Любовь
3 февраля 2026 г., 19:58
21 сентября 2025 г.
В греческой мифологии Кносский лабиринт — это не просто запутанные коридоры, это символ человеческого отчаяния, связанный с историей безумной храбрости Тесея, афинского принца, и всепоглощающей любовью Ариадны, дочери царя Миноса.
Рассказывают, что Тесей добровольно отправился на Крит, замаскировавшись под одну из жертв, приносимых в дань, чтобы умилостивить Минотавра. Но в его груди билось сердце убийцы чудовищ — он шёл, чтобы прикончить зверя, заточенного Миносом в недрах лабиринта Дедала. Эта миссия, по всей вероятности, закончилась бы его бесславной гибелью во тьме, если бы не дочь царя. Ариадна, очарованная принцем с первого взгляда, передала ему спасение — простой клубок шерсти. Убив Минотавра, Тесей не остался гнить среди костей: он выбрался из темницы, шаг за шагом следуя по тонкой нити, которой отмечал свой путь. Он вернулся к свету, потому что его ждали.
Оскар не уверен, в какой момент он сам оказался в лабиринте.
Его память работает рывками, как зажёванная кинопленка. Он помнит, как садился в машину — холодный металл кокпита, привычный щелчок ремней. Помнит выезд из гаража, дрожь мотора под позвоночником и свою позицию на стартовой решетке под палящим солнцем Баку. Помнит прогревочный круг — прогрев шин, змейка по асфальту. Красный свет светофоров, бьющий в глаза.
А затем... Неудачный старт. Машины, обходящие его справа и слева, как хищные рыбы. Отчаянная, злая погоня за потерянными позициями, когда каждый нерв натянут до предела. И, наконец, последнее, что сохранил мозг: бетонная стена перед глазами, приближающаяся со скоростью, исключающей любые шансы.
Удар. А потом — ничего.
Абсолютная, оглушительная пустота. Это было похоже на его старый, повторяющийся сон, где тьма — густая, как деготь — поглощает его целиком. В том сне Оскар всегда остается один, часами блуждая в поисках выхода, пока не замечает два маленьких огонька вдалеке. Обычно, как только он добирается до них, он просыпается, и начинается новый день.
Но на этот раз света не было долго. Слишком долго. Только кромешная, вязкая тьма, лишенная звуков и запахов. Иногда до него доносились отдаленные голоса — приглушенные, искаженные, будто люди говорили с ним из другого измерения, через толщу воды. Оскар даже не был уверен, что эти звуки адресованы ему. Бесформенные шумы, бессмысленные слова... временами они пугали его, заставляя сжиматься в комок, а временами приносили странное, летаргическое успокоение.
Оскар стоял в этой пустоте. Вокруг — ни черта. Ни верха, ни низа, ни горизонта. Словно он внезапно очнулся в версии вселенной, где Большого взрыва никогда не случилось, где первородные частицы так и не столкнулись, чтобы породить его мир, его гонки, его Ландо.
Он пытался идти вперёд, забирал вправо, сворачивал влево — декорации не менялись. Тьма была бесконечной. И тогда Оскар решил действовать вопреки инстинкту гонщика, приказывающему бороться до конца. В чистом, диком ужасе он попытался просто закрыть глаза. Поддаться своей внутренней тьме, стать её частью, лишь бы не быть во власти этого чужого, холодного лабиринта, который грозил заточить его навсегда.
Он сел на «землю», хватая ртом пустоту, дыша глубоко и рвано. Наконец, он просто лег. Ледяная, нематериальная поверхность каким-то чудом поддерживала его тело. Он лежал с закрытыми глазами вечность или секунду — время здесь не имело веса.
Голоса постепенно стихли, затухли, оставив Оскара наедине с единственным живым звуком — медленным, тяжелым биением собственного сердца.
Тук-тук. Тук-тук.
Он решил довериться этому ритму. Всё еще лежа в забытьи, он поднял правую руку — тяжелую, словно налитую свинцом — и положил ладонь на грудь. Он прислушивался к себе не только ушами, но и каждой порой кожи.
И тогда это случилось.
На фальшивом горизонте, прямо за закрытыми веками, вспыхнули два маленьких драгоценных камня. Оскар вздрогнул, сердце пропустило удар. Значит, он не один. В его персональной тьме обитал кто-то еще.
Он решил встать. Было страшно до тошноты, но он заставил себя не открывать глаза — он боялся, что если увидит реальность, этот призрачный свет погаснет, оставив его в могиле.
Робкий шаг. Еще один. Еще. Он двигался к этим звездам, ориентируясь на тепло, которое начало исходить от них.
Чем ближе он подходил, тем отчётливее различал цвета. Это не были просто огни. Это были два драгоценных камня: странный, магический коктейль из зелени и синевы. Цвет морской воды у побережья, где старый дом встречается с новым. В этих глазах было обещание будущего — такого яркого, что Оскар понял: он не может, просто не имеет права от него отказаться. Он прибавил шагу, почти побежал, жаждя момента, когда наконец сможет коснуться этого сияния.
Когда они оказались прямо перед ним, Оскар всё еще держал веки плотно сжатыми, но аквамариновый свет ослеплял даже сквозь них. Он окутывал его, успокаивал, выжигая холод лабиринта. Этот свет шептал ему: Ты жив. Ты здесь.
Затем пришло новое ощущение. На руке — той самой, что всё еще лежала на груди, охраняя сердце.
Другая рука — теплая, живая, немного шершавая — крепко переплела их пальцы. Она сжала его ладонь так уверенно, что у Оскара перехватило дыхание. Эта рука медленно, но неумолимо начала поднимать его руку с груди, вытягивая его из бездны.
Тепло, разлившееся по венам в этот момент, было неописуемым. Это была материнская утроба, это были объятия лучшего друга, это был влажный, отчаянный поцелуй возлюбленного. Всё сразу. Интенсивность чувств была такой, что человеческое сердце не должно было это выдержать. Но сердце Оскара выдержало. Потому что это была его Нить.
Рука с нечеловеческой, яростной силой потянула его наверх. Она буквально вырывала его из тьмы, из этого проклятого лабиринта Дедала. И Оскар позволил это сделать. Он перестал бороться. Он сдался этому теплу.
В этот миг он открыл глаза.
Вместо уютного аквамарина его ударил по зрачкам холодный белый свет и стерильный серый потолок. Над ним склонились две фигуры, лица которых были скрыты медицинскими масками.
— Oyanır (он просыпается), — произнес кто-то со льдом в голосе.
Оскар не узнал языка, слова рассыпались в его голове, не желая складываться в смыслы.
— Оскар, ты меня слышишь? — голос стал мягче, настойчивее.
Оскар начал быстро, лихорадочно моргать, оглядывая комнату. Зеленые халаты, блеск инструментов, запах антисептика... Больница.
— Да... — вытолкнул он из себя.
Горло отозвалось невыносимым жжением, будто он глотал битое стекло.
Человек в маске кивнул, почти не меняясь в лице.
— Хорошо. Вы в госпитале Бона Деа в Баку. Вы попали в серьезную аварию на трассе, но, к счастью, ваше состояние стабильно. Сейчас мы вызовем врача, она объяснит детали.
У медбрата был тяжелый акцент, но Оскар ловил каждое слово, как спасательный круг. Он медленно, превозмогая боль в шее, кивнул. Он принимал это. Он был слишком истощён, чтобы задавать вопросы.
Но вместе с осознанием пришел страх.
Огромный, липкий страх, который заставил его сердце снова забиться быстрее. Руки... руки были замотаны плотными белыми бинтами. Голова пульсировала так, будто внутри взорвалась граната.
Медсестра, заметив, как расширились его зрачки и как он судорожно сжал край простыни, на мгновение задержалась у койки. Видимо, его отчаяние было слишком явным даже для привычного ко всему персонала.
— Здесь есть люди из вашей команды, — добавила она, смягчая тон. — Они будут очень рады узнать, что вы пришли в себя. И... там еще один парень. Тот, что приехал с вами. Ландо? — она запнулась на имени, явно не будучи фанаткой гонок и не понимая, какая драма разворачивается в этих коридорах.
— Да... Ландо, — повторил Оскар.
Стоило ему самому произнести это имя, как паника начала отступать. Имя ощущалось на языке как теплое молоко, как дом. Оно вытеснило холод лабиринта.
— Ландо здесь, — выдохнул он, и на его бледных губах появилось подобие улыбки. — Ландо здесь.
Медсестра кивнула и вышла из палаты, чтобы позвать доктора. Оскар остался один в тишине, глядя на свои забинтованные руки, и в голове его, как мантра, билось только одно: Он не ушел. Он вытащил меня из тьмы.
***
22 сентября 2025 г. Когда Оскар снова открывает глаза, комната тонет в густых сумерках. Но это уже не та пугающая, первородная тьма из его видений; это знакомая, земная ночь, пахнущая дождем и стерильностью. Слабый, дрожащий свет уличных фонарей просачивается сквозь жалюзи, рисуя на стенах длинные серые полосы. Это приносит покой. Голова больше не разрывается от пульсации — видимо, коктейль из обезболивающих наконец-то взял верх над последствиями удара. Ему требуется пара вдохов, чтобы собрать реальность воедино: он в больнице. Баку. Авария. Огонь. Врач до этого долго бубнил про «счастливый случай», про то, что карбоновый кокон шлема и многослойный Nomex костюма стали единственной преградой между ним и небытием. По сути, он жив просто потому, что техника оказалась прочнее плоти. В комнате он не один. Справа от кровати, на жёстком больничном стуле, сидит маленькая, сжавшаяся фигурка. Ландо свернулся калачиком в такой немыслимой, неудобной позе, что Оскар невольно задаётся вопросом: как вообще можно так спать? — Лан... — шепчет Оскар. Горло всё еще саднит, голос звучит как шелест наждака по металлу. — Ландо. Британец не шевелится. Его дыхание ровное, но тяжелое. Оскар вздыхает и, преодолевая сопротивление тугих бинтов, которые сковывают кисти, тянется к нему. Каждое движение отзывается тупой болью, но ему жизненно необходимо коснуться. Он слегка толкает Ландо в плечо, стараясь не напугать. И тут он замечает: Ландо спит, прижимая что-то к груди. Клочок бумаги. Или фотографию? Он держит её так, словно это последняя ценная вещь на охваченной пожаром планете. Ландо открывает глаза. Сначала медленно, мутно, а потом — рывком, будто его ударило током. Несколько секунд дезориентации, дикий взгляд по сторонам, и наконец он замирает, уставившись на Оскара. Смотрит так, словно перед ним не человек, а призрак, галлюцинация, порожденная недосыпом и горем. — Оск... — голос Ландо ломается. Он повторяет тише, почти одними губами: — Оск, о Боже, наконец-то, — выдыхает Ландо и плотина рушится. Эмоции, которые он, видимо, запихивал в себя часами, выплёскиваются наружу. — Как ты? Что болит? Как ты себя чувствуешь? — он подтаскивает стул так близко, что их колени соприкасаются. Оскар медленно опускает голову обратно на подушку, не сводя с него глаз. На его бледном лице проступает слабая, но настоящая улыбка. — Хорошо, Лан. Бывало и лучше, конечно. Например, когда я не пытался самовозгореться посреди Баку. Ландо издает короткий, хриплый смешок. Это не веселье — это звук выходящего под давлением пара. — Могу себе представить, — говорит он, пытаясь вернуть голосу подобие стабильности. — Ты меня до смерти напугал, придурок. Просто до чертовой смерти. Улыбка исчезает с лица Ландо, сменяясь чем-то темным, липким. Ужасом. Тревогой, которая никуда не ушла, а просто затаилась. — Уилл сказал мне по рации про красный флаг и я... я сразу понял. Он молчал, он не хотел говорить, что там с тобой и это было хуже всего. А потом в гараже я увидел трансляцию. Пламя. Оскар, там было столько огня... А потом тишина. Никто не говорил, жив ты или нет. Было несколько минут, когда я действительно думал, что всё. Что я тебя потерял. Голос Ландо дрожит, он сбивается, захлёбываясь собственными воспоминаниями. Оскар видит это — Ландо прожил эту аварию в тысячу раз острее, чем он сам, будучи без сознания. Если бы их поменяли местами, Оскар сейчас, наверное, разнёс бы эту палату от бессилия. — Лан... Лан, посмотри на меня, — Оскар медленно двигает рукой по матрасу, туда, где Ландо вцепился пальцами в край одеяла. Ландо медлит. Он словно боится прикоснуться к нему, боится, что Оскар рассыплется от малейшего контакта. Вид этих забинтованных рук приводит его в оцепенение. Оскару приходится брать инициативу на себя. — Дай мне свою руку. Ландо подчиняется. Колеблясь, он кладет свою ладонь в ладонь Оскара. Левой рукой он переплетает их пальцы, а правой всё еще судорожно сжимает ту самую фотографию. — Чувствуешь? — шепчет Оскар. — Немного побитая, да, но теплая. Я жив. Я здесь. Доктор сказал, что я чертовски везучий ублюдок. Ландо делает глубокий, судорожный вдох, закрывает глаза на мгновение и кивает. Оскар переводит взгляд на предмет в его руке. — Что это у тебя? В тусклом свете фонарей видно, как по лицу Ландо разливается густой румянец. Он откашливается, пытаясь изобразить равнодушие, которое уже давно не работает. — Это... это фотография. Я нашел её в твоей сумке, когда Марк попросил помочь с вещами. Оскар чувствует, как жар подступает к его собственным щекам. Он сразу понимает. — А-а. Бахрейн. Ландо кивает, смотря на снимок так, будто там зашифрован смысл жизни. — Да. Я даже забыл, что она существует. Ты хранил её всё это время? Прямо в сумке? Оскар сжимает его пальцы чуть крепче. — Похоже, моё сердце поняло всё намного раньше, чем мой тупой разум, Лан. Но как только он договаривает, комната начинает слегка плыть. Головокружение накатывает волной — побочный эффект лекарств и сотрясения. Хватка Оскара слабеет. Ландо реагирует мгновенно, подрываясь со стула. — Оск? Эй, ты чего? Что не так? — Всё нормально... — бормочет Оскар, прикрывая глаза. — Просто выключило на секунду. Я очень устал. Мне нужно... мне нужно еще поспать. — Да, конечно. Спи, отдыхай. Больше ничего не нужно, — Ландо не выпускает его руку. Он наклоняется и Оскар чувствует на своем лбу его теплое, почти невесомое дыхание, а затем — мягкое прикосновение губ. Поцелуй пахнет домом и облегчением. Ландо возвращается на стул и начинает осторожно, едва касаясь, гладить Оскара по волосам, перебирая каштановые пряди. — Спокойной ночи, Оск. Я никуда не уйду. Я здесь. Оскар засыпает почти мгновенно, но напоследок его губы сами собой шепчут то, что он видел в той бесконечной пустоте: — Я видел тебя во сне... Ты вытащил меня из лабиринта... Слова вязнут, становятся неразборчивыми. — Что? Оскар? — Ландо наклоняется ближе, но ответа нет. Оскар снова проваливается во тьму, но теперь эта тьма — надежное убежище. Он знает, что на берегу его ждет аквамарин. Спустя несколько часов, когда первые холодные лучи солнца начинают пробиваться сквозь жалюзи, Оскар снова просыпается. Ландо всё еще там. Он сидит в той же позе, но теперь в палате они не одни. У окна негромко переговариваются Марк Уэббер и Андреа Стелла. Ландо их не слышит — он опустил голову и ожесточенно теребит свои пальцы, обрывая заусенцы. Его классический жест высшей степени стресса. — Перестань портить ногти, — шепчет Оскар. Он пытается сесть, опираясь на локти. Голова гудит, но уже не взрывается от каждого движения. Он всё еще чувствует себя так, будто по нему проехал товарный поезд, но, по крайней мере, поезд уже уехал. Ландо вскидывает голову. Его лицо мгновенно преображается — широкая, сияющая улыбка освещает палату ярче солнца. — Доброе утро! — его голос вибрирует от восторга. Он тут же забывает про свои руки и тянется к Оскару, накрывая его ладонь своей. Нежно, уверенно, совершенно не заботясь о том, что в двух метрах стоят их босс и менеджер. Оскара на мгновение прошибает ток от этой смелости. Он смотрит на их переплетённые пальцы, потом — на Марка и Андреа. Те даже бровью не ведут. И тут до него доходит: скрываться больше нет смысла. То, как Ландо вёл себя, пока Оскар был в отключке, то, как он бросил гонку — это сказало миру больше, чем любой каминг-аут. Они провели годы в этом странном лимбе между ненавистью, соперничеством и любовью и вот — они здесь. В точке, где категории больше не важны. Оскар улыбается в ответ и проводит большим пальцем по тыльной стороне ладони Ландо. Они замирают так на вечность, глядя друг другу в глаза, пока Марк и Андреа не решают, что пора возвращать их на землю. Синхронное деликатное откашливание звучит почти комично. Ландо мгновенно вспыхивает до корней волос и чуть отодвигается, но руку не выпускает. — Как самочувствие, герой? — спрашивает Андреа, подходя ближе. В его взгляде — искренняя отеческая забота. — Намного лучше, чем вчера, — честно отвечает Оскар. Вчерашний день кажется ему дурным сном, из которого он вынес только тепло рук Ландо в ночной тишине. Марк кивает и направляется к выходу: — Пойду найду врача, она хотела осмотреть тебя сразу, как проснешься. Оскар переводит взгляд на Стеллу. — Что произошло вчера на самом деле? Ландо вмешивается раньше, чем Андреа успевает открыть рот: — Сначала осмотр, Оск. Потом всё остальное. Поговорим обо всём, обещаю. Он бросает на Андреа быстрый, многозначительный взгляд. Стелла понимающе кивает. Через минуту в палату входит врач — серьезная женщина лет пятидесяти с жестким акцентом. Десять минут осмотра, проверка зрачков, тесты на рефлексы и очередная порция обезболивающего. — Всё под контролем, Оскар, — говорит она на идеальном английском. — Сегодня еще одно КТ для очистки совести, но вчерашнее было чистым. Ожоги заживают отлично, инфекции нет. Скоро придет медсестра с кремом, повязки мы снимем. Еще одна ночь здесь — и завтра на выписку. Ландо выдыхает так громко, что это слышно во всем крыле больницы. Плечи его наконец опускаются. Когда врач уходит, Андреа кладет руку Оскару на плечо. — Ты нас напугал до седых волос, парень. Когда я увидел те кадры... Боже. Он замолкает, сглатывая комок. — Я просто рад, что ты здесь. Экипировка сделала свою работу. — Андреа, расскажи, — настаивает Оскар. — Я помню только, что старт был дерьмовым, а потом стена. Был пожар? Почему? Трое мужчин переглядываются. Повисает тяжелая пауза. Наконец Стелла берет слово: — Это было стечение обстоятельств. Паршивый старт, потеря прижимной силы в турбулентном потоке, занос. И утечка топлива — микроскопическая, мы её не видели на датчиках. Этого хватило. Удар был фронтальным, очень жестким, ты сразу отключился. Спасатели сработали идеально. Ты пробыл в огне всего пару секунд, костюм выдержал. Ландо сжимает руку Оскара так сильно, что бинты впиваются в кожу. Оскар терпит. — Есть видео? Покажи мне. — Нет, — отрезает Ландо. Его тон ледяной, не терпящий возражений. — Категорически нет. Оскар, я сказал — нет. Марк поддерживает: — Я согласен. Тебе не нужно видеть это сейчас. Поверь, это зрелище не для слабонервных. Оскар вздыхает, чувствуя, как его пытаются упаковать в вату, но решает не спорить. Он переключает внимание на цветы в вазе. — А где Зак? — Приезжал сразу после гонки, — отвечает Андреа. — Ты спал. Он принес эти астры, постоял пять минут и улетел в Уокинг. Там после твоей аварии и... кхм... событий на пит-лейне работы невпроворот. Он извинялся, что не остался, но кому-то нужно разруливать последствия. Андреа делает паузу и хитро подмигивает: — В любом случае, мы знали, что ты в надежных руках. Ландо и Оскар синхронно краснеют. Марк картинно закатывает глаза к потолку, мол, «избавьте меня от этих нежностей». И тут до Оскара долетает фраза про события на пит-лейне. — Подожди... Пато участвовал в гонке? — он хмурится. — Но моя машина была в хлам. Откуда взялась вторая? Ландо опускает взгляд. Его плечи напряжены. — Вторая машина была моей, Оск, — тихо говорит Ландо. Оскар медленно поворачивает голову к британцу. — Лан... Не говори мне, что ты... — А что бы ты сделал?! — Ландо взрывается, вскидывая голову. В его глазах — яростный, праведный огонь. — Я видел, как тебя, без сознания, грузят в гребаный вертолет! Твоя машина — кусок обгорелого железа! Никто не знал, выживешь ты или нет! Ты хочешь, чтобы я в этот момент натянул шлем и поехал круги нарезать ради очков в чемпионате? Что бы сделал любой из вас на моем месте?! Он обводит взглядом притихших Андреа и Марка. Те молчат. — Да, я знаю, что я натворил. Я знаю, что чемпионат теперь висит на волоске, что Макс дышит мне в задницу. Но я не идиот. Оскар, ты был мне нужен здесь. Моё место было в этой палате, а не в болиде. И если команда захочет меня уволить или оштрафовать на все мои деньги — пусть. Я бы сделал это снова. Миллион раз. Оскар смотрит на него и чувствует, как в груди что-то лопается. По всем канонам логики он должен быть в ярости — Ландо только что выкинул в помойку труд сотен людей ради него. Сейчас пресса, наверное, рвет его на части. Но вместо злости Оскара затапливает такая волна благодарности и любви, что становится трудно дышать. Ему хочется поцеловать его прямо сейчас, на глазах у всех. Сказать, что он прав. Что титулы — это просто блестящие железки, если в конце дня тебе некому позвонить. Что всё, за чем они гнались, меркнет перед этим простым человеческим: Я здесь. Это чувство... это бунт. Это свобода. Впервые Оскар чувствует, что он живет не по сценарию, не по регламенту FIA, а по зову сердца. — Никаких последствий не будет, Ландо, — строго, но тепло прерывает его Андреа. — Кроме тех, которые ты уже себе устроил. Ферстаппен теперь очень близко. По разным причинам, но таков расклад. Стелла вздыхает и улыбается Оскару. — Сейчас не время для гоночной политики. Важно, чтобы ты встал на ноги. Чтобы ты вернулся в кокпит, когда будешь готов. Если захочешь. — Конечно, хочу, — без тени сомнения отвечает Оскар. Марк хлопает в ладоши. — Наш парень. Ландо не улыбается. На его лице — то самое выражение, которое Оскар видит впервые: глубокая, осознанная преданность, перемешанная с тихим триумфом. Их руки остаются переплетёнными. И даже когда Андреа и Марк уходят обсуждать логистику, Ландо не выпускает его ладонь. — Знаешь, — шепчет Оскар, когда они остаются одни. — Ты — самый плохой профессионал в мире. Но самый лучший человек, которого я знаю. — Заткнись, Пиастри, — ворчит Ландо, но в его глазах стоят слезы. — Просто поправляйся скорее. Мне нужно кому-то проигрывать в квалификациях.***
23 сентября 2025 г. Когда Оскар начинает узнавать очертания улиц, ведущих к его дому, невидимый обруч, стягивавший грудную клетку последние двое суток, наконец поддается и лопается. Раньше, в моменты редкого досуга или меланхолии, он часто ловил себя на мысли, что Монте-Карло для него — лишь временный причал, золоченая клетка, которая никогда не станет настоящим домом. И всё же сейчас, глядя на то то, как солнечные блики пляшут на фасадах зданий, он чувствует, как внутри разливается почти болезненное спокойствие. Между белыми стенами больницы в Баку, бесконечными анализами и гулом частного самолета Оскар чувствовал себя застрявшим в центре яростного циклона. События неслись мимо, не давая времени на осознание. Теперь, когда такси плавно скользит по знакомым поворотам трассы, которая в обычное время служит обычными дорогами, он начинает по-настоящему впитывать правду: он выжил. Всё могло закончиться в ту секунду, когда бетонная стена возникла перед глазами. Он мог никогда больше не увидеть этот странный город — этот гибрид парка развлечений и казино, который он всегда немного недолюбливал за его избыточность. Но, черт возьми, как же он рад его видеть. Оскар даёт себе молчаливое, твёрдое обещание: он изучит эти улицы. Он выйдет за пределы четырех стен своей идеально обставленной квартиры. Он попытается пустить здесь корни. Австралия навсегда останется его колыбелью, той суровой и прекрасной землей, от которой он никогда не отречётся, но пришло время признать — его нынешняя жизнь, сотканая из скоростей, перегрузок и Ландо Норриса, больше не вписывается в старые рамки. Жизнь в подвешенном состоянии, когда ты одной ногой в прошлом, а другой в неопределённом будущем, поначалу кажется уютной, но на деле она — паразит. Она мешает завершить эволюцию. Оскар чувствует это каждой клеточкой: он уже не тот человек, что пять лет назад. И даже не тот, что сидел в кокпите три дня назад. Отрицать это — значит лгать самому себе. А Оскар Пиастри не любил ложь, особенно такую дешёвую. Ему невыносимо не хватает Ландо. Британец должен был быть в этом такси, сжимать его руку, ворчать на трафик или шутить дурацкие шутки, чтобы разрядить обстановку. Но реальность Формулы-1 сурова: Ландо пришлось вернуться в Уокинг вместе с Андреа. Последствия его демарша в Баку требовали немедленного личного присутствия — совет директоров явно не собирался ограничиваться простым выговором по Zoom. Вместо Ландо с Оскаром остался Марк, взяв на себя роль телохранителя, менеджера и старшего брата одновременно. — Всё в порядке? — внезапно спрашивает Марк. Его голос, глубокий и чуть хриплый, выдёргивает Оскара из паутины мыслей. Менеджер внимательно наблюдает за ним, сидя на заднем сиденье. Оскар коротко кивает, глядя на проплывающие мимо яхты в порту. — Да. Я просто... я искренне рад быть здесь. Правда. Это признание даётся ему легко, хотя в нем скрыто гораздо больше, чем просто радость от возвращения. Это признание победы жизни над смертью. Марк, кажется, считывает этот подтекст. Он на мгновение сжимает бедро Оскара — короткий, скупой на эмоции, но невероятно теплый жест поддержки. Затем Марк бросает быстрый, оценивающий взгляд на таксиста, проверяя, не греет ли тот уши. Водитель полностью поглощён своим телефоном и навигатором. Марк понижает голос до едва различимого гула, склоняясь ближе к Оскару. — Я знаю, мы уже вскользь касались этого в больнице, — начинает он, и в его тоне появляется непривычная мягкость. — Но за эти пару дней я прокрутил всё в голове и понял... Я так и не извинился перед тобой. За ту вспышку гнева по телефону. Помнишь? Оскар удивленно вскидывает брови. Резкий поворот разговора застаёт его врасплох — Марк Уэббер не из тех, кто любит посыпать голову пеплом. — Мне следовало сдержаться, — продолжает Марк, не давая ему вставить ни слова. — Я запаниковал. Телефон разрывался, все требовали объяснений, Хорнер лез со своими комментариями... это было похоже на идеальный шторм. Но это не оправдание. Я сорвался на тебе, когда тебе и так было хреново. Прости, Оскар. Рука Марка всё еще лежит на его ноге, и Оскар чувствует в этом жесте почти физическую тяжесть чужого раскаяния. Менеджер упорно смотрит в окно на мелькающие витрины, избегая прямого зрительного контакта — видимо, даже для него эта степень откровенности граничит с дискомфортом. Но Оскар смотрит на него в упор, и в его взгляде нет обиды. Только понимание. — Извинения приняты, Марк, — отвечает он, чувствуя, как в машине становится легче дышать. Ему и самому нужно было закрыть этот долг. — На самом деле, мне тоже есть за что извиняться. Прости, что я пропал в те часы. В моей голове бушевала такая буря, что я просто не мог найти кнопку «выключить». Растерянность, этот дикий страх за Ландо, который потом перерос в слепую ярость на весь мир... я не мог соображать здраво. Оскар вздыхает, глядя на свои перебинтованные руки, покоящиеся на коленях. — И за тот комментарий про 2013 год... Прости. Это был низкий удар. Я знал, куда бить и сделал это специально, потому что был зол. Я не должен был так поступать с тобой. Они уже обсуждали многое в Австрии, когда Оскару потребовалась поддержка Марка после Дорсета. Но тогда они стыдливо обошли тему его колкости в адрес Себастьяна Феттеля. Сейчас скрывать шрамы больше не имело смысла. Марк заметно напрягается, его челюсть на мгновение сжимается, но на губах всё же появляется тень горькой, понимающей улыбки. — Извинения приняты, — повторяет он слова протеже. — Хочешь знать, почему я тогда так взбесился на самом деле? Марк делает глубокий вдох, собираясь с силами. — Я искренне верил, что ты не до конца осознаешь, в какую игру вы ввязались с Ландо. Я думал, вы оба прёте напролом за один и тот же трофей, не понимая, что в конце пути, после клетчатого флага в Абу-Даби, выживет только один чемпион. Двойных корон не бывает, Оскар. История не знает таких примеров. Я боялся, что эта борьба сожрёт вас обоих изнутри, как когда-то сожрала нас. Он переводит дыхание, и его взгляд теплеет. — Но теперь, глядя на то, что устроил Норрис в Баку... и на то, как ты смотрел на него сегодня утром в палате... Я понял одну вещь. Вы оба прекрасно знаете правду. Вам просто на неё насрать. Оскар замирает, ошеломленный этой простотой. Марк продолжает улыбаться, и в этой улыбке сквозит какая-то светлая, щемящая ностальгия по временам, которые уже не вернуть. — И я не критикую вас. Наоборот. Я чертовски завидую вашей смелости. Тому, что вам хватает духа ставить человека выше титула. Возможно, моё поколение было слишком зацикленным на собственной исключительности. Если бы мы с Себом были хоть на йоту больше похожи на вас двоих... всё могло бы сложиться иначе. Оскар смотрит на своего менеджера с нескрываемым удивлением. Он никогда не видел Марка таким — без его привычной кевларовой брони профессионализма и австралийской прямолинейности. Перед ним сидел просто человек, который оглядывается на свою жизнь и видит там призраков. — Как ты думаешь... — Оскар медлит, подбирая слова. — Почему Феттель вёл себя именно так? Марк наконец поворачивается к нему. В его глазах нет слез, но в них застыла такая глубокая, пульсирующая эмоция, что Оскару становится почти неловко. — Потому что такие гонщики, как Себ, рождаются раз в столетие, Оскар. Это дар и проклятие одновременно. И знаешь что? Я смотрю на тебя и абсолютно уверен — передо мной стоит человек, который стал таким же феноменом для своего поколения. Они долго смотрят друг другу в глаза. В салоне такси повисает тишина, заряженная такой важностью, что каждое слово кажется лишним. Это было признание. Посвящение. Оскар сглатывает комок в горле. Он решается задать вопрос, который грыз его изнутри всё время, пока он лежал в больнице. Вопрос, от которого зависело, сможет ли он спать спокойно. — Ты... вы разочаруетесь во мне? Если я так и не выиграю этот титул? Марк не раздумывает ни секунды. Он резко, почти до боли сжимает его колено. — Нет, Оскар. Никогда. Слышишь? Нет такой параллельной реальности, в которой кто-либо — я, твоя семья или команда — мог бы в тебе разочароваться. Ты уже сделал больше, чем кто-либо ожидал. Всегда помни об этом, когда начнешь себя грызть. Оскар кивает, чувствуя, как внутри наконец-то воцаряется тишина. Поддержка Марка была тем самым фундаментом, которого ему не хватало. — И слушай, — добавляет Марк с привычной искрой в глазах. — Если не в этом году — значит, в следующем. Не в следующем — так через год. Это написано в твоём коде, Оскар. Это твоя судьба. И если ты позволишь мне остаться рядом, я сделаю всё, чтобы ты дотянулся до этого кубка. Машина плавно притормаживает у знакомого подъезда. Оскар делает глубокий, чистый вдох, чувствуя запах моря и дорогого парфюма Монако. Он благодарит водителя, его голос звучит твердо и уверенно. Он дома. По-настоящему дома.***
25 сентября 2025 г. — Оскар, еда готова! Садись за стол! Голос матери, звонкий и бесцеремонный, эхом разлетается по минималистичным залам квартиры, вырывая Оскара из вязкого забытья. Он и не заметил, как задремал на диване, убаюканный тишиной Монте-Карло. Голова всё еще немного тяжелая, мысли ворочаются медленно, как прогревочные шины. — Иду! — отзывается он, заставляя себя подняться. Тело ломит, напоминая о каждом сантиметре пройденной дистанции в Баку, но запах, струящийся из кухни, действует лучше любого адреналина. Еще не переступив порог, он чувствует этот аромат. Тяжелый, пряный, уютный до боли — запах Австралии, запах семейных воскресений в Мельбурне. И, что важнее всего для профессионального атлета, запах запредельного количества калорий, от которых его физиотерапевт Кай наверняка упал бы в обморок прямо на месте. Стол уставлен так, будто они празднуют Рождество: несколько видов сыров, вяленое мясо, свежий хлеб с хрустящей корочкой. Но в центре, окруженный ореолом пара, возвышается он — настоящий австралийский мясной пирог. Король стола. Николь, заканчивая расставлять тарелки, одаривает сына сияющей улыбкой. Оскар же замирает в дверях, прислонившись плечом к косяку, и пытается напустить на себя серьезный вид. — Мама, ты же понимаешь, что я не могу это есть? Если Кай узнает у него случится сердечный приступ. Или он просто уволится в знак протеста. Николь медленно поднимает взгляд от вилки, которую только что аккуратно положила на салфетку. Она смотрит на него так, будто он только что предложил сжечь национальный флаг Австралии. — Тебе нужна энергия, чтобы восстановить клетки, милый. Думаю, ты вполне можешь позволить себе кусок домашнего пирога, а не эту вашу спортивную кашу, похожую на клей. Ты хоть представляешь, чего мне стоило найти правильные специи в этом городе? Это был квест эпических масштабов. В её глазах — та самая смесь материнской заботы и немого упрека, перед которой Оскар Пиастри, будущий чемпион мира, пасует всегда. Он вздыхает, и это звучит как безоговорочная капитуляция. — Спасибо, мам. Правда. Но тебе не стоило так утруждаться, мы могли просто заказать пиццу или салат. Николь садится напротив, жестом призывая его к действию. — Чепуха! Зачем я прилетела через полмира, если не могу тебя побаловать? — Она снова улыбается, и Оскар чувствует, как в груди разливается привычное, немного неловкое тепло. Его мать материализовалась в Монако два дня назад, почти сразу после того, как они с Марком приземлились. Убедить её остаться дома было задачей невыполнимой. Для неё авария в Баку не была «просто сильным испугом» или «гоночным инцидентом». Она видела огонь. Она видела, как вертолет увозит её сына. И когда Марк сообщил, что не может остаться в Монте-Карло дольше нескольких часов, Николь просто поставила всех перед фактом. Оскар был рад. Честно. Но через пару часов он осознал: он недооценил масштаб материнской тревоги. Николь не просто приехала — она оккупировала пространство. Купленный ею билет в один конец был четким сигналом: она не уйдет, пока не убедится, что он не развалится на части. — Ну и как ты себя чувствуешь? — спрашивает она через пару минут, пока Оскар сосредоточенно разделывается с пирогом. Оскар замирает с вилкой в руке. Он медленно считает до десяти. Раз. Два. Три... Он не хочет срываться. Он знает, что она волнуется. Но этот вопрос за последние сутки он слышал чаще, чем собственное имя. — Всё точно так же, как час назад, мам. И два часа назад. И сегодня утром, когда ты заглянула ко мне в комнату в семь утра. Я заживаю. Я не хрустальный. Миссия «сохранить спокойствие» с треском провалена. Николь вскидывает руки, ладонями к нему — знак мирных переговоров. — Ладно, ладно! Кто-то сегодня встал не с той ноги. Капризный гонщик в режиме восстановления, — она добродушно ворчит и Оскар чувствует, как раздражение сменяется виной. Родители обладают этой магической способностью — доводить тебя до белого каления за секунду и тут же заставлять чувствовать себя последним гадом. Оскар возвращается к еде, надеясь на тишину, но благословенный вакуум длится недолго. — Давай сменим тему. Ты слышал что-нибудь от Лили? Господи Всевышний. Дай мне сил. Вилка со звоном ударяется о фарфор. Оскар даже не поднимает глаз, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. — Мама, пожалуйста... Но когда он всё-таки смотрит на неё и видит искреннее, незамутненное замешательство в её глазах, гнев гаснет. Она же не знает. Она не знает ничего о том аде, через который он прошел. О Ландо. О том, как он задыхался от собственной лжи месяцами. Для неё Лили — это милая девушка, с которой её сын был счастлив. — Прости, — выдыхает он, выдавливая улыбку. — Нет, я ничего от неё не слышал. Мы виделись месяц назад в Лондоне, я забирал вещи. Мы почти не говорили. Она... она выглядела нормально. Живет своей жизнью. Николь сочувственно кивает. — Жаль. Она написала мне после аварии. Очень волновалась, спрашивала, как ты. Я думала, может, она и тебе написала, но, видимо, побоялась навязываться. — О... — Оскар на мгновение замирает. Мысль о том, что Лили всё еще беспокоится о нем, отзывается тупой, тягучей грустью. — Спасибо, что сказала. Может, я напишу ей позже. Просто поблагодарю. — Это было бы хорошо, дорогой, — Николь просияла. — Знаешь, иногда старые чувства возвращаются, одно цепляется за другое... — Мама, остановись. — Всё-всё, молчу! Извини, — она смеется и напряжение окончательно выветривается из кухни. Они продолжают обед, перебрасываясь пустяками. Николь рассказывает о Мельбурне, о том, как отец опять спорил с соседом из-за забора, о сестрах. Они старательно обходят тему Формулы-1. Оскар благодарен ей за это: он не готов обсуждать турнирную таблицу, когда у него на руках еще не сошли следы от ожогов. Но когда дело доходит до десерта — лимонного тарта, который выглядит как произведение искусства — Николь снова включает режим «сплетницы». В её глазах зажигается тот самый озорной огонек, который Оскар всегда считал опасным. — Итак... раз уж с Лили всё окончательно закончено... Появились ли на горизонте новые претендентки? Или, может, поклонницы? Симпатичная инженер из McLaren? Какая-нибудь актриса? Модель? Обещаю, я буду могилой! Оскар закрывает лицо ладонями. — О Боже, мама, избавь меня от этого. Он слышит её приглушенный смех и сквозь пальцы сам невольно начинает улыбаться. И вдруг в голове что-то щёлкает. Вот он. Момент. Здесь только он и она. В тишине его кухни. Они всегда были близки, всегда говорили обо всем. Оскар планировал этот каминг-аут на неделю после Баку. Авария смешала карты, но, возможно, именно близость смерти сделала это решение окончательным. Он не хотел, чтобы его семья узнала правду из газет или от Марка. Он хотел, чтобы они услышали это от него. Лично. Без барьеров в виде телефонной связи. — Если ты действительно хочешь знать... — Оскар говорит это, не убирая рук от лица. Его голос звучит глухо. — Я встречаюсь кое с кем. В некотором роде. Вроде того. Сердце пускается в галоп. Он чувствует, как кровь приливает к щекам, делая их огненно-красными. Мосты сожжены. Николь, которая уже собиралась встать и убрать посуду, замирает. Она разворачивается с грацией хищника, почуявшего добычу, и буквально падает обратно на стул. — Что?! Кто?! Как зовут? Она знаменитая? Ох, надеюсь, нет, тебе только папарацци сейчас не хватало для полного счастья... — она осекается, видя, что Оскар всё еще прячет лицо. — Милый, я шучу! Я правда счастлива. Расскажи мне, я не буду лезть не в своё дело, честно! Сейчас или никогда. — Да. Этот человек знаменит. И... ты его знаешь. Очень хорошо знаешь. Крик Николь, кажется, выбивает стекла в соседнем здании. — Я её знаю?! Она из Мельбурна? Но ты не был дома вечность! Оскар, не томи! Оскар медленно качает головой. — Нет. Этот... этот человек работает в McLaren. В кухне повисает тишина. Такая густая, что её можно резать ножом. Николь замолкает. Оскар слышит, как она судорожно вдыхает воздух. Этот человек... — шепот матери звучит странно. Проходит вечность, прежде чем она снова подает голос: — Оскар, дорогой... пожалуйста, убери руки от лица. Посмотри на меня. Оскар подчиняется. Медленно, дюйм за дюймом, он открывает лицо и кладет руки на стол. Они слегка дрожат, и он сцепляет пальцы в замок, чтобы скрыть это. Он смотрит на свои ногти, боясь поднять взгляд. — Оскар. Посмотри на меня. Он заставляет себя поднять голову. Десять секунд тишины, в которой слышно только тиканье часов в гостиной. — Милый... ты говоришь о Ландо? Оскар сжимает губы так сильно, что они белеют. Его голова медленно опускается, а затем поднимается в одном коротком кивке. Да. Глаза Николь расширяются, рот приоткрывается в немом «о». Она выглядит так, будто её только что ударили мешком с песком. — О, Оскар... — шепчет она. — Можно тебя обнять? — Да... конечно. В следующую секунду Оскар уже не сидит ровно. Николь буквально сносит его своим объятием. Она прижимает его к себе с такой силой, будто боится, что он сейчас исчезнет. И тут плотина рушится. Оскар, который всегда гордился своим самообладанием, своей «ледяной» выдержкой, начинает рыдать. Громко, со всхлипами, как маленький мальчик. Он прячет лицо у неё на груди и всё напряжение последних месяцев, вся ложь, весь страх Баку, всё это выходит вместе со слезами. Ноги становятся ватными, он боится, что если встанет — просто рухнет. — Дорогой, всё хорошо. Всё в порядке, — Николь гладит его по волосам, её голос дрожит, но она держится. Она просто укачивает его, пока он не выплакивает всё до последней капли. Проходит несколько минут. Оскар наконец отстраняется, судорожно вдыхая воздух и вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Прости. Я думал... я думал, будет проще это сказать. Николь нежно касается его щеки, стирая дорожку от слез. — Оскар, надеюсь, мы никогда не давали тебе повода думать, что ты не можешь нам открыться. Если ты молчал из-за страха перед нашей реакцией — значит, это я должна просить прощения. — Нет, мам, нет! Дело не в вас. Это просто... это очень ново. Мне самому нужно было время, чтобы это принять. Но... Боже, как же легко стало, когда я это произнёс. Они перебираются на диван в гостиную, поближе к окну, из которого видно море. Николь берет его за руку. — Могу я задать пару вопросов? Если тебе не больно об этом говорить. Оскар кивает. Теперь ему не страшно. — Это из-за него вы расстались с Лили? Потому что тебе нравятся... парни? — Парни мне нравятся, но и девушки тоже. Я бисексуал, — Оскар произносит это слово четко, пробуя его на вкус. — С Лили мы расстались, потому что любовь ушла. Я поступил с ней некрасиво, я знаю. Но Ландо... это другое. — Ты всегда знал? — Нет. Всего пару месяцев назад понял. Всё навалилось сразу, я чувствовал себя потерянным. Прости, что не звонил, я просто не знал, что тебе сказать. Николь сжимает его ладонь. — Глупый. Тебе не за что извиняться. Я так рада за тебя. И за Ландо. Она вдруг хитро прищуривается. — Честно говоря, в воскресенье мы с папой места себе не находили. Но когда увидели, что Ландо отказался от гонки... Мы подумали: «Ого, какая крепкая дружба!». Теперь-то пазл сложился. Оскар снова краснеет до корней волос. — Да, насчет этого... — он вздыхает. — Мы не совсем... «вместе». Всё сложно, мам. Ты же понимаешь. Команда, чемпионат, пресса... Николь вскидывает бровь. — В смысле — не вместе? Ты же сказал, что встречаешься с кем-то! Он что, плохо с тобой обращается? Мне нужно позвонить его матери и устроить скандал? Оскар в ужасе расширяет глаза. — Мама, нет! Никаких скандалов! Она заливается смехом. — Шучу я, шучу! Я понимаю, как это непросто. Но я рядом, слышишь? Если тебе нужно будет выговориться — звони в любое время. Хоть посреди ночи по австралийскому времени. — Спасибо. Команда вроде как в курсе. И Марк, кажется, уже всё понял... В этот момент телефон на столике начинает вибрировать, нарушая интимность момента. Оскар бросает взгляд на экран. Lando Norris. Сердце пропускает удар. Николь, заметив имя, снова расплывается в довольной улыбке. — Тебе определенно стоит ответить. — Да... извини, я сейчас. Когда он выходит на балкон, до него долетает веселое мамино: Не торопись, Оскар! Говори хоть до утра! Оскар нажимает кнопку вызова. — Ландо. — Привет, Оск, — голос в трубке звучит так, будто Ландо улыбается во все тридцать два зуба. Этот звук мгновенно согревает Оскара изнутри, прогоняя остатки боли. — Как ты? — Хорошо. Я... я в порядке. Правда. — Оскар чувствует, как слова путаются. Возбуждение после разговора с матерью еще не улеглось. — Оск? Точно всё окей? Ты звучишь так, будто только что пробежал марафон. Ты не один? — В голосе Ландо мгновенно просыпается эта щемящая, собственническая тревога. Оскар качает головой, забывая, что Ландо его не видит. — Да, Лан, я слышу. Всё отлично. Я просто... я только что признался маме. Сказал ей, что я бисексуал. И про нас... ну, намекнул. В трубке воцаряется тишина. Оскар слышит быстрые шаги, хлопок двери — Ландо явно уходит в какой-то тихий угол базы в Уокинге. — Что?! Серьезно? Подожди, я сел. Рассказывай! Как Николь? Она меня теперь ненавидит? — Ландо звучит так, будто он сам только что совершил каминг-аут. Оскар улыбается, прислоняясь лбом к прохладному стеклу. То, как Ландо вовлекается в его жизнь, делает всё реальностью. — Всё прошло идеально. Она обняла меня. Я... я поревел немного, но сейчас мне так хорошо. Я чувствую себя... свободным, Лан. — Оск... я так чертовски горжусь тобой, — голос Ландо теплеет, становится густым, почти осязаемым. — Наслаждайся этим моментом. Я помню, когда сказал своим... то чувство, когда тебя принимают — оно лучше любой победы на Гран-при. Ну, почти любой. — Он делает паузу. — День, когда я встретил тебя, всё еще в моем топ-1. Оскар чувствует, как лицо снова пылает. — Ты неисправим. Он делает глубокий вдох. После признания матери он чувствует себя всемогущим. — Лан... я скучаю по тебе. Слова срываются с губ прежде, чем он успевает их обдумать. Это не похоть, не адреналин после гонки. Это чистая, голая уязвимость. Потребность чувствовать его рядом. Просто дышать в одном ритме. — Я тоже скучаю по тебе, Оск. Невероятно сильно. Жду не дождусь, когда снова тебя увижу. Они оба негромко смеются. Два взрослых парня, два лучших пилота планеты, ведут себя как влюбленные подростки и это — самое правильное, что случалось с Оскаром за всю жизнь. Ни к Лили, ни к кому-либо другому он не чувствовал этой пронзительной, искренней тяги. — Как там на базе? — спрашивает Оскар, пытаясь вернуться к реальности. — Напряжённо, — вздыхает Ландо. — На меня косятся больше, чем на тебя. Зак рвёт и мечет, но мне плевать. Я сделал то, что должен был. Если я проиграю титул — пусть. Если Максу придется прислать мне корзину фруктов за его пятое чемпионство — я выберу самые дорогие ананасы. Оскар улыбается, хотя в груди кольнуло чувство вины. — Слушай, — голос Ландо становится тише, неувереннее. — Я думаю... я смогу вырваться в Монако на выходные. Я знаю, тебе нужен покой и мы обычно не видимся в перерывах, но я... я очень хочу... Он замолкает, подбирая слова. Оскар закрывает глаза. Он знает каждую интонацию этого голоса. — Ландо. Всё изменилось. Старые правила больше не работают. Если ты хочешь приехать — приезжай. Я буду ждать. Просто предупреди заранее. Оскар почти слышит, как Ландо выдыхает на другом конце провода. — Ладно. Отлично. Я напишу. А сейчас мне пора, Дениз пасет меня как цербер. — Удачи там. Созвонимся. — Оскар, я... — Ландо снова запинается. Сердце Оскара замирает на вдохе. — Я был рад с тобой поговорить. До скорого! Пока! Гудки. Оскар опускает телефон, глядя на огни порта. — Пока, — шепчет он в пустоту балкона.***
27 сентября 2025 г. Оскар Пиастри не привык к посетителям. Монте-Карло для большинства — это сверкающая витрина, но для него это была крепость, и лишь единицы знали координаты его личного убежища. Тишина квартиры стала его лучшим лекарством, поэтому, когда в субботу днем в дверь настойчиво позвонили, он замер. Первая мысль — курьер. Вторая — Марк забыл ключи. Но когда он открыл дверь, реальность дала ему под дых сильнее, чем стена в Баку. На пороге стоял Ландо. С растрёпанными после перелета волосами, шальной улыбкой и огромной дорожной сумкой, которая так тяжело давила на его плечо, что он стоял чуть перекосившись. — Эй, Оск. Сюрприз! — Ландо просиял так, будто только что выиграл титул, не слезая с дивана. — Лан... Ландо? — Оскар застрял где-то между комой и истерикой. — Что ты... какого черта ты тут делаешь? Ты же должен быть в Уокинге, заперт в подвале McLaren на допросе у Зака! Ландо ухмыльнулся, проскальзывая в прихожую с грацией кота, который стащил самый жирный кусок сметаны. — Сбежал утром. Первым же рейсом. Я же говорил, что, может быть, заскочу на выходные, разве нет? Оскар кивнул, его мозг лихорадочно обрабатывал информацию. Радость начала бороться с паникой. — Да, но ты обещал предупредить! Заранее! — прошипел он, отчаянно надеясь, что Ландо поймет его безмолвный сигнал «уноси ноги». Ландо нахмурился, его энтузиазм слегка приутих под этим странным напором. — Ну, я хотел как лучше... Сюрприз, все дела... — Оскар, дорогой! Кто там пришел? У нас гости? — звонкий, подозрительно бодрый голос донесся из кухни. В ту же секунду Ландо Норрис, бесстрашный гонщик Формулы-1, стал бледнее медицинских бинтов на руках Оскара. Кажется, если бы на него сейчас вылили ведро белой краски, никто бы не заметил разницы. — Это... это твоя...? — одними губами прошептал Ландо, его глаза округлились до размеров гоночных дисков. — Да, моя... Эй, мам, всё окей! — выпалил Оскар, но было поздно. Николь Пиастри появилась в дверном проёме кухни с полотенцем в руках и тем самым выражением лица, которое бывает у кошек, обнаруживших незапертый аквариум. Её взгляд впился в Ландо с таким искристым, первобытным материнским любопытством, что воздух в прихожей загустел. — Ландо! Какой... фееричный сюрприз, — пропела она, и в её голосе было столько скрытого смысла, что им можно было бы заправить болид. Она подошла ближе и Ландо, действуя на автопилоте, неловко обнял её. — Николь... здравствуйте. Простите, я... я не хотел мешать. Я думал, вы уже... — он бросил на Оскара взгляд, полный неприкрытой мольбы о спасении. Его щеки начали стремительно менять цвет с мертвенно-бледного на пунцовый. Справедливости ради, Оскар в начале недели действительно сказал Ландо, что мать скоро улетает. План был прост и гениален: дождаться звонка Ландо, спровадить Николь в аэропорт, убедив её, что «сын в полном порядке и нянька ему не нужна» и насладиться одиночеством вдвоем. Но Ландо Норрис и «планирование» жили на разных полюсах. Его визит разнёс этот хрупкий карточный домик в щепки. Оскар откашлялся, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией, хотя его собственные уши уже пылали. — Нет, мам, он совсем не мешает. Ландо, ты... ты голоден? Ты ел? Ландо замотал головой так активно, что едва не уронил сумку. — Да, я перекусил в аэропорту. Каким-то стрёмным сэндвичем. Спасибо. Очень вкусно. То есть... я не голоден. Повисла тишина. Такая тяжелая и холодная, что в ней можно было бы хранить шампанское. Ландо замер в дверях, не решаясь даже сумку поставить, будто он был незаконным иммигрантом, пойманным на границе. Николь закатила глаза, едва сдерживая торжествующую усмешку. — Проходи, Ландо. Не стой в дверях, как виноватый щенок. Чувствуй себя как дома. Хотя, — она сделала паузу, эффектно подмигнув сразу обоим парням, — наверное, мне не стоит так говорить, ведь это дом моего сына. Но я уверена, Оскар будет только рад, если ты... расположишься. — Мама, пожалуйста, — простонал Оскар, чувствуя, как внутри него умирает последний кусочек достоинства. — О-о, спасибо, да, я тогда... поставлю сумку. Она тяжелая. Очень, — затараторил Ландо, хватаясь за предлог, чтобы хоть что-то сделать. Как только Николь снова исчезла на кухне, между парнями развернулся безмолвный диалог — тот самый, который доступен только людям, которые слишком долго скрывали что-то важное. Я думал, она уже в Австралии! — кричали выпученные глаза Ландо. — Я говорил тебе: ПРЕДУПРЕЖДАЙ! — отвечал яростный прищур Оскара. — Господи, Оск, она на меня так смотрит, будто уже выбирает шторы в наш собственный дом! — Я приложу тебя этой сумкой, клянусь. — Оскар, дорогой, я, пожалуй, пойду пошоплюсь, — голос матери снова прервал их пантомиму. Они замерли в нелепых позах, как дети в игре «Замри», когда Николь вышла из кухни, уже накидывая куртку. — Хорошо, мам. Отличная идея. Иди. Надолго. — Я вернусь чуть позже, заберу свои чемоданы и переночую в отеле, — буднично сообщила она, поправляя воротник. — Нашла отличный рейс на Мельбурн завтра утром. Так что завтра позавтракаем вместе, попрощаемся... втроем. Оскар почувствовал, как его лицо превращается в один сплошной ожог. — В отель? Зачем? У меня же есть гостевая комната! Ландо, решив проявить вежливость (совершенно лишнюю в данной ситуации), влез: — Николь, правда, в этом нет нужды. Если я мешаю, я могу уйти домой.... Оскар бросил на него взгляд Заткнись, ты делаешь только хуже. Одна его половина хотела вышвырнуть Ландо за дверь от смущения, другая — намертво приклеить его к полу, чтобы он никуда не делся. Николь усмехнулась, одарив Ландо таким взглядом, каким смотрят на очень милого, но туповатого золотистого ретривера. — О, дорогой, я прекрасно знаю, что это не обязательно. Но после целой недели работы нянькой у этого ворчливого пациента, я заслужила немного личного времени в городе. Мамам тоже нужно развлекаться, понимаешь? К тому же... — она сделала многозначительную паузу, открывая входную дверь, — я не хочу слушать, как вы всю ночь обсуждаете «настройки болида». — НЯНЬКОЙ?! — возмущенно фыркнул Оскар. Лицо Ландо тем временем приобрело такой оттенок баклажана, который, казалось, технически невозможен для человека с британской бледностью. — Ведите себя хорошо! — бросила Николь и вышла, закрыв дверь с подозрительно веселым стуком. В квартире стало оглушительно тихо. — Что, черт возьми, сейчас произошло? — выдавил Ландо, все еще не веря в свое спасение. Оскар сверлил его взглядом, в котором смешались гнев и нежность. — Я никогда тебя так сильно не ненавидел, Норрис. Даже когда ты обгонял меня в Спа. Клянусь Богом. — Эй! — Ландо обиженно вскрикнул и с грохотом бросил сумку на пол. — Откуда я мог знать, что она всё еще тут? Ты сказал — «несколько дней»! В моей системе координат это было «вчера»! Ты не умеешь давать четкие инструкции! — А я просил тебя ПРЕДУПРЕДИТЬ! — Оскар сделал шаг к нему, его голос сорвался на рык. — Я ненавижу сюрпризы, Ландо! Они меня бесят. Они лишают меня контроля. Я выглядел как идиот перед собственной матерью! Ландо посмотрел на него так, будто у Оскара выросла вторая голова. — Ты больной. В этом же и смысл! Сюрпризы — это когда ты не контролируешь ситуацию! Это весело! Они стояли в паре сантиметров друг от друга, тяжело дыша, готовые вот-вот сорваться на крик. И вдруг Оскар не выдержал. Короткий смешок вырвался из него, а за ним последовал настоящий, до колик, хохот. Ландо подхватил мгновенно. Это был не просто смех над ситуацией — это была огромная, смывающая всё напряжение последних дней волна эндорфинов. Они наконец-то были вместе. Не в больнице, не под прицелом камер, а здесь. — Ладно... ладно, — выдохнул Ландо, вытирая выступившие слезы. — Можно начать сначала? Пожалуйста? Оскар кивнул, кусая губы, чтобы снова не заржать. Ландо вдруг затих. Его лицо снова стало серьезным, и он опять начал краснеть — на этот раз не от мамы Оскара, а от чего-то гораздо более глубокого. — Можно тебя поцеловать? — спросил он тихо, с той самой детской надеждой в голосе, которая всегда выбивала Оскара из колеи. В животе Оскара словно взорвался фейерверк. Те самые бабочки, о которых пишут в дурацких романах, наконец-то перестали кусаться и начали просто радостно порхать. — Да, Лан. Тебе — можно. Ландо сократил расстояние мгновенно. Его губы коснулись губ Оскара — нежно, трепетно, почти осторожно. В этом поцелуе не было той яростной страсти, с которой они целовались раньше. Это было другое. Это было обещание. Они отстранились лишь на сантиметр, соприкасаясь лбами. Оба улыбались как последние кретины. Затем Ландо зарылся носом в изгиб шеи Оскара, щекоча его челюсть своими кудрями. — Я скучал, — прошептал он прямо в кожу. — Капец как скучал, Оск. Оскар закрыл глаза, вдыхая его запах — смесь дорогого парфюма, аэропортного кофе и чего-то чисто «ландовского». — Я тоже по тебе скучал. Когда они наконец разошлись, между ними снова возникла та самая тонкая завеса неловкости — ведь теперь всё было иначе. Непонятно. Официально? Полуофициально? Никто из них не знал правил этой новой игры. Оскар кивнул на брошенную сумку. — Хочешь... заехать к себе? Оставить вещи? — он спросил это, заранее боясь, что Ландо скажет «да». Ландо замялся, усиленно разглядывая свои кроссовки. — Ну... я вообще-то думал... если ты не против... остаться здесь на несколько дней? Чтобы... ну... помогать тебе. Вдруг тебе трудно стакан воды поднять или типа того? Оскар картинно скрестил руки на груди, хотя его сердце в этот момент готово было пробить ребра. — Я не инвалид, Норрис. Я всё еще быстрее тебя на симуляторе, даже с бинтами. Но шутка не зашла — лицо Ландо внезапно стало очень серьезным. — Я знаю, что ты в порядке. Просто... мне нужно время, чтобы это увидеть своими глазами. Чтобы поверить. И в этот момент Оскар всё понял. Это Ландо был «инвалидом». Его психика всё еще кровоточила после увиденного пожара и ему нужно было это время рядом с Оскаром, чтобы залечить собственные раны. Чтобы убедиться, что его мир не сгорел в том болиде. Оскар смягчился. Он шагнул вперёд и крепко, до хруста, обнял Ландо. — Оставайся столько, сколько захочешь.***
Николь, верная своему слову, возвращается в квартиру с последними лучами заходящего солнца. В руках у неё три объемных пакета, набитых вещами из бутиков Монте-Карло — её личный трофей за неделю «няньства». Оскар предпринимает последнюю, довольно вялую попытку убедить её остаться, но мать непреклонна. Она с заговорщицкой улыбкой сообщает, что мечтает о горячей ванне и бокале ледяного шардоне в номере отеля, чтобы «смыть с себя запах жжёной резины и тестостерона». Бросив последний, многозначительный взгляд на двух гонщиков, застывших в гостиной, она желает им «приятного вечера» с таким подтекстом, от которого у Оскара начинает чесаться затылок. Дверь закрывается. В квартире воцаряется тишина, наполненная присутствием Ландо. Весь день они провели в каком-то странном, полусонном безделье. Ландо долго торчал в душе и Оскар, прислушиваясь к шуму воды, раз десять порывался встать, войти туда и прижаться здоровой щекой к его мокрой спине, но каждый раз одёргивал себя. Пока еще рано. Пока еще страшно. Оскар методично втирал прописанный крем в ожоги на ладонях, раз за разом отпихивая руки Ландо. Британец рвался помочь, его пальцы то и дело тянулись к бинтам, но Оскар упрямо твердил: Я сам, Лан. Я не сломан. После перекуса пирогом Николь — который Ландо уплетал так, будто это была последняя еда на Земле — они оккупировали диван. Сначала была Call of Duty, где Ландо орал на телевизор, а Оскар молча и эффективно его прикрывал. Потом FIFA. Разговоры текли лениво: о том, как Оскар спал по двенадцать часов, и о том, какой хаос творится в Уокинге. Ландо отвечал расплывчато, его глаза то и дело темнели, когда речь заходила о Заке Брауне или телеметрии. Оскар чувствовал: за этими короткими «всё нормально» скрывается настоящая бойня, которую Ландо прошел в одиночку. Очередной мяч влетает в ворота Оскара. Его защита была настолько дырявой, что это походило на добровольную сдачу в плен. Ландо отбрасывает контроллер и поворачивается к нему, в его взгляде — смесь иронии и искреннего возмущения. — Боже мой, Оскар, ты играешь просто катастрофически. Это шок-контент. Мы наконец-то нашли хоть что-то в этом мире, в чем ты не гений. Ты просто дно в футболе. Оскар не сводит глаз с экрана, где крутится повтор гола. Он медлит, позволяя тишине немного надавить на Ландо, а потом выдает максимально ровным тоном: — Извини, Лан. Видимо, я слишком много времени проводил в симуляторе, пока ты зависал в FIFA со своими двумя Максами. Глаза Ландо округляются. Он замирает на секунду, переваривая услышанное, а потом взрывается смехом — громким, хриплым, тем самым, который Оскар выучил наизусть. — Мои два....чего?! Оскар, ты серьёзно? — Твои Максы, — Оскар поворачивает голову, сохраняя каменное выражение лица, хотя внутри всё вибрирует от удовольствия. — Фьютрелл и Ферстаппен. Твоя личная коллекция. — Да пошел ты! — хохочет Ландо, толкая его плечом. — Ты просто завидуешь моей популярности у мужчин по имени Макс. Начинается следующий матч. Оскар умудряется пропустить гол уже на третьей минуте. Тишина в комнате становится другой — она больше не пустая, она комфортная, тяжелая от несказанных слов. Но Ландо не может долго молчать. После свистка на перерыв он вдруг говорит, глядя в свои ладони: — Я разговаривал с Марком. В воскресенье. В больнице. Оскар чувствует, как мышцы спины непроизвольно напрягаются. Образ Ландо и Уэббера, обсуждающих его жизнь, пока он лежал в беспамятстве под капельницами, вызывает у него странную смесь благодарности и глухого раздражения. Он не отвечает. Просто замирает, давая Ландо пространство для продолжения. — Он сказал мне, что ты хочешь выйти. Сделать каминг-аут. Оскар прикусывает внутреннюю сторону щеки. Вкус металла помогает сосредоточиться. Он ставит игру на паузу. На экране замирает зеленый газон стадиона, а в реальности — его собственная жизнь. Он не смотрит на Ландо. Он боится, что если утонет в этой бирюзе сейчас, то просто не сможет выговорить ни слова. Ему следовало бы разозлиться на Марка за длинный язык, но вместо этого он чувствует облегчение. Уэббер просто выдернул чеку из гранаты, которую Оскар боялся тронуть. — Это правда, — подтверждает он. Коротко. Сухо. Как факт в телеметрии. Ландо сжимает губы, его пальцы нервно барабанят по колену. — Ты делаешь это ради меня? — спрашивает он в лоб. Без экивоков. Это та самая честность, от которой они бегали в Зандворте. Оскар продолжает смотреть в телевизор, чувствуя, как взгляд Ландо буквально прожигает его кожу. — Отчасти, — выдыхает он. Слово «любовь» комом стоит в горле, мешая объяснить, что это решение — не жертва, а попытка наконец-то начать дышать. Он пытался объяснить это Марку и Максу, но Ландо... Ландо должен был понять это на клеточном уровне. Ландо кладет контроллер на стол и тяжело вздыхает. Звук получается разочарованным. — Это плохая причина, Оск. Худшая из возможных. Поверь мне, я знаю это лучше, чем кто-либо в этом паддоке. Раздражение вспыхивает в груди Оскара горячим углем. Он наконец поворачивается, встречаясь с Ландо глазами. Тот смотрит спокойно, но в глубине зрачков плещется тревога. — Это не единственная причина, Ландо. И я думал, что именно ты поймёшь. Ты прошел через это. Ты знаешь, каково это — прятаться. Взгляд Ландо на мгновение гаснет, подёргивается пеплом старых воспоминаний, но он быстро берет себя в руки. — Я понимаю. Каминг-аут был лучшим, что я сделал для своей головы, хоть это и произошло не в идеальный момент. Но я боюсь, что ты торопишься. Боюсь, что ты делаешь это только чтобы... доказать мне что-то. По неправильным причинам. Оскар чувствует, как внутри всё закипает. Ему кажется, что его чувства обесценивают, сводя их к глупому рыцарскому жесту. — Неужели желание быть с тобой — это неправильная причина? — его голос звучит жестко, почти обвиняюще. — Ты хочешь сказать, что мы того не стоим? Что я не должен хотеть держать тебя за руку в паддоке? Ландо не взрывается. Напротив, он слабо улыбается. В этой улыбке столько нежности и горечи, что Оскару хочется зажмуриться. — Те, кто важен — они уже знают, Оск. И я говорю тебе: если ты хочешь выйти только ради того, чтобы прояснить мне свои намерения — не надо. Уверяю тебя, я всё понял. Ты носил это чертово фото в сумке вечность. Ты матери своей рассказал! — Что? — Оскар осекается. Он ведь не упоминал об этом в их разговоре по телефону. Ландо вскидывает бровь, и в его глазах прыгают чёртики. — Детка, это было очевидно. Она вышла из кухни с таким видом, будто уже забронировала нам столик на свадьбу. Я видел это в её глазах. Я не злюсь, серьезно. Сказать родителям — это в сто раз сложнее, чем прессе. Я проходил и то, и другое, я знаю. Оскар чувствует, как лицо заливает краска. Он, как ребенок, толкает Ландо локтем в бок. — Ты сейчас назвал меня «детка»? Ты вообще соображаешь? Ландо смеется, его глаза сияют. — А ты только что признался, что хочешь быть со мной. По-моему, мы квиты. Прежде чем Оскар успевает придумать колкий ответ, Ландо движется — с той самой кошачьей, гоночной грацией, которая всегда лишала Оскара воли. Он перебирается по дивану и садится верхом на бедра Оскара. Его руки привычно и властно обвивают шею австралийца. — Я не запрещаю тебе выходить. Это твой путь. Я просто говорю, что мне не нужно, чтобы ты делал это ради меня. Я больше не боюсь, Оск. А ты? Оскар смотрит в эти бирюзовые глаза. Они напоминают ему океан у берегов Австралии — ту свободу, которую он чувствовал только дома. И сейчас он понимает: его дом теперь здесь. В этом человеке. — Это будет катастрофический бардак, — шепчет он, чувствуя дыхание Ландо на своих губах. Но это не ответ. Ответ — в том, как он сокращает эти жалкие сантиметры и впивается в губы Ландо. Поцелуй начинается почти осторожно, но быстро перерастает в нечто грубое, влажное, отчаянное. Ландо начинает двигаться на его коленях, создавая трение, от которого у Оскара перед глазами взрываются сверхновые. — Я не делаю тебе больно? — хрипит Ландо, отрываясь на секунду. Его глаза затуманены похотью. — Твои раны... Оскар вместо ответа притягивает его за затылок и кусает за шею, прямо там, где бьется пульс. Запах лосьона Ландо — смесь цитруса и чего-то острого — окончательно сносит ему крышу. — Чёрт... — стонет Ландо, выгибаясь. — Детка, я с Зандворта ни о чем другом думать не могу. Ты не представляешь, сколько раз я представлял это снова. В мельчайших деталях. Оскар невольно смеется в его шею. — Перестань меня так называть. В ответ Ландо кусает его за мочку уха, обжигая дыханием. — Заткнись, детка. Оскар чувствует, как его эрекция становится болезненно-твердой. Ландо это чувствует тоже — он ухмыляется и начинает двигаться активнее. — Когда я увидел тебя в Монце, я хотел наброситься на тебя прямо в боксах. Ты выглядел... — он делает паузу, кусая губу, — еще красивее, чем обычно. В ту ночь в отеле, после практики... я не мог перестать думать о тебе. Я представлял, как твой рот обхватывает мой член. Как ты смотришь на меня снизу вверх, когда трахаешь. Оскар закусывает губу до боли. Этот «грязный» рот Ландо — его личное проклятие. — Чёрт, Ландо... Британец накрывает его рот ладонью, заставляя слушать. Его глаза лихорадочно блестят. — Я надел твою футболку. Ту, что ты оставил. И дрочил, представляя, что это твои руки трогают меня. Поэтому я её не вернул, Оск. Я ебал себя пальцами, одним, потом двумя, тремя... Представляя тебя. Я никогда в жизни так не кончал. Оскар чувствует, как внизу живота всё стягивается в тугой узел. Он смотрит на Ландо с немой мольбой. Тот убирает руку и снова впивается в его губы, позволяя Оскару обхватить свою спину, прижимаясь всем телом. Ткань одежды кажется наждачной бумагой. — Сними футболку, — приказывает Оскар. Свой собственный голос кажется ему чужим — слишком низким, слишком властным. Ландо подчиняется мгновенно. Он стягивает ткань через голову, обнажая бледную грудь и Оскар тут же ловит губами его сосок, сосет его, как тогда в Нидерландах. Ландо стонет, его руки дрожат, пока он торопливо расстёгивает шорты Оскара. Несколько секунд — и Оскар на свободе. Ландо чуть отстраняется, обхватывая его член горячей ладонью. — Чёрт, ты такой твердый... — шепчет он, глядя вниз с почти благоговейным восторгом. Пока Ландо ласкает его член, Оскар снова ищет его губы. Наслаждение накатывает волнами, но ему мало. — Соси, — выдыхает он. Ландо подчиняется, как послушный солдат. Он соскальзывает с колен Оскара и опускается перед ним на ковер. Вид Ландо Норриса, стоящего перед ним на коленях, как перед алтарем, заставляет Оскара задыхаться. Он запускает пальцы в кудри Ландо, притягивая его ближе к своему паху. — Возьми в рот И Ландо берёт. Его губы обхватывают Оскара и мир вокруг просто перестает существовать. Он работает языком мастерски: сначала ласкает головку, потом медленно, до самого основания, заглатывает ствол, не забывая про яички. Оскар стонет, откидывая голову на спинку дивана. Это чистая, незамутненная эйфория. — Черт... ты должен меня научить, — выдавливает Оскар сквозь зубы, смеясь от нереальности происходящего. Ландо отрывается на секунду, не выпуская его из рук. Его губы влажно блестят. — Поверь, для новичка ты в прошлый раз был чертовски хорош. Ты во всем преуспеваешь, мой золотой мальчик. Прирожденный талант. — Пошел ты... Иди сюда, — Оскар тянет его вверх. Ландо встаёт и Оскар поднимается следом, тут же подхватывая его под бедра и прижимая к стене. Они целуются, и Оскар чувствует на языке вкус собственной смазки, смешанный с дыханием Ландо. Это сводит с ума. — Я хочу тебя. Снова. По-настоящему. — Наконец-то набрался смелости сказать это, — поддразнивает Ландо, но в его глазах — пожар. Оскар бросает его на диван и нависает сверху. Он стягивает с него штаны, не глядя, действуя на инстинктах. — Скажи, что у тебя есть смазка, — почти умоляет Ландо. — Я не хочу, чтобы мы опять импровизировали. Оскар кивает. — В спальне. Жди здесь. Он возвращается через секунду с маленьким флаконом. Ландо лежит на диване, раскинувшись, его глаза — два бирюзовых омута, полных похоти. — Сними футболку, — приказывает он, не сводя взгляда с эрекции Оскара. Оскар медленно подчиняется. Он стоит перед ним, как хищник перед добычей, а затем одним движением стягивает ткань. И в этот момент всё меняется. Похоть в глазах Ландо гаснет, сменяясь ледяным, липким ужасом. Его губы, только что шептавшие грязные слова, приоткрываются в немом крике. Оскар наклоняется для поцелуя, но Ландо не отвечает. Он замер. — Лан? Что случилось? — Оскар отстраняется, заглядывая ему в лицо. Ландо пытается вдохнуть, его грудь судорожно вздымается. — Оск... ты весь в... — его голос обрывается всхлипом. Оскар понимает. Это первый раз, когда Ландо видит его тело полностью обнаженным после Баку. Под мягким светом ламп его торс выглядит как карта боевых действий: грудь, живот, плечи покрыты багровыми порезами, мелкими царапинами от осколков углеволокна, синяками всех оттенков фиолетового и пятнами свежих, розовых ожогов. — Лан, — Оскар пытается говорить мягко. — Всё выглядит хуже, чем есть на самом деле. Мне не больно, правда. Но у Ландо уже стоят слезы в глазах. — Давай присядем, — Оскар садится рядом, берет Ландо за запястье и осторожно кладет его ладонь себе на грудь, прямо на крупный синяк. — Смотри. Если я нажму — чуть-чуть ноет, но это просто ушиб. А здесь, — он перемещает его руку на бок, где шрамы глубже, — всё уже затянулось. Я знаю, я похож на жертву крушения, но я клянусь — я цел. Слышишь? Ландо молчит, его пальцы едва касаются кожи Оскара, словно боясь причинить боль одним дыханием. Он исследует каждый след с такой бесконечной нежностью, что у Оскара щемит в груди. — Прости, что меня не было рядом эти дни, — шепчет Ландо. — Я должен был быть рядом, а я уехал. — Нет, Ландо. Перестань. Ты был там, когда это имело значение. Ты был в Уокинге за нас обоих. Их руки переплетаются. Крепко. Твердо. Как тогда в Монреале, но теперь без страха быть замеченными. Ландо прижимается лбом к плечу Оскара, вдыхая его запах — тот самый, который всегда возвращал его в чувство после неудачных гонок. Запах кожи, мелиссы и жизни. — Нам не стоит... продолжать, — глухо говорит Ландо. — Я не хочу сделать тебе хуже. Оскар берет его за подбородок, заставляя поднять голову. — Я не хочу останавливаться, Ландо. — Но... — Пожалуйста, — шепчет Оскар. Это звучит как молитва. Ландо медлит секунду, а потом кивает. Он целует Оскара — медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё то, что они не могли сказать в больнице. Оскар подхватывает его за бедра и снова усаживает на свои колени. Теперь этот поцелуй — не война, это мирный договор. Больше не нужно слов. Оскар наносит смазку, его пальцы действуют осторожно, исследуя задницу Ландо. Один палец, потом второй. Он находит ту самую точку внутри и Ландо выдыхает его имя прямо в шею, покусывая кожу. Оскар входит в него медленно, дюйм за дюймом. В Зандворте это была похоть. В отеле — жажда обладания. Сейчас это нечто иное. Это пульсация двух сердец в одном ритме. Каждый толчок — как клятва. — Я твой, — выдыхает Оскар, когда удовольствие начинает застилать глаза белой пеленой. Его голос дрожит. — Весь. — Я всегда был твоим, — отвечает Ландо, выгибаясь навстречу. — Всегда.
