Пока не исчезну

Ночь была не просто тёмной, а густой, как чернила, поглощавшие любой намёк на свет и звук. Полная тишина, казалось, была материальной субстанцией, давящей на уши. Эту звенящую пустоту нарушили лишь тихие, размеренные шаги. Не поспешные, не бегущие — шаги того, кто зашëл слишком далеко, чтобы куда‑то торопиться. Мальчик лет восьми брёл по промозглой мостовой, его худенькая фигурка тонула в старой, не по размеру большой куртке. Ветер трепал его чёрные, вечно непослушные волосы, но он не обращал на это внимания. Его взгляд, скрытый за овальными очками, был устремлён вперёд, в единственное еле освещённое фонарными столбами место в этом глухом уголке Лондона — мрачное кирпичное здание с выцветшей вывеской: «Приют Вулла». Он шёл туда, чтобы прожить жизнь заново. Сквозь всю пережитую ложь и обман. Он направлялся туда, чтобы сохранить остатки того здравомыслия, которого и так почти не осталось. Пять лет. Пять лет употребления зелий, начиная с банальных успокоительных от кошмаров и заканчивая сложнейшими, запретными варевами, которые он варил от отчаяния, пытаясь заглушить боль, страх, предательство. Эти зелья оставили на нём свой отпечаток — не только в памяти, но и в глазах. Взгляд одиннадцатилетнего мальчика был старше, измученнее, чем у самого старого волшебника, которого он знал. Но теперь, вновь приняв возраст десятилетнего, у него появлялся шанс. Шанс всё исправить. Стереть. Забыть. Желательно — как страшный сон. Хотя он знал: некоторые сны никогда не отпускают по‑настоящему. Он вспомнил свой конец. Не героическую гибель в бою, а трагический фарс. Он узнал всю правду. О Дамблдоре, видевшем в нём лишь орудие, о друзьях, чья верность оказалась условной, о мире, который был готов принести его в жертву ради иллюзии спокойствия. И в итоге, преданный до глубины души, он совершил самое иррациональное действие в своей жизни — пошёл на встречу с Волан‑де‑Мортом. Не для боя. Для разговора. Чтобы поведать самую горькую и ироничную шутку судьбы: — Я — твой последний крестраж. Но ему не дали сказать ни слова. Беллатриса Лестрейндж, ярая и безумная, метнула в него проклятие ещё на пороге особняка. Он не увидел даже зелёного света «Авада Кедавра» — лишь взрыв, а потом… ничего. А потом — ничто. И в этом ничто — ОНА. Он не видел её облика, не слышал голоса. Он ощущал её присутствие, древнее, как сама Вселенная, и безразличное, как пустота меж звёздами. Это была Смерть. И она была недовольна. — Несправедливо, — прозвучало не в ушах, а в самой его душе. — Мой Повелитель. Собравший Дары. Ты не должен был пасть от руки слуги! В этом нет баланса... Нет истины. Он не мог говорить, не мог думать. Он мог только чувствовать. — Ты был искажён ложью других. Твоя собственная судьба была изломана чужими руками. Но в тебе есть потенциал, в тебе есть желание жизни. И для баланса… тебе даётся шанс предотвратить величайшее искажение другой души. И тогда ему был явлен образ. Не Пожиратель Смерти, не тёмный властелин, а мальчик. Худой, бледный, с волнистыми волосами и красивыми, но жёсткими чертами лица. В синих с карим ореолом у зрачка глазах были лишь холод и отрешённость. Том Реддл. — Он — причина и следствие. Он — источник твоей боли, но и он — её жертва. Он идёт по пути, что приведёт его ко мне слишком рано и в неподобающем виде. Останови его. Не дай ему обезуметь до конца. И, возможно, ты исцелишь не только его душу, но и свою. Сделка была заключена без слов. Он сохранял все свои воспоминания, всю свою боль, всю свою магию, скованную пока что в теле ребёнка. И его отправляли назад. В начало. К истоку. Или же зачатку всех проблем. И вот теперь Гарри Поттер, ныне известный под фамилией Перевелл — именем, данным ему самой Смертью как символ перехода из одной жизни в другую, — стоял перед тяжёлой дубовой дверью приюта «Вулла». Его сердце билось ровно и гулко. Он не боялся. Страх остался там, в прошлой жизни, вместе с разочарованием и верой в людей. Он поднял руку и постучал. Прошло несколько минут, прежде чем дверь со скрипом открылась. На пороге стояла худая, суровая женщина в тёмном платье, с гусиным пером в руке, словно она отвлеклась от ведения счетов. — Ну? — буркнула она, оглядывая его с ног до головы. — Меня… меня прислали, — тихо, но чётко сказал Гарри. Он научился контролировать голос, даже детский. — Мне нужен кров. Женщина, миссис Коул, как он помнил, фыркнула, но отступила, пропуская его внутрь. Приют пах старым деревом, щелочным мылом, скукой и тоской. — Иди сюда, в кабинет. Нужно заполнить бумаги. Откуда ты? Где родители? «Мои родители погибли, защищая меня от человека, который сейчас спит в комнате наверху», — промелькнуло у него в голове. — Никого нет, — ответил он просто, следуя за ней. Пока миссис Коул ворчала что‑то о несчастных случаях и нежеланных детях, Гарри почувствовал… эхо. Слабый, но отчётливый след магии. Не его собственной, запертой глубоко внутри, а другой. Холодной, любопытной, могущественной даже в этом возрасте. Она исходила сверху. Его взгляд непроизвольно скользнул по потолку в сторону лестницы. Он здесь. Сердце всё же дрогнуло. Не от страха перед Тёмным Лордом. От странного предвкушения. Перед ним стояла его величайшая неудача и его единственный шанс на искупление. Не спасти мир на этот раз. Возможно, спасти одну‑единственную душу от тьмы. И свою собственную — от полного распада. Миссис Коул протянула ему перо. — Пиши. Имя, фамилия, возраст. Гарри взял перо. Его пальцы не дрожали. Он посмотрел на чистый лист, а затем поднял глаза на женщину. — Перевелл, — сказал он твёрдо. — Гарольд Иклил Перевелл. Мне десять лет. Он сделал свой первый шаг в прошлое. Сквозь ложь и обман... Но это необходимость. Комната, куда его определили, была крошечной. Голые стены, железная койка с тонким матрасом, маленький стул и вид на грязный кирпичный колодец двора. Ничего нового. Гарри бросил свой узелок с жалким скарбом и ключиком на кровать и сел, не раздеваясь. Вечерняя суета приюта затихла; за дверью слышались лишь редкие шаги и приглушённые голоса персонала. Том Реддл здесь. Этот факт пульсировал в его сознании, как открытая рана. Не Волан‑де‑Морт, а мальчик. Мальчик, который ещё не убил, не расчленил свою душу, но в котором уже поселилась змеиная холодность и жгучее высокомерие. Что он мог сказать ему? «Привет, я — твоя не уничтоженная жертва из будущего, и я здесь, чтобы спасти тебя от самого себя»? Его бы либо сочли сумасшедшим, либо… либо Том увидел бы в этом угрозу. Или возможность. С Томом Реддлом всегда было одно из двух. Гарри закрыл глаза, пытаясь заглушить шум воспоминаний: Беллатрисина улыбка, зелёный свет, падающее тело Сириуса, пустые глаза Дамблдора, когда тот говорил о «необходимых жертвах». Он сжал кулаки, чувствуя, как под кожей, в самой глубине костей, отзывается старая, привычная боль — тяга к зелью, которое могло бы всё это стереть хоть на несколько часов. Он глубоко вдохнул. Нет. Этому не бывать. Он больше не раб своей боли. Он — Повелитель Смерти. Хоть и в теле десятилетки. С этими мыслями он и покинул мир живых, переходя в мир Морфея. На следующее утро его разбудил резкий звон колокольчика. Завтрак в общей столовой. Гарри спустился вниз, чувствуя на себе колючие взгляды других обитателей приюта — детей с пустыми или озлобленными лицами. Он ничем не выделялся: такой же тощий, в поношенной одежде. Только очки и шрам на лбу, который он теперь тщательно скрывал под чёлкой. Он молча взял свою порцию безвкусной овсянки и занял место в конце длинного стола. Просто чтобы не выделяться, чтобы не привлечь внимания к своей персоне со стороны других детей. И тут он увидел его... Том Реддл сидел чуть поодаль, один. Он ел с отстранённой, почти театральной аккуратностью, словно демонстрируя превосходство над грубой пищей и шумным окружением. Он был красив — это нельзя было отрицать: классические черты, тёмные волнистые волосы. Но главное — глаза. Они были синими и вокруг хрусталика карие оттенки, но не ясными, не как у Лили. Они были светлыми и пронзительными, как зимний лёд, и в них читался недетский, оценивающий интеллект. Он не суетился, не смеялся с другими. Он был островком тихой, уверенной странности. Гарри почувствовал, как его собственная, глубоко запрятанная магия встрепенулась, словно почуяв родственную, но чужеродную силу. Скорее всего это был не уничтоженный крестраж. Том, казалось, тоже что‑то ощутил. Его взгляд медленно, как сканер, оторвался от тарелки и пополз по столу, пока не наткнулся на Гарри. Их глаза встретились. Взгляд Тома был не любопытным, а аналитическим. Он изучал новичка, как биолог изучает новый, потенциально интересный экземпляр. В нём не было ни дружелюбия, ни простой детской настороженности. Был холодный расчёт. Гарри не отвёл взгляда. Он не стал улыбаться, не сделал дружелюбного кивка. Он просто смотрел в ответ, стараясь, чтобы в его собственных глазах — глазах человека, прожившего две жизни и видевшего самое худшее, — не читалось ничего, кроме спокойной усталости. Он не позволит Тому Реддлу увидеть в нём жертву или восторженного последователя. Он должен быть загадкой. Равным. Прошло несколько секунд, которые показались вечностью. Затем Том едва заметно приподнял бровь — единственный признак удивления или интереса. Он первым отвёл глаза, вернувшись к своей овсянке, но напряжение в воздухе между ними осталось, звенящее, как натянутая струна. Сама встреча произошла позже, в общей игровой комнате — если это жалкое помещение с поломанными игрушками и потрёпанными книгами можно было так назвать. Гарри притворялся, что листает учебник по арифметике, чувствуя, как кто-то остановился рядом. — Ты новый, — голос был тихим, чётким, лишённым характерного для улиц акцента. В нём звучала неестественная для ребёнка вежливость, отточенная как лезвие. Гарри поднял голову. Том стоял перед ним, руки за спиной, спина безупречно прямая. — Да, — просто ответил Гарри. — Тебя вчера привезли ночью. Гарольд Перевелл, — Том произнёс имя так, словно пробовал его на вкус, оценивая. — Странная фамилия. — Да, — повторил Гарри, не предлагая объяснений. — Меня зовут Том. Том Реддл. Я здесь самый старший, — заявил он, и в этих словах не было бахвальства, а лишь констатация факта, граничащая с предупреждением. — Я показываю новичкам, как здесь всё устроено. «Как всё устроено» на языке Тома Реддла, знал Гарри, означало «кто здесь главный и как не попасть в немилость». — Спасибо, — кивнул Гарри. — Но я, кажется, уже сориентировался. Том замер. Его ледяные глаза сузились. Отказ от его «помощи» был вызовом. Маленьким, но хоть каким-то вызовом. — Ты не похож на других, — заявил Том после паузы, его взгляд пристально изучал лицо Гарри, будто пытаясь прочесть скрытый текст. — Ты… Тихий, что необычно. Не плачешь по ночам. «Если бы ты только знал, по каким ночам я могу плакать», — подумал Гарри с горькой иронией. — Нет смысла, — пожал он плечами. — Слёзы ничего не меняют. Только выдают слабость. Это заявление, казалось, задело Тома за живое. В его глазах мелькнуло что‑то вроде одобрения или признания родственной мысли. — Верно, — тихо сказал он. — Слабость здесь наказывается. Миссис Коул и другие… они не любят странностей. Но иногда странности бывают полезны. — Он сделал паузу, явно взвешивая слова. — У тебя когда‑нибудь… случалось что‑нибудь необычное? Что‑то, чего не может объяснить наука? К примеру физика. Вопрос был поставлен как ловушка и как зондирующий щуп одновременно. Том искал себе подобного. Пытался убедиться в том, что является одним таким или искал родственную душу? Пока что этого было не понять. Гарри посмотрел прямо на него. В этот момент он был не мальчиком, а Гарри Поттером, который смотрел в глаза своему величайшему врагу и будущему… чему? Проекту? Пациенту? Но ведь он не был врачом. По крайней мере квалифицированным. — У всех бывают странные сны, Том, — уклончиво ответил он. — Иногда они кажутся такими реальными, что трудно отличить, где правда, а где ложь. Том замер. Казалось, этот ответ его не удовлетворил, но и не оттолкнул. Он видел, что новичок не боится его, не лебезит, но и не лезет с дурацкими вопросами. — Интересно, — произнёс Том наконец, и в его голосе прозвучала лёгкая, опасная нотка заинтересованности. — Мы, должно быть, поговорим ещё. О снах.... О странностях. Он кивнул, повернулся и ушёл той же бесшумной, уверенной походкой, оставив Гарри наедине с учебником и нарастающей бурей внутри. Первая встреча состоялась. Он не стал другом. Он не стал врагом. Он стал аномалией в упорядоченном, жестоком мире Тома Реддла. Аномалией, которую Том счёл нужным изучить. Гарри вздохнул, глядя в окно на серое лондонское небо. Смерть дала ему шанс. И первый шаг — шаг в поле зрения будущего Тёмного Лорда — был сделан. Теперь главное было не споткнуться. Потому что Том Реддл не прощал ошибок. И Гарри Перевелл больше не мог позволить себе ни одной. Сквозь все предстоящие ложь и обман ему нужно было пройти, чтобы донести искру истины до души, которая уже начала путь во тьму.