему. К своему напарнику. К своему человеку. С каждым шагом память подбрасывает кадры, как старая кинопленка. Их первая официальная встреча в Уокинге. Красная нить судьбы тогда натянулась до предела, заставляя их столкнуться лбами. Их первая настоящая встреча под пьедесталом в Австрии. Как он мог забыть этот взгляд? Ландо Норрис — тот самый Ландо! — пришел посмотреть на его триумф. Первые часы на заводе. Обсуждение стратегий, совместные тренировки, когда запах пота и адреналина становился общим. Первые уроки. Первые гонки. Та катастрофа в начале, когда всё валилось из рук. Момент, когда Андреа сделал ту фотографию. Оскару тогда нужно было время. Нужно было понять то, что сердце уже давно знало, но мозг отказывался принимать. Трудности. Машина, которая не хотела ехать. Кризисы, споры до хрипоты в моторхоумах. До любви была война. Так было проще защищаться. Испания, где между ними разверзлась пропасть. Монреальская буря — жестокая, агрессивная, которая едва не похоронила их обоих, но вместо этого швырнула их друг другу в объятия. Это было провидение. Оскар продолжает идти. Расстояние сокращается. Между ними всего несколько метров. Когда взгляд Ландо наконец натыкается на него, сердце Оскара просто перестает биться. Оно замирает, ожидая команды. Он помнит первый полет бабочки внутри — бесстрашной и дерзкой. Помнит момент, когда впервые нашел смелость не отступить. Он видит, как Карлос Сайнс подбегает к Ландо, обнимает его и в голове вспыхивает тот канадский взрыв, давший начало их новому миру. Более яркому. Тёплому. Другому. Он видит рассвет в Дорсете. Слабый свет будущего. Дорога, по которой он боялся идти один, потому что Оскар — мастер всё портить. Но он не сдался. Он помнит, как продолжал летать. Как бабочка в его груди превратилась в орла. Как он начал бороться за то, что заслуживал. Солнце. Смысл. Цель. Ландо совсем рядом. Карлос замечает приближение Оскара и отступает, бросая на них долгий, красноречивый взгляд. Оскар чувствует, как с его запястий спадают невидимые цепи. Он согнул прутья своей клетки. Пришло время бунтовать. Против кого? Да какая разница. Важно только то, что здесь, в финале этого безумного пути, стоит Ландо Норрис. Его судьба. Его слава. И слава смотрит прямо на него. Эти аквамариновые глаза, сейчас затуманенные слезами, пылают вызовом и желанием. Сколько раз они смотрели друг на друга за эти три года? Сколько боли Ландо пришлось спрятать за улыбками? Сколько слёз он пролил, отрицая эту любовь? Это другие слезы. Теплые. И Оскар даёт себе клятву: он никогда больше не позволит Ландо плакать от боли. Это его обещание самому себе. — Оскар, — шепчет Ландо. Родители отходят в сторону, давая им пространство. Камеры вокруг них множатся, вспышки становятся невыносимыми. Мир взрывается звуками, но для них двоих наступает абсолютная тишина. Они схлопываются друг в друге. Свет. Верхняя ступенька. Радость жжет внутренности, как чистый спирт. — Оскар, — повторяет Ландо, делая шаг вперёд. Оскар делает то же самое. Любовь — это сосуд. И сейчас она наполняет его до краев. Два напарника пожимают друг другу руки. Крепко. Решительно. Без лишних церемоний для публики. Ландо смотрит на Оскара снизу вверх. Оскар смотрит на Ландо и его взгляд тяжелеет. Затем Оскар делает рывок и притягивает его к себе. Толпа взрывается криком. Для всех — это просто объятия двух пилотов McLaren. Ничего больше. Ничего меньше. Но Оскар прижимается губами к самому уху Ландо, и его голос, приглушенный ревом трибун, вибрирует прямо в его душе. — Я люблю тебя. Прости, что не сказал этого раньше. Я влюблён в тебя по уши. Я никогда никого не любил так, как люблю тебя. Я люблю тебя, слышишь? Глаза Ландо расширяются. Оскар видит, как в них отражаются огни фейерверков. Ландо пытается чуть отстраниться, чтобы заглянуть ему в лицо, но Оскар держит его мертвой хваткой. Не отпустит. Никогда. — Я люблю тебя и хочу поцеловать тебя в губы прямо сейчас, — голос Оскара становится ниже, в нем звучит сталь и отчаяние. Он хочет, чтобы весь мир знал. Чтобы это перестало быть тайной, спрятанной по углам отелей. Он хочет кричать об этом, пока легкие не откажут. — Можно? Можно мне поцеловать тебя? Ландо замирает. Весь мир превращается в одну точку. Одна секунда. Две. Три. Время растягивается, как резина. Затем Ландо медленно, почти незаметно для камер, но совершенно ясно для Оскара, кивает. Ты больше не будешь секретом. Ни для кого в этой вселенной. Мир замирает. Их переполняет слава. Тяжелая, золотая, вечная. Будущее ждёт их. И оно принадлежит только им.