Песнь Свободы

Стоя на одной из многочисленных скал, что окружали гавань, Моракс сложа руки за спиной глядел вдаль — туда, где только что он увидел её. Спустя столько лет. Цзы Цзю была лишь одной частью той, кого он хотел увидеть снова, но не мог. Хранить молчание было его предназначением, его долгом, его проклятием, и теперь, ослушавшись, он ждал кары. Ждал, когда небеса спустятся и потребуют объяснений. Ханьфу тёплого, золотисто-жёлтого цвета, что мягко переливалось в лучах угасающего солнца, словно ткань была соткана из самого света. Широкие рукава украшали искусно вышитые драконы в жёлто-красных тонах — их извивающиеся тела тянулись вдоль ткани, переплетаясь с облачными узорами, и казалось, что они вот-вот оживут, сорвавшись с рукавов в небесную высь. Ветер трепал края одежд, и драконы на ткани то скрывались в складках, то вновь появлялись, словно играя с ним в прятки. Но его ноги оставались босыми — он не носил обуви, потому что так ему было удобнее чувствовать свою силу. Каждое колебание земли, каждый шёпот камня, каждое дыхание горных недр отдавалось в его ступнях, проникало сквозь кожу, соединяя его с самой душой Ли Юэ. Босыми ступнями он ощущал пульс мира, и это было важнее любых украшений или защиты. Ветер трепал полы его одежды, играл с волосами, но Моракс оставался неподвижным, словно сама скала, на которой стоял. Его янтарные глаза, устремлённые в горизонт, были пусты и одновременно полны той боли, что он носил в себе тысячи лет. Он знал, что нарушил молчание — не словами, нет, но самим фактом своего присутствия там, где не должен был быть. И теперь он ждал. И он не ошибся. Небеса спустились. Небо потеряло краски. Время остановилось — только для него. Красная пелена опустилась на некогда голубое небо, затягивая горизонт тревожным, багровым маревом, и мир вокруг замер в неестественной, звенящей тишине. И тут же он почувствовал её… ту, кто так отчаянно пыталась скрыть свой самый страшный позор. Она спускалась по невидимой лестнице, ступая босыми ногами по пустоте, и каждое её движение сопровождалось едва слышным, тонким перезвоном колокольчиков. Они звучали где-то на границе слышимости — тихие, почти призрачные, словно ветер играл с хрустальными подвесками, что висели в небесной выси. Колокольчики звенели мягко, мелодично, но в этом звуке чувствовалась такая древняя, непостижимая сила, что у Чжун Ли перехватило дыхание. Она была подобна чему-то эфемерному, почти нереальному. Её длинные, белые волосы струились за спиной, словно водопад лунного света, касаясь почти самой земли, исчезая, как песок на концах, и тихо колыхались при каждом её шаге, не подчиняясь земным законам гравитации. Бледная, фарфоровая кожа светилась мягким, внутренним сиянием, делая её похожей на призрак, сошедший с полотна древнего мастера. Глаза её — глубокие, бездонные, цвета расплавленного золота — смотрели на него с высоты, и в них не было ни гнева, ни сострадания — только холодная, вечная пустота, что измерялась веками. На ней было простое, но изящное одеяние — длинные одежды цвета утреннего неба, расшитая едва заметными серебряными нитями, что мерцали при каждом движении, словно звёзды, готовые вот-вот осыпаться с её плеч. Тонкие руки, унизанные изящными браслетами, тихо позвякивали в такт шагам, а в ушах покачивались длинные, тонкие подвески, на концах которых дрожали крошечные колокольчики. Она не должна была быть здесь. Но условия были нарушены, и она обязана была разобраться. Её взгляд, холодный и пронзительный, остановился на нём, и Чжун Ли почувствовал, как время вокруг него начало снова течь — медленно, тягуче, словно капли расплавленного стекла. — Давно не виделись… Моракс, — голос её отражался в пустоте неба, разлетаясь эхом далеко-далеко, но услышать его мог только он. — Как знал, что я приду… Не хочешь мне объяснить? Что же произошло? Моракс понимал: она не была в курсе событий. Да и честно говоря, она и не хотела знать, что творится на континенте — ей была важна стабильность, тот хрупкий порядок, что держался на древних, незыблемых принципах. Но когда этот порядок рушился, в действие вступали Небесные принципы. И сейчас они стояли друг напротив друга — бог времени и бог камня, разделённые пропастью в тысячи лет и одной общей тайной. — Владычица Времени, прошу меня простить, — голос его был спокоен, ровен, словно он вёл светскую беседу за чашкой чая, а не представал перед высшим божеством. — То, что произошло… это и правда моя вина. Но… — он поднял голову, встречая её взгляд. В его глазах не было страха — только холодная решимость и странная, почти дерзкая искра. Наглость. Непозволительная наглость, что могла стоить ему многого. Она молчала — и это молчание длилось бесконечно долго, наполняя пространство между ними тяжестью невысказанных слов. — Печати теряли форму, — продолжил он, не отводя взгляда. — До первой добрался кто-то… раньше меня. Тот, чьих сил хватило, чтобы ослабить её настолько, что она рухнула от рук другого бога. Она прищурила золотые очи, в которых не было ни капли тепла — только ледяная, бездонная глубина. Медленно, словно нехотя, она присела на одну из невидимых ступеней, сложила голову на подтянутые к груди колени и, опустив подбородок на колени, устремила на него всё тот же пристальный, изучающий взгляд. Колокольчики в её волосах тихо звякнули, нарушая тишину. — Ты должен был следить, — произнесла она, и голос её был ровным, почти безразличным, но в нём чувствовалась сталь. — Не дать этому случиться. Или ты хочешь сказать, что тогда я сделала неверный выбор, заключив контракт? — Она чуть наклонила голову, и свет озарил её лицо, делая его почти бесплотным. — Виновные должны быть наказаны. — Прошу меня простить, — Моракс положил ладонь к груди, слегка склонившись вперёд в почтительном жесте. — Но если бы не Барбатос, до неё добрался бы ещё кто-то. И скорее всего, тот найдет и другие печати. Раз одну ему удалось ослабить — остальные не станут для него проблемой. При упоминании имени бога ветра она отвела взгляд. Её глаза, всё ещё золотые и бездонные, скользнули по каменным пикам, что пронзали небо, словно клинки, застывшие в вечном бою. Её лицо стало чуть мягче — настолько, насколько это вообще было возможно для той, кто видела рождение и гибель миров. Она прикрыла веки, и на мгновение показалось, что она размышляет о чём-то далёком, сокровенном. — Барбатос… — повторила она, и в этом имени прозвучала странная, почти неуловимая нота. Она поднялась на ноги плавно, бесшумно, словно её тело не весило ничего. Когда она заговорила вновь, голос её стал твёрже, тяжелее. — Ты должен всё исправить, — произнесла она, и каждое слово падало в тишину, словно камень в воду, расходясь кругами. — Ведь если она проснётся — произойдёт непоправимое. Она махнула рукой — лёгкое, почти небрежное движение, — и повернулась спиной к богу камня. Два огромных нимба над её головой, что до этого парили неподвижно, с тихим, тяжёлым звоном качнулись, издавая тот самый перезвон колокольчиков, что пронизывал пространство, оседая в костях и камне. — Ведь недаром я жертвовала всем, — уже тише добавила она, и в голосе её впервые проскользнуло что-то человеческое — усталость, боль, горечь, а может, и вовсе это был розыгрыш его воображения. И она растворилась в мерцании. Её фигура стала прозрачной, размытой, словно сон, что тает с первыми лучами солнца, и через мгновение на её месте осталась лишь пустота и звон колокольчиков, затихающий в вышине. Время ускорило свой бег. Птицы, что замерли в небе, резвой стрелой продолжили свой путь, облака рассеяли багровые оттенки, возвращая небу его привычную голубизну, а Моракс остался один — наедине с тишиной, с ветром и с вопросами, что тяжелее камня давили на плечи. — И что это всё значило? — прошептал он, обращаясь то ли к себе, то ли к уходящему эху. — Мне помогать ему… или оставить в покое? И что же мне исправлять? Запечатать её обратно? Какой в этом смысл, если печати падут? Он нахмурился, поднимая тяжёлый взгляд к океану, что отражал все лучи солнца — бесконечная, сверкающая гладь, что казалась такой спокойной и безмятежной. Но он знал: под этой гладью скрывалась глубина, полная тайн и опасностей. И ему предстояло сделать выбор.

***

Темное пространство наполнилось звоном металла — резким, пронзительным, он разрывал тишину, словно тысячи клинков скрежетали друг о друга в предсмертной агонии. Звук отражался от невидимых стен, множился, нарастал, превращаясь в оглушительный какофонию, от которой закладывало уши и сжималось сердце. А следом за ним раздался хриплый, надтреснутый смех — низкий, вибрирующий, он сочился из самой глубины, из той бездны, где не было ни света, ни надежды, ни спасения. Этот смех не был человеческим. В нём слышалась древняя, первобытная злоба, голод, что копился веками, и предвкушение скорой свободы. Мучитель, что до этого был скован цепями, наконец-то смог разорвать свои кандалы. Металл с глухим, протяжным стоном поддался его силе — звенья лопались одно за другим, осыпаясь на каменный пол с тяжёлым, зловещим звоном. Тени, что до этого лежали неподвижно по углам, зашевелились, потянулись к нему, словно приветствуя освобождение. Воздух в пространстве стал гуще, тяжелее, пропитанный злостью и отчаянием. Но стоп. Ещё не всё. Одна печать пала. Не без помощи её дорогой ученицы — той, чьи руки потеряли человеческий облик, чьё сердце уже давно остыло. Она стояла в тени, невидимая, безмолвная, и смотрела, как её учитель понемногу обретает свободу. Она стояла в тени, невидимая, безмолвная, и смотрела, как её мучитель понемногу обретает свободу. Каждое лопнувшее звено цепи отдавалось в её груди глухой, тягучей болью. Внутри неё всё кричало от отвращения — каждая клетка тела, каждая частица души, что ещё не была поглощена тьмой, сопротивлялась этому зрелищу. Она ненавидела его. Ненавидела так сильно, что зубы сводило от едва сдерживаемой ярости, что кончики пальцев немели от желания схватить клинок и вонзить ему в спину, пока он ещё слаб и не оправился. Но она не могла. Её тело больше не принадлежало ей — каждая мышца, каждый вздох подчинялись его воле, даже когда разум кричал о сопротивлении. Она стояла неподвижно, стиснув челюсть до хруста, глотая горькую, как желчь, беспомощность. Её руки дрожали от напряжения, но не смели подняться. Её ноги, словно вросшие в каменный пол, отказывались двигаться в сторону выхода. Она ждала. Ждала его приказа, как преданная собака, и эта мысль разъедала её изнутри, как кислота, оставляя после себя только пустоту и глухую, всепоглощающую ненависть. Она знала, что обратного пути нет, что каждый новый шаг приближает их к цели, но одновременно уводит её саму всё дальше от той, кем она была когда-то. Осталось ещё две печати. Но план откладывать надолго нельзя — не сейчас, когда он освободился уже наполовину. Его голос, всё ещё хриплый, но уже громче, разносился по тёмному залу, и в нём слышались осколки команд, приказов, обещаний. Тени вокруг зашевелились быстрее, превращаясь в смутные очертания фигур, что ждали лишь знака. Воздух дрожал от напряжения. Где-то вдалеке послышался глухой, нарастающий гул — будто сама земля застонала, чувствуя приближение чего-то древнего, чего-то такого, что нельзя было выпускать наружу. И в этом гуле слышалось эхо разрушения, обещание хаоса, конец тишине, что держалась так долго. — Скирк, — отозвал он её глухо, и голос его разнёсся по тёмному залу, отражаясь от стен и возвращаясь искажённым эхом. Он искал её взглядом среди тёмных углов, где тени — отголоски живого, обречённые стать новыми тварями бездны, — переливались и пульсировали, словно дышали в такт древнему ритму. Они левитировали рядом, смутные, бесформенные, полные глухого, животного голода. Одна из теней толкнула её в спину — холодное, липкое прикосновение, от которого по коже пробежали мурашки. Она сделала несколько шагов вперёд, ступая по темному полу неслышно, и появилась рядом с ним — не по своей воле, а подчиняясь чужому приказу. — О моя дорогая ученица, — протянул он, и в голосе его послышалась маслянистая, почти ласковая насмешка. — Сейчас ты вправе начать наш план. Но всё равно наблюдай. Нам нужны все печати. Ты просто помоги им — ослабь остальные. — Он сделал паузу, и его хриплый голос стал глубже, тяжелее. — А потом я выдеру сердца из их груди. Он глухо хмыкнул — звук был похож на скрежет камней, сжимаемых в кулаке. — Убить второй раз не выйдет, — продолжил он, и в голосе его послышалась ледяная уверенность. — Но мне и не надо. Эти глупцы уже показали свои оружия. Осталось только их сломать. Она смотрела сквозь него. Её взгляд был пустым, стеклянным, она не решалась говорить, не смела перечить. Молчала и слушала — каждое слово, каждый выдох, каждое обещание боли, что сквозило в его голосе. С каждым его словом меч в её нечеловеческих руках становился тяжелее. Не физически — нет, — но тяжесть оседала в душе, в груди, в каждой клетке, что ещё помнила, какой она была когда-то. Он возложил на неё неподъёмный груз ответственности, приковал к себе цепями страха и долга. Отказаться — значило подписать себе смертный приговор. А она хотела жить. Так отчаянно, так безнадёжно, что готова была на многое, лишь бы не потеряться в забвении, не исчезнуть в бездне, что всегда ждала тех, кто оступался. Она сжала рукоять меча так сильно, что костяшки побелели, и едва заметно кивнула. Слова были не нужны. Он знал, что она подчинится. — Вторая печать в катакомбах, в районе Предместья Лиша, — голос её дрогнул, она запнулась, чувствуя, как его злость пульсирует в воздухе, осязаемая, как удар хлыста, — но найти её сложнее. — Она замолчала на мгновение, сглатывая ком в горле, и продолжила, уже тише, почти шёпотом: — Третья… в Разломе. Но туда я попасть не смогла. Глухой, тяжёлый удар — и её колени встретились с тёмным полом. Твёрдая, холодная поверхность больно ударила по костям, но она даже не успела вскрикнуть — воздух выбило из лёгких в тот же миг. Она согнулась, инстинктивно обхватив живот руками, и упёрлась лбом в пол, пытаясь сделать хотя бы один вдох. Глаза её широко распахнулись, в них застыл ужас, но воздуха не хватало — лёгкие отказывались наполняться. Удар пришёлся в солнечное сплетение, прямо в ту точку, где боль разливается огнём, лишая воли и способности сопротивляться. Он не жалел её. — Какая же ты всё-таки глупая, — голос его сочился ледяным презрением, растягивая слова медленно, наслаждаясь каждым звуком. — Почему ты думаешь, что это мои проблемы — то, что ты не смогла попасть туда? — Он наклонился к ней, и его голос стал тише, но от этого ещё более опасным. — Ты просто недостаточно старалась. Последние слова, сказанные сквозь зубы, вонзились в неё глубже, чем любой клинок, и ударили теперь уже по её психике, оставляя в сознании глубокие, кровоточащие раны. Недостаточно старалась. Она всегда недостаточно старалась для него. Ему всегда было мало — даже тогда, когда она выживала в тех условиях, где любой другой сломался бы на первом же дне. Даже когда она, будучи ребёнком, доверилась ему целиком и полностью. Она была сиротой, никогда не знавшей родительского тепла, — маленькой девочкой из Сумеру, что бродила по пыльным улицам в поисках хоть капли заботы. Она не знала, что такое дом, не знала, что такое любовь. Она знала только голод, холод и одиночество. И когда он протянул ей руку — тёплую, уверенную, — она ухватилась за неё, как за соломинку. Она думала, что нашла спасение. Она думала, что он спасёт её от той пустоты, что разъедала её изнутри. Но он сломал её. Безжалостно, методично, с хирургической точностью растоптал её детскую психику, превратив в послушное оружие, в марионетку без своей воли. Она смотрела на него из-подлобья, всё ещё лёжа на полу, задыхаясь, чувствуя, как каждый вдох отдаётся в груди острой болью. Она знала, что не умрёт — он не даст ей умереть. Слишком много она ещё должна сделать. Но страх всё равно накрыл её с головой, и инстинкты, животные и первобытные, взяли верх над рассудком. Она была словно зверь, загнанный в клетку, — отчаянно искала выход, металась внутри себя, но выход был заперт на тысячи замков. Она могла только смотреть на него, сжимая зубы, и ждать следующего удара — или приказа. Он небрежно провёл рукой по её волосам, словно поглаживая собаку, и этот жест был ещё более унизительным, чем любой удар. Она вздрогнула от его прикосновения, и по её телу пробежала дрожь, но она не смела отстраниться. — Поднимись, — приказал он, и голос его был ровным, словно ничего не произошло. — Тебе ещё работать. Вставая на дрожащих, едва державших её ногах, она оперлась о меч, чьё сияние сейчас бесило её больше всего на свете. Свет, что исходил от клинка, казался ей издевательским — слишком ярким, слишком живым, слишком напоминающим о том, кем она была когда-то. Ей хотелось зашвырнуть его в тёмный угол, хотелось разбить о камни, хотелось воткнуть прямо в сердце мучителя, чтобы этот свет погас навсегда, вместе с его дыханием. Но она лишь тяжело дышала, и каждый выдох отдавался в груди глухой, ноющей болью, и смотрела в свои подкосившиеся колени, что выдавали её слабость с головой. Они дрожали, мелко и предательски, словно она была загнанным зверем, выбившимся из сил. Все ещё держась за живот, где пульсировала тупая, тягучая боль от удара, она стиснула ткань своего одеяния в кулак, сминая её до боли в пальцах, и с усилием подняла голову, встречаясь с ним лицом к лицу. Она смотрела на него в упор, и в её взгляде больше не было страха — только глухая, ледяная ненависть, что не угасала, несмотря на все года его издевательств. Она держала его взгляд, не отводя глаз, и в этом дерзком молчании было больше вызова, чем в любых словах. — Найди печати, — произнёс он, и голос его начал постепенно растворяться в воздухе, становясь тише, глубже, уходя вглубь теней. Это означало только одно — он давал ей время на поиски. Свободное время, которое она должна была использовать с умом. — Иначе я прикажу тварям разорвать тебя, — добавил он, и в голосе его послышалась ледяная угроза, от которой внутри всё сжималось. — Но одной парой конечностей ты уже не отделаешься. Она промолчала, глядя ему вслед. Её пальцы всё ещё сжимали рукоять меча, и она чувствовала, как холодный металл обжигает ладонь, напоминая о том, что сейчас она — лишь оружие. Но в её груди, глубоко внутри, там, где он не мог дотянуться, всё ещё теплилась искра сопротивления. Маленькая, почти угасающая, но живая. И пока она была здесь, эта искра не давала ей сдаться окончательно.

***

Кажется, двое якс ушли в дозор — их голоса стихли где-то вдалеке, растворившись в шуме ветра и далёких криках жителей Ваншу. Остальных Венти слышал за стенкой спальни Сяо — по голосам ему казалось, что на Ваншу остались только Индариас и Бонанас. Их тихие, размеренные разговоры доносились сквозь тонкую деревянную перегородку, создавая иллюзию обычной, спокойной жизни, в которой не было места недавнему кошмару. Сидя на мягкой постели, он нервно перебирал края рубашки — пальцы скользили по ткани, сминая её, расправляя, снова сминая, будто он пытался найти в этом движении хоть какое-то успокоение. Вечно спокойный, нежный и чуткий Барбатос оказался не готов к тому, что случилось на землях давно умершей Хеврии. Всё, что произошло, не укладывалось в голове: как так вышло, что Цзы Цзю была лишь частью той, кого он хотел спасти? И кто смог навредить ей так сильно, что она оказалась бессильна перед врагом? Да и сама печать… Моракс был одним из немногих богов, что могли накладывать такие сложные печати. Конечно, это умели делать и другие божества, но чтобы гео-печать с такой лёгкостью растаяла под натиском чужого элемента, — такого он не видел. Символ гео, что отражался в каменной стене, с такой пугающей лёгкостью распался под его ладонью, что это казалось не иначе как чудом. Или же тем, кто стоял за этим разрушением, был кто-то куда более сильный, чем он предполагал. — Венти, ты как? — голос Сяо вырвал его из пучины размышлений. Адепт вернулся с тарелкой в руках — от неё исходил слабый, едва уловимый пар, и Венти понял, что бульон, должно быть, приготовили давно, но он всё ещё хранил остатки тепла. Сяо протянул тарелку, и когда её края коснулись пальцев Венти, тот почувствовал приятное тепло керамики. Он сжал ладони, обхватывая тарелку, и это простое ощущение — тепло, разливающееся по кончикам пальцев, — помогло ему хоть немного прийти в себя. — Вроде в порядке, — ответил он, но голос его звучал глухо, неуверенно. Он смотрел на своё отражение в поверхности бульона — тёмной, едва колышущейся глади, где его собственное лицо казалось чужим, искажённым и уставшим. Он всё ещё находился в недоумении, когда по его лбу провели холодными пальцами. Венти вздрогнул и поднял голову, встречаясь с сосредоточенным взглядом Сяо. Пальцы адепта были такими холодными, будто кровь перестала поступать к его конечностям, а на них блестело что-то влажное, густое — мазь, судя по всему. Он оторвался от рассматривания бульона и недоуменно взглянул на Сяо. Тот стоял рядом с маленькой колбочкой в руке — и правда, мазь. Запах доносился до Венти даже на расстоянии: сладковатый, медовый, но с резкими, прохладными нотками мяты. Странное сочетание, но в нём чувствовалась какая-то успокаивающая гармония. — Это мазь из колокольчиков, — пояснил Сяо, заметив настороженный взгляд Венти. — У тебя жар, а она хорошо помогает снять головную боль. — Он говорил спокойно, но когда увидел, как голова Венти слегка склонилась набок, быстро добавил: — Я просто подумал, что тебе может стать легче. — Колокольчики… — задумчиво повторил Венти, и в его голосе проскользнула тень удивления. — Спасибо. Он провёл пальцами по тому месту, где Сяо коснулся его лба, и почувствовал, как прохлада мази начинает действовать, разгоняя тупую, ноющую боль в висках. Сяо облегчённо вздохнул и убрал колбу на стол, где та тихо звякнула о деревянную поверхность. — Ага, те самые, что тебе дарила Бонанас, — с лёгкой улыбкой сказал он, садясь рядом с богом. — А? — Венти повернул голову в его сторону, пытаясь вспомнить, о чём они только что говорили. Мысли всё ещё были спутанными, словно он пытался удержать в руках воду. — А потом ты сплёл из них венок, — Сяо запнулся, и в его голосе послышалась лёгкая неловкость. Он отвёл взгляд, уставившись куда-то в стену, и добавил уже тише, почти шёпотом: — А мне стало жалко их выбрасывать… и я сделал мазь. — Он ненадолго замолчал, а затем, словно оправдываясь, сказал: — Ну как я… мне помогали. Венти на мгновение замер, переваривая услышанное, а затем тихо, почти беззвучно рассмеялся. Смех был лёгким, едва слышным, но в нём чувствовалось настоящее тепло. Даже забавно — так просто было отвлечь его от грустных мыслей, что он сам от себя такого не ожидал. Этот маленький, почти неуклюжий жест заботы, эта история про венок и мазь — они вернули ему ощущение, что мир не состоит только из боли и потерь. Что в нём всё ещё есть место для таких простых, человеческих вещей. Он поднял взгляд на Сяо и улыбнулся — впервые за весь день по-настоящему, без тени горечи. — Спасибо, — сказал он тихо, и в этом одном слове было столько благодарности, сколько он не мог выразить целыми речами. Сяо лишь слегка кивнул, и его плечи чуть расслабились. В комнате повисла тишина — уютная, тёплая, не требующая слов. Бульон был выпит, посуда стояла на столе, одиноко поблёскивая в свете солнца, что пробивалось сквозь лёгкую тюль. Пылинки в лучах небесного светила кружились в незамысловатом, завораживающем танце, и Венти, уже совсем разморенный дневной негой, вытянулся на кровати, подставив лицо тёплым лучам. Глаза его были полуприкрыты, дыхание ровным и спокойным — впервые за долгое время он позволял себе просто быть, не думая о завтрашнем дне. Сяо сидел на подоконнике, поджав одну ногу под себя, и смотрел куда-то далеко вдаль, высматривая что-то среди каменных пик и густых лесов. Его профиль чётко вырисовывался на фоне голубого неба, а в глазах отражалась та самая безмятежность, что редко посещала его. Атмосфера в комнате больше не была напряжённой или неловкой — она стала спокойной, расслабляющей, словно сама комната выдохнула вместе с ними. Хоть сейчас можно было успокоиться и прийти в себя окончательно. — Я не знаю, что дальше делать… — оторвав взгляд от кружащихся частичек пыли, Венти закинул голову назад, поднимая вверх острый подбородок. В такой позе затекла шея, но он не обращал на это внимания, продолжая смотреть на адепта. — Думаю, надо встретиться с Ху Тао снова, — уже тише добавил он. — Ху Тао? Что-то знакомое, — не отрываясь от рассматривания пейзажей Ли Юэ, проговорил Сяо. Его голос был рассеянным, но внимательным — он слушал, даже когда смотрел вдаль. — Я встретил её в заброшенной деревне, ну, когда ходил выяснять насчёт статуэтки, — Венти говорил медленно, с лёгкой ленцой, словно наслаждался каждым словом. — Оказывается, она потомок основателя той деревни. И она должна еще что-то знать, как мне кажется. Голос его был спокойным и ласковым, и казалось, что он быстро отошёл от шока, вернув себе привычную лёгкость и умиротворение. Солнечные лучи играли на его лице, делая его почти бесплотным, и он выглядел почти счастливым — насколько это вообще было возможно после всего пережитого. — Надо же, — протянул Сяо, отрываясь от разглядывания природы и переводя взгляд на Венти. — И ты думаешь, она что-то скажет? — Не знаю, — признался Венти, опуская голову на подушку. — Но я больше понятия не имею, куда идти и что делать. В Разлом можно было бы сходить и… — Нет, туда закрыт проход, — перебил его Сяо, в голосе которого послышалась осторожность. — Вот-вот, — Венти мягко улыбнулся, и в этой улыбке мелькнула тень благодарности. — Хотя всё равно, идти туда без чёткого плана — слишком рискованно. Он прикрыл глаза, задумавшись о чём-то своём, и Сяо снова отвернулся к окну. Тишина между ними была тёплой и уютной — такой, что слова казались лишними. — Думаю, я вернусь домой, — неожиданно сказал Венти. — Соскучился уже по своим людям. От сказанных слов Сяо вздрогнул — так явно, что не заметить было невозможно. Почувствовав колебания адепта, Венти снова открыл глаза и взглянул на него. Сяо всё так же сверлил взглядом окно, но его плечи чуть напряглись, выдавая внутреннее беспокойство. — Ты… не продолжишь поиски? — спросил Сяо, и его голос прозвучал почти шёпотом. Венти пришлось напрячь слух, чтобы расслышать его. — Нет… просто пока нет плана, что делать дальше, — отозвался Венти, и в голосе его послышалась лёгкая усталость. — Поэтому вернусь на время домой. А потом подумаю. Сяо прижался лбом к стеклу, случайно стукнувшись рогами. Неприятно, но так хотя бы он не зацикливался на чём-то одном. Он хмурился, глядя вдаль, и тяжесть на душе становилась чуть ощутимее — как вдруг его шеи и ушей коснулся слабый ветерок. Тёплый, игривый, он принёс с собой тихий, едва слышный смех, и Сяо развернулся, встречаясь взглядом с Венти. Тот прищурился и, прикрыв улыбку крылышком, поглядывал на Сяо с тем самым озорством, что так шло ему. — Могу разговаривать с тобой с помощью ветра, — протянул он, и в голосе его звучала такая лёгкая насмешка, что Сяо почувствовал, как розы распустились на его щеках. — Если вдруг тебе будет грустно, я всегда могу прошептать что-нибудь. Он оперся на согнутые руки за спиной, откинув голову назад, и на его лице застыло выражение кота, который только что стащил сметану со стола. Дразнящий, тёплый, почти ласковый — он явно наслаждался произведённым эффектом. Сяо захлопал удивлёнными глазами. Краска, что так шла ему к лицу, распустилась на щеках, спустилась на шею и скрылась под длинным воротом ханьфу. Он потупил взгляд, нервно сглатывая, и коротко, почти незаметно кивнул, чем вызвал нежный, мелодичный смех со стороны кровати. Венти явно наслаждался моментом. — Так… — попытался отвлечься Сяо. — И когда ты пойдёшь? — Завтра утром может, — пожал плечами архонт, и в его голосе снова появилась привычная лёгкость. — Или днём. Посмотрю по настроению. Он уже открыл рот, чтобы добавить что-то ещё, но в дверь тихо постучали. — Да? — Сяо слез с подоконника и подошёл к двери, чувствуя, как краска на лице всё ещё не унимается. — Это я, Босациус, — дверь приоткрылась, и в проёме показался высокий, массивный мужчина. Две пары рук, фиолетовая копна волос, довольное лицо — он выглядел так, будто весь день только и ждал этого момента. Заметив Венти на чужой постели, он слегка наклонился, приветствуя его. — Хотел уточнить: пойдёшь… эм… пойдёте ли вы на ужин? — Он помялся, явно чувствуя неловкость. — Меногиас принёс утку. Пока её приготовят — как раз и время подойдёт. — Да, конечно, — Сяо обернулся на Венти, и увидел, как тот энергично закивал головой, развалившись на кровати с видом человека, который явно не собирается никуда торопиться. — Хранительница Облаков угостила нас вином из османтуса, — добавил Босациус и тут же получил в ответ довольную улыбку от Венти, который буквально расцвёл при этих словах. Сяо только и увидел, как божество расплылось в улыбке и развалилось на его кровати ещё больше, явно не собираясь вставать ни на минуту раньше времени. — Вам не нужна помощь? — честно говоря, Сяо не хотелось выходить из комнаты, но вежливость требовала спросить. — Нет-нет, — отмахнулся Босациус, уже выходя в коридор. — Ты же знаешь, Индариас не любит, когда ей мешают на кухне. Он попрощался и скрылся за поворотом, оставляя их наедине с тишиной и тёплыми лучами солнца. — Я обязательно принесу вам одуванчикового вина, — довольно протянул Венти, обращаясь скорее к самому себе, чем к Сяо. — Ты то его точно пробовал, а они нет. Сяо лишь покачал головой, пряча улыбку, и вернулся на подоконник, чувствуя, как на душе становится теплее. Солнце продолжало греть, пылинки танцевали в воздухе, и этот момент — простой, тёплый, почти обычный — казался ему самым правильным.