Искусство неправильного замужества

Венчаются — мародер и южная дикарка! Спешите увидеть блядский цирк! Я стояла, изображая благоговение, пока внутри всё кипело. Казалось, сам воздух в храме сговорился меня задушить — ядовитые благовония, стальные прутья корсета, впившиеся в рёбра, и эта бесконечная, слащавая литания. Черт бы побрал весь этот фарс! Но нет, я — княжна, я должна сиять кротостью и святостью для этой разноперой толпы. Благо, моё лицо было скрыто мантильей, и прочитать на нем мои истинные чувства было невозможно. А вот Каатуран, сука, казалось, получал от службы садистское удовольствие. Должно быть, чувствовал, как подрагивает моя конечность от этой безнадежной недвижимости. С самого начала церемонии мы стояли, сплетя руки в локтях. Ему, закалённому вояке, — плевать. А я вот нежная барышня. На балу в такой позе выдержала бы от силы пятнадцать минут, и то с перерывами. А здесь… Здесь нужно терпеть часами. Правая рука уже онемела, превратившись в безжизненную культю. Когда мне было пятнадцать, я научилась виртуозно прогуливать службы. Давала дочери одной из служанок пару золотых, одевала её, как подобает и подкрашивала волосы. Она доблестно отстаивала службы вместо меня, пока я резвилась, катаясь на лошади. Однако, долго моя свобода не продлилась, потому как когда обман был раскрыт, мать немедленно вызвала меня к себе. — Я не прошу тебя становиться истовой фанатичкой или уходить в монастырь, — говорила она, и в её голосе сквозила не злость, а усталое раздражение. — Достаточно просто делать вид, что уважаешь традиции. Разве я многого прошу? — Матушка, чтить божеств уже не модно, — закатила я глаза с надменностью, которую могла позволить лишь в её покоях. — В университете каждая дворняга знает, что реальность творят люди, а не боги. А мифы — всего лишь результат предсмертной агонии и страха перед гибелью. — Для властителя различать миф и реальность — необходимость, — кивнула Эйвигар, и в этом кивке была её редкая, почти неуловимая гордость за меня — Но народ не может жить без рамок. Вера — одна из скреп, на которых держится наша власть. Пренебрегая ею, ты показываешь себя не княгиней, а беспринципной девчонкой. — И как стояние с кислой миной в храме связано с принципами? — парировала я. — Принимая веру, ты принимаешь её мораль. Так думает народ. Твоя лицемерная покорность — знак того, что ты играешь по общим правилам. Даже если правила эти — полная чушь. Вот именно, — пронеслось у меня в голове, пока священник выводил очередную руладу. Сплошное лицемерие. Храм был величественным и подавляющим, специально построенным так, чтобы каждый чувствовал себя ничтожеством перед гигантскими статуями Селентии и Альмадекстрина, застывшими в вечном, откровенно фривольном объятии. Их история — о любви, уничтожившей старый мир и родившей новый, — в детстве казалась мне романтичной. Пока я не поняла, что эту религию принесли с Севера как орудие контроля, а исконные верования искоренила инквизиция. «— И небеса дрожали, и разверзлась земля…» — завывал священник, воздевая руки к небесам. Ему вторил хор, и от этих визгливых сопрано и гулких басов хотелось зарыться головой в подушку. Рождения и смерти! Смерти и рождения! Какая-то бессмысленная, гипнотизирующая дурманная песнь. От удушья и онемевшей руки потянуло на горькие мысли. Об отце. Он бы на моей свадьбе наверняка напился, повеселил бы народ похабной шуткой и своим простодушным хохотом взорвал эту напыщенную тишину. Убили ли его только за измены? Или причина была глубже — в той самой пропасти между нашим вольным Югом и чопорным Севером, откуда он был родом? На Юге испокон веков почитали светила. Пока Север не вырезал старую веру, насадив селентизм. Но даже его мы перевернули на свой лад. На Севере чтут Альмадекстрина — хитрого демона, соблазнившего богиню. У нас же главной всегда была Селентия — мать, давшая жизнь и принесшая себя в жертву. Отсюда и разница во всём: у нас правят женщины и царят вольные нравы, на Севере — патриархальная тирания и лицемерная «честь». Отец изменял матери не потому, что был подлецом. Он просто был северянином. Его убийство было не местью, а… цивилизационным конфликтом. Мысль была столь чудовищной и столь очевидной, что меня передернуло. А что, если Каатуран, женившись на мне, затеял не просто брак, а аннексию? Если он хочет использовать богатства Анфора, чтобы встряхнуть само королевство? Да ну, бред какой. Я так увлеклась, что пропустила момент. — Охотно ли вручаешь жениху судьбу свою? — допытывался священник. Рука Каатурана вдруг впилась в мою с такой силой, что я аж вздрогнула. Он смотрел на меня, а в его глазах читалось: «Соберись, дура». — Да-да, — буркнула я, наконец почувствовав жгучую боль в отходящей конечности. Ядовито добавила, шевеля губами так, чтобы слышал только он: — Знаю я. — Я заметил, — усмехнулся он уголком рта. Его сдержанность бесила больше любой ярости. Наконец-то начался обмен магическими браслетами. На моей коже навсегда выжгут герб Каатурана — предупреждение всем будущим любовникам. На его руке останется лишь символ моего богатства. Или клеймо сумасшедшей, обрекшей его на смерть одним лишь союзом. Когда последний гость покинул храм, я позволила себе выдохнуть. И тут же вспомнила — впереди ещё один «красивый» обычай. — Готова? — спросил Каатуран, и в его голосе прозвучала насмешка. — Родилась готовой, — огрызнулась я. Он резко дёрнул меня за жемчужную сетку в волосах, другой рукой сорвал мантилью. Я вскинула на него взгляд. От него пахло дорогим табаком, шалфеем и холодной сталью. Он притянул меня, и я, уже ожидающая поцелуя, подалась вперед. Каатуран был красив. Пожалуй даже, слишком красив для мужа. Будь он пожилым калекой или неопытным юнцом, я могла бы не переживать об этом браке, но… Была в нем какая-то загадка. Его запах пьянил, и мягкие губы манили к себе, а эти звезды глаз сверкали каким-то нездешним холодом. Так блестит вспышка молниеносно схваченного из ножен клинка во время ночного сражения. И все же, стоило позвать его в свою спальню в тот вечер. Если бы я не знала, что вся эта история на балконе закончится браком, то не пропустила бы этих магнетический взгляд. А теперь он муж. И питать к нему слабость — значит капитулировать не только телом, но и целой провинцией. Он коснулся моих губ спокойно, выжидающе и заинтересованно. Казалось, он прощупывает границы, и когда я расслабилась, притянул меня к себе еще ближе. В поцелуях маршал знал толк: я чувствовала, как таю в его объятиях. У меня не было близости больше трех месяцев, и я даже не заметила, как теряю контроль. Как хватаю онемевшей рукой водопад его черных волос, как провожу пальцами по его щеке, как углубляю поцелуй, подчиняясь своей похоти… — И многих ты так целовала? Он отстранился, посмотрев на меня с какой-то пренебрежительной усмешкой. Какого черта? Вся страсть во мне тут же остыла, сменившись леденящей яростью. — Что ты себе позволяешь?! — я отпрянула, чувствуя, как горит лицо. — Мне просто интересно, как далеко заходила княжна Ди’Савуар в своих вольных похождениях, — сказал он, разглядывая меня так, будто я была редким, возможно, испорченным экземпляром. — Ты же знал, на ком женишься! — выпалила я. — Хотел бездушную куклу — её ищи в столице. А теперь — пошёл ты! Я резко развернулась, намереваясь уйти. Мое женское достоинство сейчас было растоптано таким неуместным комментарием. Мужчины всегда теряли голову от поцелуев со мной, всегда жаждали большего, даже не зная, кто я такая. Не зная, что перед ними будущая владычица Юга. А этот… Сказать, что я была расстроена — ничего не сказать. Когда я сделала несколько шагов по направлению к выходу, его рука, железная и неумолимая, снова сомкнулась на моём запястье. — Куда? — Ритуал исполнен, ваша милость, — холодно сказала я, не желая давать ему предсказуемых реакций, — Это значит, что я свободна и могу идти. Не желаю оставаться в вашем обществе больше положенного. — Не думал, что ты такая… обидчивая, — произнёс он с фальшивым удивлением. Я попыталась вырваться, но его хватка лишь усилилась. Он притянул меня так близко, что я снова ощутила его дыхание на своей коже. Нет-нет-нет, один раз он уже разыграл карту моей похоти. Больше такого не повторится. — Мы сейчас выйдем, и ты будешь улыбаться, — его голос стал тихим и абсолютно бесстрастным, отчего стало ещё страшнее. — Я не позволю тебе выставить нас обоих дураками. Понятно? В его глазах не было гнева. Была только непоколебимая уверенность человека, привыкшего командовать и ломать сопротивление. И в тот миг я поняла, что открытый бунт сейчас проигрышен. — Конечно, — приторно прошептала я, натянув на лицо маску смирения. — Я сделаю всё, как ты сказал. Только отпусти. Он отпустил. Но игра только начиналась. Выйдя на паперть, я увидела море любопытных лиц. И меня осенило. Хочешь спектакль, дорогой муж? Получи его в полном объёме. Я вскинула руки к небу и завопила, как героиня дешёвого романа: — О, мой милый край! Я вынуждена покинуть тебя! Как же мне жить вдали от родины! В толпе поднялся шум — смесь сочувствия и жадного любопытства. Отлично. — О, матушка! Зачем ты отдала меня! — я заломила руки с такой трагичностью, что даже вечная нищенка у стены оживилась. Наслаждаясь достойным ответом на дерзость новоявленного муженька, я продолжала — Боги свидетели моей бесконечной тоски, что пронизывает меня до основания! Толпа взирала на меня сочувственно и напряженно. Поднялся шепот, напоминающий жужжание нескольких пчелиных ульев. Довольная, я наблюдала, как от публики потихоньку отделяются силуэты знатных вельмож. Они явно шли по направлению ко мне, но что-то вдруг переключило их внимание с моего шоу. Что-то, что заставило всех замолчать и вызвало в толпе молчаливый трепет. Сзади раздался голос, громкий и проникновенный. Тот самый, что еще несколько минут назад упрекал меня в моих вольностях: — О, прекраснейшая из прекрасных, — скандировал никто иной, как Морантис — Не разбивай моё сердце столь хладнокровными словами! Но доля правды в них есть. Как прекраснейшая из прекрасных, ты заслуживаешь более весомой клятвы, нежели свадебные обеты. Я обернулась. Муженек стоял на одном колене, держа мою руку. На его лице была такая неподдельная, почти рыцарская преданность, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Какой же ты искусный актёр. И здесь поднасрать решил. Впрочем, и я теперь была заинтригована его словами. — Я завоюю для тебя не землю, а новые небеса! — провозгласил он, и в его глазах вспыхнул тот самый дьявольский огонёк, который я видела на балконе. Он был в своей стихии. — Клянусь твоей тоской по родине, Гелиоран падёт от моей руки! Он выхватил клинок. Лезвие, покрытое засохшей бурой коркой, воняло смертью и железом. Толпа замерла в немом шоке, а затем взорвалась шепотом: «Он клянётся!», «На то воля богов, завоюет!», «Любит же, собака, как любит!». — Скажи, что принимаешь мою клятву, — тихо прошипел он, и в этой тишине его шёпот был страшнее крика. — И пожелай королю долгих лет, а врагам — гибели. Я встретила его ледяной взгляд. Он не просто играл на публику. Он делал политическое заявление, прикрываясь любовным порывом. И ставил меня перед выбором: поддержать и стать соучастницей, или разрушить фарс и опозорить нас. Каатуран клялся не как полководец, не как рыцарь, а как завоеватель. Как клялся бы король, но не маршал, пусть и второй по значимости в королевстве. И от этого меня бросило в дрожь. И все же, чего бы он не сказал, он не осмелится. Я подняла голову. Пусть думают, что это экзальтация влюблённой невесты. — Да сбудутся твои слова, мой супруг! — голос звенел, как колокол. — Да падёт Гелиоран от твоей доблестной руки, и да хранят небеса нашего короля! Толпа взревела от восторга. А я, сквозь шум аплодисментов, поймала взгляд матери. В её глазах не было ни гнева, ни одобрения. Был холодный, безошибочный расчёт. Она видела игру, в которую мы только что вступили. И понимала, что ставки стали неизмеримо выше. Теперь мысли о бунте, которые я всеми силами отгоняла от себя, снова сверкнули в голове шокирующей вспышкой. Во что же я ввязалась…