Пока не исчезну

Жизнь в приюте была подчинена железному, унылому ритму. Для Гарри эти дни стали упражнением в контроле — над лицом, над словами, над малейшим проявлением магии. Он был тенью, идеально вписанной в пейзаж серых стен. У Гарри была система. Его личная, выработанная годами ещë при жизни с Дурслями. Он сразу понимал правила игры: миссис Коул ценила покой и видимость порядка. Гарри стал олицетворением этого порядка. Он просыпался раньше всех, аккуратно застилал койку, являлся на завтрак первым, выполнял все работы быстро и молча. Он знал, как смотреть на взрослых — слегка потупившись, но без раболепия, с тихой, обречëнной благодарностью. Никогда не просил ещё хлеба, но когда миссис Коул, благоволя к нему, сама протягивала лишний ломоть, принимал его с достоинством. Как награду, а не подачку. — Видели бы Вы, миссис Коул, какая сегодня на кухне гора картошки для чистки, — мог сказать он тихо, пока она заполняла бумаги. — Хотите, я помогу мисс Этель после уроков? У меня быстро получается. Он не лебезил. Он предлагал решение. Был полезным. И этот полезный, спокойный мальчик оказывал странное воздействие на других детей. Рядом с ним они затихали, болезни отступали сами собой, а ссоры стихали. Он не дружил с ними, он был тихим благословением, к которому инстинктивно тянулись, как к теплу. У Тома же была иная система. Он существовал в ней как шип, гвоздь в ботинке. Не нарушал правил открыто, но демонстрировал их ничтожность. Его наказания были легендарны и никогда не доказуемы. Публичное унижение. Трое старших мальчишек украли у Тома перочинный нож. На следующее утро все трое проснулись с лезущими клоками волосами. Паника, крики, истерика. Никаких доказательств. Но все знали. Миссис Коул, бледная от напряжения и затаенного страха, пыталась убедить скорее себя, чем детей, что это просто вши. Боль. С первого раза понимали не все. Новых детей приводили часто, вот и сейчас, новоприбывшие не знали местных порядков. Тихим шёпотом дети предупреждали их, но особенно храбрый, а на взгляд Тома просто тупой, решил, что станет здесь главным. Он подошёл к Реддлу во время обеда, демонстративно выхватив печенье – редкое угощение даже по воскресеньям. Рик Сомнер победно вскинул руку с лакомством, да так и застыл. Печенье чернело, с булькающис шипением вплавляясь в кожу, а Рик не мог отпустить его, откинуть прочь. По бледным щекам градом катились слезы, столовая заполнялась запахом палёной плоти, а он не мог пошевелиться, не мог даже кричать, победная улыбка маской застыла на окаменевшем лице. Это продлилось пару секунд, может чуть дольше. Никто не успел помочь, кого-то смутил лишь запах. А потом столовую огласил громкий вопль, и Сомнер повалился на пол, зажимая больную руку здоровой, катаясь по только что вымытым доскам и воя – пронзительно, истошно, как подбитая псина. На этот раз Тому досталось. Миссис Коул лично секла его у всех на виду, пока тонкий ивовый прут не разлохматился в паклю. Она кричала о выродках и детях Дьявола, велев запереть его в карцере, но Том, с липнущей к иссечëнной спине рубашкой, не проронил ни слезинки. Скаля зубы он улыбался, на подгибающихся ногах плетясь в погреб. Дети боялись не миссис Коул. Дети до дрожи, но нервной икоты в этот момент боялись его. Страх. Даже сидя в карцере Том мог давать отпор и наводить ужас. Любое поползновение в его сторону каралось быстро и жёстко. Рик усвоил урок, но он не дошёл до его брата. Дети барделиной девицы, они не знали иного пути, кроме насилия. Билл пришёл отомстить ослабевшему Тому, ведь что может сделать полуживой щенок? Вызвавшись принести провинившемуся еды, он долго смеялся над Томом, перед решёткой вылив всю воду и растоптав хлеб. Реддл в ответ лишь презрительно улыбнулся. А ночью Билла не смогли разбудить. Он кричал и бился во сне, как в агонии, а проснуться смог только с рассветом. Так продолжалось три ночи подряд, перед четвёртой он попытался покончить с собой, повесившись на простыне. Лишь после этого сны прекратились. *** У Реддла не было друзей, в то время как Гарри заводил их с лёгкостью. Он прорастал в их общество, становясь необходимой, жизненно важной частью. Семилетняя Эмили, чахлая и неприметная. Её кашель всё больше не нравится няничкам и врачу. Она бледнела, теряя силы. Кашель душил её, не позволял дышать. Гарри сидел с ней рядом, читая сказки. Рядом с ним Эмили оживала и даже могла играть. Она тянулась к нему, как солнцу. На щеках появился румянец, руки перестали дрожать. Всего за неделю из обречённой на смерть она превратилась в обычного, радостного ребёнка. Мисс Этель – кухарка, престарелая старая дева. "Пережиток викторианской эпохи" – бросил в сердцах молочник, и был совершенно прав. Вечно уставшая, вечно недовольная женщина. Гарри, скромно улыбаясь, молча помогал ей с готовкой. Не воровал еду, выполнял всё быстро и ловко, не болтал и был послушным. Был идеальным. Он молча слушал сплетни и жалобы, кивая и что-то мыча в нужных местах, и сердце старой девы было растоплено. А стоило помочь с "потерянной" заколкой – подарком покойной матери, о котором она так много болтала, как на его тарелке чудесным образом стали появляться дополнительные кусочки мяса и масла. Арчи – подросток двенадцати лет. Угрюмый, сильный, лидер дворовой шайки. Он подошёл к Гарри во дворе, во время их ежедневной прогулки. Поттер, нет, теперь Перевелл, держал в руках яблоко. Мелкое и невзрачное, оно, тем не менее, приковало его взгляд. Балом правят сильные, не так ли? Крупная ладонь потянулась к фрукту, зажатому в бледных, худых руках. Но Гарри просто сделал шаг в сторону. Глаза Арчи налились кровью. На этот раз рука летела уже не к яблоку. Но Гарри, не меняясь в лице, снова лишь увернулся. – Хочешь? – Спросил он спокойно, будто не ему только что собирались врезать по уху. Арчи рассвирепел. Бросившись вперёд, он растопырил руки. Теперь этот малявка точно не увернëтся... И Гарри не стал. Он просто наклонился вперёд, проскользнув под рукой, выбрасывая кулак с зажатым яблоком в мягкий живот. Противник упал, задыхаясь от неожиданной боли. Дети такие хрупкие. Более хрупким может быть только их эго. – Хочешь? – повторил Гарри. – Иди к чёрту! – сквозь слезы просипел Арчи. – Могу научить. – смотря на подростка с лёгким интересом, он заложил руки за спину и наклонился. – Хочешь? И Арчи хотел, ведь, вопреки распространённому мнению, не был идиотом. Балом правят сильные. И один из них стоял перед ним. Он строил связи, тихо и ненавязчиво. *** Их пути с Томом редко пересекались напрямую, но когда это происходило, воздух наполнял запах озона. Том видел, как к Гарри тянутся другие. Видел, как миссис Коул говорит с ним снисходительно-добрым тоном, которым Тома никогда не удостаивали. Даже речи не могло идти о подобном проявлении чувств в его сторону. Это раздражало, как неуместный шум. И, в то же время, интересовало. Они были похожи, так от чего такая разница? В душной комнате с парой поломанных стелажей для книг, где сами книги были старше и потрепаннее любого воспитанника, Гарри тихо сидел у окна с историей Лондона. Книга была скучной, но альтернативой были любовные романы и философия. Люди жертвовали приюту в основном всякую чушь. Гарри больше почувствовал Тома, чем увидел. Та же бесшумная поступь, что у него, та же привычка быть незаметным. Но магия – тëмная, холодная и знакомая, говорила лучше любых шагов. – Собираешь послушное стадо вокруг себя? Пастух, обласкавший и прикормивший овец, чтобы те забыли, что станут его обедом? – Тихий голос сочился ядовитой иронией. Гарри, не отрываясь от книги, ответил так же тихо: — Никто никому здесь не принадлежит, Том. Я просто не вижу смысла создавать себе лишних врагов. Это утомительно. — Путь слабых, — презрительно бросил Том. — Путь выживших, — поправил Гарри, наконец подняв на него глаза. — Зачем тратить силы там, где можно обойтись умом? Этот взгляд — не детский, оценивающий, знающий — заставил Тома на мгновение замолчать. Он не видел в Гарри угрозы своему физическому превосходству. Он видел в нем другую, непонятную систему власти. И это его завораживало и настораживало одновременно. Так день за днëм Гарри плëл вокруг себя незримую паутину спокойствия и псевдоблагополучия, в то время как Том оттачивал себя как клинок о точильный камень жестокости и непонимания приюта. Два полюса. Два способа существования в аду. И всё это должно было взорваться в тот день во дворе, когда тихий мальчик заговорил на языке змей, посягнув на самую суть исключительности Тома Реддла. То утро выдалось особенно серым. Унылый летний дождь сменился сырым, пронизывающим туманом, наползавшим на Лондон мутной ватой. Всю неделю дети просидели взаперти из-за очередной эпидемии ветрянки. Ежедневная работа была выполнена, и в приюте назревал бунт: малыши слонялись по коридорам, скучая и толкаясь, старшие перебрасывались в углах колкостями, готовыми вот-вот перерасти в драки. Воздух был густым от запаха мокрой шерсти, щелочного мыла и подавленной детской энергии. Миссис Коул с дергающимся глазом вышла в холл и ударила ладонью по стене. — Всем тихо! — еë хриплый голос прорезал гул. — Вы все с ума посходили от безделья! Марш во двор! Сейчас же! Чтоб я не видела здесь ни души в течение часа! Возмущенный ропот сменился лихорадочной суетой. Дети, не веря своей удаче, бросились на улицу. Через пять минут мокрый, серый двор приюта наполнился криками, смехом и топотом. Гарри вышел одним из последних. Он стоял под навесом у задней двери, прислонившись к холодному кирпичу, и наблюдал. Его взгляд автоматически выискивал одну фигуру. И он нашел её. Том Реддл стоял в самом дальнем углу двора, копируя его позу. Привалившись спиной к забору, оплетëнному диким плющом, он наблюдал за детьми. Бледная кожа, которой, казалось, никогда не касалось солнце, странно контрастировала с загорелыми лицами. Унылый рассеянный свет, утонувший в тумане, усиливал этот контраст, где весёлые, потемневшие от солнца дети казались карикатурой, уродливо вписанной в холодный, готический мир Тома Реддла. За холодным презрением в тёмных глазах читалась настороженность. Дети глубже кутались в приютскую форму, спасаясь от сырости. Сам Гарри не чувствовал холода. Магия, спящая где-то под кожей, грела, как тихая печка. Он мог бы подойти к малышам, строящим из мокрого песка нелепую крепость, или к Арчи, уже затевавшему опасную игру у забора. Все они с радостью приняли бы его. Но он не двигался с места, выжидая. Гарри чувствовал лëгкое, змеиное шевеление чужой магии в воздухе. Сегодня что-то должно было случиться. И это «что-то» появилось из-под груды старых кирпичей, сваленных в углу у забора. Из прикрытой мокрым плющом щели показался острый, любопытный язычок, трепетавший в сыром воздухе. Затем — маленькая, изящная головка с тëмными бусинами глаз. Обыкновенная медянка, неядовитая, но редкая гостья в каменном мешке Лондона. Она была прекрасна в своей дикой, не относящейся к этому месту сущности — медно-коричневая, с нежным рисунком вдоль спины. Том заметил её мгновенно, будто ждал. Всё его тело напряглось, как у охотничьей собаки, учуявшей дичь. Он сделал едва заметный шаг вперед, загораживая змею от общего взгляда. Его обычная надменная маска на миг сползла, обнажив нечто голодное, почти восторженное. Гарри затаил дыхание. Он видел, как губы Реддла зашевелились. Том опустился на корточки, не сводя глаз с рептилии. Он наклонился ближе, и из уст его послышались тихие, абсолютно чуждые человеческому горлу звуки. Не просто подражание, а низкое, вибрирующее шипение, полное смысла и власти. «Ты одна…» — прошипел Том, и это был не вопрос, а утверждение, полное странного трепета и... печали? «Камни крадут тепло… Тебе холодно…» Змея замерла, будто пораженная. Она подняла голову выше, её язык замер в воздухе, исследуя этого странного двуногого, который говорил. Змея ответила короткой серией свистящих звуков, которые Гарри, даже не напрягаясь, понял глубже, чем любые человеческие слова: «Да… Одна… Солнце спряталось. Мир холодный и громкий. Ты… не шумишь. Ты… знаешь Тишину». Губы Тома слегка изогнулись. Это была не та холодная, кривая усмешка, пугающая приютских до дрожи. Впервые Гарри видел что-то живое и тёплое на его губах, хоть это и сложно было назвать полноценной улыбкой. Лёд в глазах дрогнул, холод отступал. Его вытесняла гордость, превосходство и покровительство. Он был Богом. Единственным, кто её понимал. Том поднял руку, не чтобы схватить, но чтобы позволить самой коснуться его. «Я знаю Тишину, — прошипел он с почти нежным превосходством. «Я могу заставить их бояться Тишины.» И в этот момент, пока змея, очарованная, следила за его движением, Гарри оттолкнулся от стены. Не спеша, не привлекая внимания, он шёл по мокрой земле, остановившись в паре метров от них. Его сердце билось спокойно и ровно. Пришло время для нового шага. Он смотрел на змею, а не на Тома, и его губы тоже зашевелились. Звук, выходящий из них, был иным. Не вибрирующим, полным власти шипением Тома, а более мягким, грудным, почти певучим змеиным говором. Голосом того, кто понимал, а не повелевал. «За стеной, — тихо, но чëтко произнëс Гарри, указывая взглядом на щель в фундаменте. «Там сухо, тепло и там водятся мыши». Эффект был мгновенным и сокрушительным. Змея резко дернула головой, еë внимание переключилось на Гарри с поразительной скоростью. Она явно поняла его лучше, быстрее. Том говорил с ней как царь извне. Гарри говорил с ней как… советчик изнутри. Она метнулась к его ногам, оставив Тома, и замерла, слегка покачивая головой, явно ожидая продолжения. Но Гарри уже смотрел не на неë. Он смотрел на Тома. То, что он увидел на лице Реддла, было отражение всей его прошлой боли, всех лет в приюте. Это была картина чистого, первозданного апокалипсиса в душе одного человека. Шок. Лицо побелело, как мел, рот приоткрылся в немом изумлении. Тело напряглось и застыло. Отрицание. Он резко, почти судорожно, тряхнул головой. Глаза расширились, в них читался немой крик. Его уникальность, его божественность, единственное доказательство превосходства — всё это рухнуло в одно мгновение. Ярость. Бледность сменилась густым, багровым румянцем. В глазах вспыхнул такой чистый, недетский гнев, что казалось, воздух вокруг должен закипеть. Пальцы сжались в кулаки до побледневших костяшек. Его сокровенную тайну украли. Украли. Страх. За яростью, на самое дно, прокрался ледяной ужас. Если он не единственный… то кто он? Если есть другой, говорящий на его языке… что ещё он знает? Что он может? Он почувствовал себя разоблаченным, уязвимым. Любопытство. Жгучее, ненасытное, затмевающее всё остальное. Оно разгоралось в его глазах, как лесной пожар, удивительно считаясь с холодом их синевы. Он смотрел на Гарри уже не как на соперника или вора. Он смотрел на него как на Феномен. На Живую Загадку, которую он не упустит, пока не сможет полностью разгадать. Прошло несколько секунд глухой тишины, нарушаемой лишь отдаленными криками других детей. Змея, не дождавшись новых указаний, юркнула в указанную Гарри щель и исчезла. Том медленно, с нечеловеческим усилием выпрямился. Он больше не был прекрасным мраморной статуей. Он был напряженной струной, готовой лопнуть. Он поднял взгляд на Гарри, и в его глазах не осталось ничего детского. — Ты… — его голос охрип от накативших эмоций. Том сглотнул, и когда заговорил снова, это был ледяной, острый как бритва шëпот, полный угрозы и наркотического интереса. — Что ты такое, Гарольд Перевелл? Гарри выдержал этот взгляд, полный тьмы и зарождающейся мании. Он не улыбнулся. Не испугался. В его собственных зелëных глазах отразилась недетская усталость. — То же, что и ты, Том, — тихо ответил Гарри, и его голос звучал слишком глубоко для десяти лет. И, не дожидаясь ответа, не глядя больше на потрясенного, перерождающегося в эту самую секунду Тома Реддла, Гарри развернулся и медленно пошëл обратно к двери приюта, оставляя будущего Тëмного Лорда одного в промозглом тумане, с душой, в которой только что взорвалась и начала перестраиваться вселенная.