Песнь Свободы

Ваншу встретил Сяо гулкими криками, звонким смехом детей и ворчливыми голосами стариков — привычный, живой шум, что наполнял двор с самого утра. Он уже и позабыл, как это, когда оживлённое место не замолкает ни на минуту, когда звуки переплетаются в единую, хаотичную мелодию, которая кажется вечной. Но честно говоря, сейчас ему было всё равно. Убегая от утренней суеты, он быстро поднимался наверх, туда, где скрывались покои адептов, подальше от этого гомона, что раздражал его напряжённые нервы. Ступеньки под ногами жалобно скрипели, издавая протяжные звуки, что эхом разносились по длинному коридору. Каждый шаг отдавался гулким стуком, и Сяо чувствовал, как дерево под ногами прогибается от его веса, словно жалуясь на столь поспешное вторжение. Будь здесь хоть кто-то, сразу же заметил бы торопливого адепта — его развевающиеся одежды, сбитое дыхание, напряжённый взгляд, устремлённый вперёд, — но коридор был пуст, и лишь его тень отражалась на стене, провожая его до арки, ведущей в крыло, где уже вовсю слышались голоса якс. Сяо на мгновение замер перед входом, собираясь с мыслями, и чувствуя, как внутри нарастает привычное, но от этого не менее тяжёлое напряжение, прежде чем перешагнуть порог. Скрип приоткрывающейся двери привлёк внимание сразу всех якс. Те повернули головы и увидели своего товарища — он стоял в дверном проёме, словно призрак, стараясь слиться со стеной, стать незаметным. Но тщетно — четыре пары глаз уже впились в него, и от этого взгляда, полного ожидания и тревоги, Сяо поёжился. Первой голос подала Индариас. — Сяо… ну чего ты встал? Проходи давай, — голос её звучал как-то отстранённо, но в нём чувствовалась настороженность, словно она боялась спугнуть его одним резким словом. Дверь за спиной адепта закрылась с тихим, протяжным скрипом, и ему ничего не оставалось, как пройти к ним за стол. Только сейчас он заметил, что на столе лежали гобан и камни для игры в го — чёрные и белые, аккуратно разложенные по деревянной доске, словно ожидая своего часа. Игра была прервана, и Сяо чувствовал, что эта прерванная партия — лишь малая часть того напряжения, что висело в воздухе. Заняв своё место, он поднял взгляд и увидел, как остальные яксы пристально смотрят на него. В их глазах читалось всё: и беспокойство, и усталость от долгого ожидания, и едва скрываемая обида. Тишина затянулась на мгновение, прежде чем её нарушил Меногиас. — Господин Моракс был расстроен, — произнёс он, не отводя от Сяо пристального взгляда. Его голос был ровным, но в нём слышалась сталь, которую трудно было не заметить. — Честно говоря, мы тоже не особо рады. — Во что ты вляпался? Почему не сказал нам? — донёсся сбоку голос Индариас. Сяо поднял на неё глаза и с удивлением заметил, что она смотрит не со злобой, как он ожидал, а с тоской — глубокой, искренней, от которой у него сжалось сердце. — Ты же можешь всё нам рассказать… Так почему… — Не мог, — перебил её Сяо, и голос его прозвучал глухо, почти шёпотом. — Я обещал. Он опустил взгляд на свои колени, не в силах выдержать этот пронизывающий взгляд товарищей. Руки в перчатках нервно перебирали длинные рукава ханьфу, теребя тонкую ткань, сминая её в пальцах, словно он пытался найти опору в этом прикосновении. Мысли в голове гоняли по кругу, сталкиваясь и путаясь, но он никак не мог собраться — раскис, словно гидро слайм под палящим солнцем, потеряв всякую форму и волю. Только пустота внутри и тяжесть, что давила на плечи, напоминали ему о реальности. — Но он не против того, чтобы вы знали, — тише добавил Сяо, и голос его звучал почти виновато. — Он? — вопросительно переспросила Индариас, приподняв бровь, и в её взгляде промелькнуло любопытство, смешанное с настороженностью. Сяо приоткрыл рот, собираясь ответить, но не успел он произнести ни слова, как его перебили. В этот раз голос подала Бонанас, которая всё это время сидела молча, опустив взгляд на свои руки, словно пыталась спрятаться за тишиной. — Барбатос, — сказала она тихо, но в этом одном имени прозвучала такая уверенность, что все остальные невольно обратили на неё внимание. Лица других адептов вытянулись в изумлении. Их взгляды, только что прикованные к Сяо, теперь метнулись к Бонанас, словно она произнесла нечто запретное, нечто такое, о чём не принято говорить вслух. Сяо лишь повёл плечами, мягко возвращая внимание присутствующих к себе — чтобы разрядить повисшее напряжение. — Да, — подтвердил он, и голос его стал более твёрдым, хотя внутри всё ещё колотилась тревога. — Он сказал, что я не должен был относиться к вам с недоверием. Что вы заслуживаете знать правду, даже если она опасна. — Он сделал короткую паузу, собираясь с мыслями. — Но Моракс уже приходил к вам, и я… — Мы уже догадались, что ты пошёл против его воли, — подметила Индариас, и в голосе её не было злобы — только тихая, горькая констатация факта. — Но оказывается, даже мы не знали того, что ты скрываешь. Сказано это было без упрёка, почти мягко, но Сяо всё равно чувствовал себя пристыженным. Он опустил взгляд, вновь принимаясь нервно перебирать край рукава, словно искал в этом движении утешение. — Индариас, — Босациус, сидевший рядом, мягко положил одну руку ей на плечо, заставляя её замолчать. Его голос был спокойным, как гладь озера в безветренный день, и он не требовал, а просил. — Пусть Сяо сам всё расскажет. Ты ведь поэтому так торопился, когда вернулся? Сяо поднял взгляд на Босациуса, и на мгновение ему стало легче. Среди всех якс Босациус всегда был опорой для товарищей — за его грозным обликом, за суровыми чертами лица и массивной фигурой скрывалась удивительно чуткая и нежная натура. Он был тем, кто умел слушать, не перебивая, не осуждая, а просто принимая. И в этом контрасте было что-то почти невероятное — когда огромный, внушающий страх якса смотрел на тебя мягкими, понимающими глазами, хотелось верить, что всё будет хорошо. Честно говоря, даже сами яксы иногда поражались тому, насколько он умел быть разным — могучим воином на поле боя и заботливым другом в тихие вечера. И сейчас этот его дар успокаивал и смягчал атмосферу, заставляя Сяо чувствовать, что он среди своих. И под успокаивающим взглядом Босациуса — тёплым, понимающим, не требующим ничего, кроме честности, — Сяо наконец начал раскрывать перед ними все карты. Он заговорил тихо, чуть запинаясь вначале, но постепенно голос его набирал уверенность, хотя пальцы всё ещё не могли успокоится и продолжали терзать бедную ткань одежды, выдавая внутреннее напряжение. Начал он с того момента, как они вместе — все яксы, кроме него самого — отправились в столицу. Рассказал, как тогда, оставшись один, он встретил Венти, как случайная встреча у реки переросла в разговор, затянувшийся до самого заката. Потом были разговоры о Цинцэ, о склоне Уван, о тех странных вопросах, что Барбатос задавал, словно что-то искал, но не решался сказать прямо. А после той вылазки в чащу Уван — туда, где лежали осколки некогда живого поселения, — когда Венти пришёл к нему с ещё большими вопросами, они на следующий день собрались к ученице Хранительницы Облаков, и сейчас, имея дальнейший план действий, Сяо уверенно вернулся к яксам и сидел перед ними. Он говорил долго, стараясь не вдаваться в излишние подробности, но получалось плохо — слова путались, мысли ускользали, от нервов он цеплялся за незначительные вещи. Он боялся, что его сочтут сумасшедшим, что товарищи отвернутся, что доверие, которое он так долго копил, рассыплется в один миг. Но никто из якс не перебивал его. Никто не торопил. Они сидели молча, внимательно слушая, и даже Индариас, обычно такая порывистая и нетерпеливая, не проронила ни слова. Каждый из них знал: если нужно будет, они просидят здесь столько, сколько потребуется, вслушиваясь в его встревоженную и сбивчивую речь, чувствуя каждое колебание голоса, каждый вздох, каждую паузу, когда Сяо собирался с мыслями. Они были готовы ждать, потому что он был их товарищем, потому что они доверяли ему. Монолог свой он закончил и остался сидеть в тишине, чувствуя, как слова повисли в воздухе, оседая на каждом из присутствующих. Яксы обдумывали всё, что сказал Сяо, — их лица были сосредоточенными, взгляды устремлены в пустоту, пальцы задумчиво постукивали по столу или перебирали края одежд. Тишина длилась несколько томительных минут, и в этой тишине слышалось лишь дыхание да лёгкий скрип деревянных половиц. Но после долгого молчания тишину прервала Индариас. Её голос был тихим, но в нём звучала та особая, горькая нота, которая редко появлялась у той, кто привыкла быть сильной и непоколебимой. — Сяо, где мы так облажались, что потеряли твоё доверие к нам? — этот вопрос прозвучал как пощёчина, мягкая, но болезненная, и поставил Сяо в настоящий тупик. Он не знал, что ответить. Слова застряли в горле, пока он судорожно пытался найти нужную фразу, но его прервал вздох сбоку — тихий, тяжёлый, почти обречённый. Это был Меногиас. Он сидел, приложив палец к подбородку, и в его глазах мерцала смесь понимания и лёгкой обиды. Темные волосы упали на лицо, скрывая часть его выражения, но в голосе слышалась искренняя задумчивость. — Даже как-то обидно, что решил, будто мы сдадим тебя сразу же, — произнёс он, и голос его звучал невесомо, словно он пытался скрыть разочарование. Он нахмурился и покачал головой, словно пытаясь переварить мысль о том, что Сяо мог усомниться в их верности. — Хотя осуждать не могу. Вы и правда ввязались во что-то серьёзное — раз сам Моракс приходил и спрашивал, значит, дело нешуточное. Ты был прав, что не решился рассказывать с порога. — Мы, конечно, ничего не скажем, как и не сказали в тот раз, — мягко добавила Бонанас, и голос её был спокойным, но твёрдым. Она положила руки на стол и подалась чуть вперёд, стараясь встретиться взглядом с Сяо. — Но ты же понимаешь, что тебе всё равно рано или поздно придётся с ним встретиться. Да и господину Барбатосу тоже. Моракс не из тех, кто умеет долго ждать. Остальные закивали, соглашаясь с ней. Босациус чуть прищурился, Индариас скрестила руки на груди, а Меногиас просто замолчал, ожидая. — Конечно… но я не отступлю, — уже более решительно сказал Сяо, и в голосе его прорезалась та самая сталь, что помогала ему выживать в битвах все эти тысячелетия. Индариас лишь покачала головой, но в этом жесте не было упрёка — только лёгкое, едва заметное сожаление и уважение к его упрямству. — Конечно, не отступишь, — улыбнулась она, и в этой улыбке, яркой и тёплой, обида растаяла, словно утренний туман под лучами солнца. — Но не взваливай на себя слишком большую ответственность. Ты всегда можешь рассчитывать на нас. — Она говорила с такой искренней теплотой, что Сяо на мгновение почувствовал, как тяжесть на плечах становится чуть легче. — Я бы хотел, — тихо ответил Сяо, отводя взгляд. — Но то, что случилось у Цинъюнь… я не могу так рисковать. Только не вами. — Сяо! — воскликнула Индариас, и в голосе её зазвенела обида и удивление. — Ну за кого ты нас принимаешь? Мы же яксы! Нет того, с чем мы не справимся, особенно с кучкой тварей! Не смеши! — она облокотилась о стол, перегибаясь через него, так что её лицо оказалось в опасной близости от его. И в её глазах, ярких и живых, он видел тот самый огонь, что никогда не угасал в душе воина. — Были бы то просто твари Бездны, — и в голосе его послышалась тревога, которую он редко кому показывал. — Эти были другими. Таких я не видел прежде. Они гораздо сильнее тех, что мы встречали до этого. — Он нахмурился, вспоминая вчерашний день, тот хаос, ту боль в теле, те глаза тварей, что не казались слепыми. — То, как те порождения Бездны вели себя, будто подчиняясь кому-то… Благо Венти смог их устранить. Если бы не он… — Так вот что я почувствовала, — прервала его Бонанас, приложив руку к груди, к тому месту, где билось её сердце. Она вдруг побледнела, и в её глазах промелькнула тень понимания. — Такая сила вырвалась и пронеслась по всей долине Гуйли… Я думала, это что-то было рядом, а это, оказывается, аж в Заоблачном пределе случилось… — Вот это сила, — поразился Босациус, и в его голосе послышалось непривычное изумление. — Значит, это был господин Барбатос? Тогда неудивительно. Признаться честно, я подумал, что задохнусь — из меня как будто вытянули весь воздух, а затем резко вернули обратно. Ничего подобного я не чувствовал даже в самые жестокие битвы. Сяо ничего не сказал, только кивнул, но внутри него уже шевельнулся холодный червячок сомнения. Ведь находясь вблизи от той вспышки Анемо, он не почувствовал ровным счётом ничего. Абсолютно ничего. Ни толчка воздуха, ни давления элементальной энергии, ни той силы, от которой у Босациуса перехватило дыхание. И это молчаливое знание грело его изнутри странным, почти огнём. Посидев так ещё какое-то время — сыграв партию в го, за которой звучал лишь тихий стук камней о деревянную доску да сосредоточенные вздохи, — и выпив несколько пиал горячего чая, Сяо совсем разморило. Тёплый напиток разлился по телу приятной тяжестью, веки начали слипаться, а мысли стали вязкими и медленными, как мёд. Он чувствовал, как усталость, копившаяся днями, наконец дала о себе знать, накрывая его мягкой, тягучей дремотой. Но он помнил, что расслабляться нельзя. Не сейчас. Слишком многое ещё предстояло сделать. Он не хотел задерживаться здесь, зная, что каждый час промедления может стоить им драгоценного времени. Но, глядя на лица товарищей — на их спокойные, умиротворённые черты, на улыбку Индариас, на мягкий взгляд Босациуса, на сосредоточенное лицо Меногиаса, который всё ещё рассматривал доску с камнями, — Сяо не мог просто встать и уйти. Он позволил себе остаться. Хотя бы на несколько минут. Как оказалось, он зря боялся всего того, что напридумывал себе в своей голове — все эти страхи, сомнения, мысли о том, что его отвергнут, что не поймут, что предадут. Открыв правду, он почувствовал, как с плеч свалился тяжёлый груз, который он тащил на себе всё это время. Стало легче — вразы легче. Но вся беззаботность улетучилась в один миг — словно кто-то невидимый выдернул её из комнаты, оставляя только пустоту и тревогу. Словно стрела, выпущенная шальным стрелком, в голове Сяо пронёсся голос Венти — встревоженный, чуть испуганный, как ему показалось. Голос был резким, почти паническим, и в нём слышалась такая искренняя, неподдельная тревога, что сердце Сяо пропустило удар. И это не утаилось от других адептов. Они встревоженно переглянулись — их взгляды скрестились над столом, в воздухе повисло напряжение, которое можно было почувствовать кожей. Руки якс замерли, дыхание стало чуть глубже, а тишина, только что наполненная уютом и покоем, вдруг стала вязкой и колючей. — Сяо? Всё в порядке? — осторожно поинтересовалась Индариас, и в её голосе слышалась настороженность, смешанная с беспокойством. Она подалась вперёд, пытаясь заглянуть ему в глаза. Но в то же мгновение Сяо уже вскочил с места. Движение было резким, почти неосознанным — стул с грохотом отодвинулся назад, ударившись о стену, а пиала с недопитым чаем качнулась, расплёскивая тёплую жидкость по столу. — Венти… — почти что прошептал он, и в этом одном имени прозвучала целая буря чувств: тревога, непонимание, страх. Его лицо выражало непонимание, граничащее с испугом — брови нахмурились, глаза расширились, а дыхание стало прерывистым. Он посмотрел на якс, сидящих перед ним — на их встревоженные лица, на Босациуса, который уже начал подниматься из-за стола, на Бонанас, сжавшую край стола белыми пальцами, — и поджал губы, словно хотел сказать что-то, но не нашёл слов. — Я… мне надо идти, — выдохнул он, и в голосе его послышалась та самая решимость, что появляется только в критические моменты. Он не стал ждать ответа. Не стал объяснять. Просто растворился в тёмной дымке — привычная, почти родная для него тьма окутала его фигуру, стирая очертания, пока он не исчез совсем, оставляя за собой только пустоту и недосказанность. Уже пустая пиала на столе всё ещё покачивалась, и звук её едва слышного звона был единственным напоминанием о том, что он только что здесь был. Яксы замерли, глядя на то место, где он сидел мгновение назад, а в воздухе всё ещё витал тот странный, встревоженный шёпот, который никто из них не мог понять.

***

Ступив на солёные земли, божество лишь обвело взглядом местный антураж. Ничего необычного — клочок земли, что когда-то был большим и красивым островом, тихо исчез в неуловимом потоке времени и стихии. Вода поглощала эти земли с безжалостной скоростью, отступая и наступая вновь, словно сама природа решила стереть всё, что когда-то здесь цвело и жило. Берег был пустым и безжизненным, лишь редкие камни торчали из песка, да обломки деревьев белели вдалеке, напоминая о том, что когда-то здесь кипела жизнь. Соль разъезжалась под ногами, словно зыбучие пески в Сумерской пустыне, — каждый шаг давался с трудом, ноги увязали в липкой, влажной массе, что неприятно хрустела и оседала под подошвами. От влажного воздуха, смешанного с солёными испарениями, слегка жгло горло, и Венти невольно прикрыл рот рукавом, стараясь дышать глубже, но реже. Но благо идти было недолго — он обходил насыпь, двигаясь к одной единственной цели, к тому месту, где, по словам Гань Юй, находился спуск с водопадом. Он шёл на шум воды, не поднимая головы, чтобы не споткнуться о торчащие из земли корни и острые осколки камней, — слишком неровной была здесь почва. Каждый шаг требовал внимания, и Венти то и дело переступал через переплетённые корни, что змеились под ногами, словно пытались схватить его за лодыжки. Минуя остатки природной роскоши — трухлявые стволы, что когда-то были красивыми деревьями, — он бросил на них короткий взгляд. На вскидку подумалось, что это могли быть персики: их очертания ещё угадывались в сгнившей древесине, и от этого осознания на душе стало чуть горько. Наконец он вышел к большому отверстию, зиявшему посреди воды, — оно было защищено торчащими каменными пиками, что виднелись из воды, словно окаменевшие пальцы гиганта, охраняющего вход. Подходя ближе, Венти всё отчётливее слышал гулкое журчание воды, что разносилось эхом по каменному лабиринту. Водопад — быстрый, безжалостный, — срывался вниз с оглушительным грохотом, разбиваясь на тысячи сверкающих капель о выступающие скалы. Белые брызги взлетали вверх, оседая на лице и одежде холодной влагой, и Венти на мгновение зажмурился от этого внезапного холода. Глубина была не меньше пятнадцати метров — он оценил это на глаз, прищурившись, — и вода внизу казалась тёмной, почти чёрной, словно бездонная пропасть, готовой поглотить любого, кто осмелится ступить в неё. Он остановился на краю, всматриваясь в тёмную гладь, и чувствуя, как где-то внутри закипает предвкушение того, что ждёт его внизу. И не раздумывая ни секунды, он скрылся в потоках водопада лёгким ветром — тело его растворилось в воздухе, превращаясь в стремительное течение, что сорвалось вниз вслед за водой. Там, где только что стоял бог, осталось лишь едва заметное мерцание да лёгкий шлейф изумрудного света, что на мгновение задержался в воздухе, прежде чем исчезнуть. Его эфемерный облик, сотканный из потоков воздуха и элементальной энергии, пронёсся сквозь толщу воды, не встречая сопротивления, — стихия принимала его, обволакивая тёплым, родным объятием. Свист ветра смешался с грохотом падающей воды, создавая странную, почти мистическую мелодию, и на мгновение казалось, что сам водопад запел, приветствуя своего повелителя. И как только его бесплотная форма коснулась скал в основании водопада, он сразу же распался на множество ярких, светящихся линий — тонких, словно нити, сотканные из света. Они разлетелись в разные стороны, оставляя за собой сверкающие росчерки, похожие на звёздные следы в ночном небе, а затем принялись собираться вновь, сплетаясь в замысловатые, витиеватые узоры. С каждым мгновением линии становились плотнее, ткань реальности уплотнялась, и на глазах из этого хаоса света и движения рождался знакомый силуэт — плечи, руки, очертания лица, — пока наконец перед скалами предстал Венти, будто сотканный заново из самого ветра и света. Он перевёл дыхание, поправляя сбившуюся одежду, и окинул взглядом открывшееся перед ним пространство — там, в глубине пещеры, его ждала древняя печать, скрытая от посторонних глаз. Идя по петляющим путям пещеры, он то и дело натыкался на сталактиты, что угрожающе свисали сверху, готовые в любой момент сорваться вниз под собственной тяжестью. Их острые, как клыки, кончики поблёскивали в тусклом свете, проникающем откуда-то сверху, и Венти предпочёл опустить голову, стараясь не смотреть на эти каменные копья, нависавшие над ним, словно сама земля пыталась заманить его в ловушку. Лучше было смотреть под ноги, туда, где влажный пол пещеры блестел от воды, а мелкие камни противно хрустели под острым каблуком, нарушая тишину. Неровные края стен то и дело норовили зацепиться за края плаща или широкие рукава, цепляясь за ткань липкими пальцами камня. Венти то и дело одёргивал одежду, пытаясь высвободиться из цепких объятий скал, и, чертыхнувшись про себя, ускорил шаг. Чем дальше он углублялся, тем уже становились проходы, и с каждым поворотом тишина становилась всё плотнее, а воздух — всё более влажным и тяжёлым, пропитанным запахом сырости и древнего камня. И наконец, он вышел к развилке. Точнее, сразу к нескольким. Три, четыре, пять тёмных проёмов зияли перед ним, уходя в разные стороны одинаково пугающей чернотой. Венти остановился, переводя дыхание, и окинул взглядом каждый из входов, надеясь найти хоть намёк на то, что один из них ведёт к цели. Но все они выглядели одинаково — тёмные, влажные, безмолвные. Проблема. Он понятия не имел, куда же идти теперь. Тёмные проёмы развилок смотрели на него пустыми, безмолвными глазами, и ни один из них не давал ни малейшей подсказки. Венти прикрыл глаза, прислушиваясь к внутренним ощущениям, пытаясь уловить хотя бы слабый отголосок элементальной энергии, что мог бы указать путь. Гань Юй говорила, что чувствовала её здесь, — значит, она точно была, где-то рядом, за этими каменными стенами, за этими тёмными коридорами. Но увы — ничего. Тишина давила на уши, воздух был неподвижен, ни малейшего колебания стихий, что могло бы выдать присутствие древней силы. Только холодный камень, только влажная тишина и собственное дыхание, что отдавалось глухим эхом в пустоте. Венти нахмурился, сжал кулаки и сделал глубокий вдох, пытаясь успокоить разбушевавшиеся мысли. — Ну же… — прошептал он, обращаясь то ли к себе, то ли к пещере, что хранила свои секреты. — Где ты? И только он готов был уже пойти хоть куда — наугад, не разбирая дороги, лишь бы не стоять на месте в этой давящей тишине, — как тут же услышал голос. Тихий, едва различимый, он раздался откуда-то из глубины пещеры, окутывая сознание странным, тягучим очарованием. Стало жутко. Голос отдавался эхом в голове, проникал под кожу, вибрировал в груди, будто манил своим таинственным звучанием, старался одурманить, затуманить разум, лишить воли. И как оказалось, Венти на это повёлся. Он ступил на самую дальнюю тропинку — ту, что уходила влево, ту, что казалась самой тёмной и узкой, — и пошёл вперёд, словно загипнотизированный. Ноги двигались сами собой, тело слушалось чужого зова, а в голове пульсировал лишь этот голос, тихий и настойчивый, как шёпот древнего духа. Он почти не замечал, как неровные стены то и дело касаются его плеч, как мелкие камни осыпаются под ногами, — он просто шёл, ведомый чем-то невидимым. И вот оно! Венти почувствовал элементальную силу — слабый, едва уловимый импульс вначале, но с каждым шагом он становился всё отчётливее, всё плотнее, будто сама энергия начала пульсировать в такт его сердцу. Она разливалась по коридору, проникала в воздух, оседала на стенах, и чем ближе он подходил, тем сильнее становилась. Золотое свечение мягко осело на лице бога, окрашивая его черты в тёплый, янтарный свет. Он видел вдали ту пещеру. Ту печать, что отделяла его от долгожданной встречи, — древний символ, высеченный в камне, мерцал золотом, пульсировал в такт вековой силы, что была заперта внутри. И только он подошёл слишком близко, как пение рассеялось в длинных коридорах, растворяясь в тишине, словно его и не было. Вот значит как. Это была Цзы Цзю. Она звала его. И Венти замер, чувствуя, как где-то глубоко внутри, в самой сердцевине его существа, откликается что-то древнее, родное и одновременно чужое. Прислонив ладонь к печати, он ощутил, как энергия прошлась волной по его ладони — тёплая, пульсирующая, словно живая, она проникла сквозь кожу, вибрируя где-то глубоко внутри, заставляя сердце пропустить удар. Венти резко отдёрнул руку, отшатнулся назад и врезался спиной… нет, не в стену. В человека. Или же… — Я так и знал. Моракс. Пожаловал собственной персоной. Стоял позади него — всего в паре шагов, сложив руки за спиной, и в его позе читалась такая спокойная, почти всезнающая уверенность, что Венти на мгновение замер. А может, и вовсе следовал с самого начала? С тех самых пор, как он ступил на солёные земли? Или даже раньше? Впрочем, сейчас это уже не имело значения. Обернувшись, Венти вскинул голову, готовый встретить гнев, обвинения, тяжёлый взгляд Властелина Камня, что мог придавить к земле одной лишь силой воли. И каково же было его удивление, когда он встретился взглядом не с разъярённым адептом, не с суровым богом, готовым испепелить его на месте, а с грустным, слегка тоскливым выражением лица бога камня. Моракс смотрел на него с такой тихой, почти человеческой печалью, что Венти на мгновение растерялся. Его глаза, обычно твёрдые и непроницаемые, как сама скала, сейчас казались мягкими, брови были слегка приподняты в немом укоре, а уголки губ опущены — он был похож на побитого щенка, что не понимает, за что его обидели. Какая жалость. Такое зрелище точно сбило Венти с толку. Он ожидал чего угодно — гнева, угроз, требований, — но только не этого. Не этого тихого, почти умоляющего взгляда, не этой немой просьбы, что читалась в каждой черте лица Моракса. Неужели тот думал, что придёт сюда, чтобы вызвать у него чувство жалости и заставить бросить свою затею? Ещё чего. Венти сжал кулаки, выпрямился и встретил взгляд бога камня с вызовом, готовый отстаивать своё решение до конца. — Если собрался меня переубеждать словами, — качнув головой, Венти отступил на шаг назад, и в его голосе послышалась сталь, которую он редко кому позволял слышать, — или действиями, то навряд ли тебе это удастся. Хвост Моракса заёрзал по полу, поднимая вверх мелкую крошку и пыль, смешавшуюся с солью, — золотые чешуйки тускло блеснули в полумраке пещеры, выдавая его озадаченность. Кончик хвоста дёрнулся, и Венти заметил это — верный признак того, что Властелин Камня не так уж спокоен, как хочет казаться. Глаза Моракса, янтарные и глубокие, на мгновение потемнели, и в них промелькнула тень раздражения, которую он тут же спрятал за маской невозмутимости. — Да вижу я, что смысла нет, — вздохнул Моракс, — единственное, за что я тебе хочу надавать пинков, так это за то, что ты моих адептов настраиваешь против меня. Сказано это было не в упрёк — звучало скорее как шутка, от которой у Венти внутри всё перевернулось. Но он не увидел улыбки, что скрылась в повороте головы, и это лишь сильнее разозлило его. Венти на мгновение растерялся, а затем его лицо озарила злость — холодная, колючая, как зимний ветер в Мондштадте. — Не надо вешать на меня свои косяки! — Венти говорил тихо, почти шёпотом, но в голосе его слышалась плохо скрываемая агрессия, что просачивалась сквозь каждое слово. — Больно мне надо кого-то настраивать против тебя! Сам ходил, выискивал нас, донимал якс, а теперь ещё и мне претензии предъявляешь? Он сделал шаг вперёд, и в этом движении было столько вызова, что воздух между ними, казалось, наэлектризовался. Пальцы Венти сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя едва заметные полумесяцы на коже. Что вообще всё это значило? Почему Моракс, вместо того чтобы гневаться, стоял здесь, словно пытаясь разжалобить его? — Ну, слишком грубо ты выражаешься… — Моракс слегка наклонил голову, голос его выдал лёгкую, почти снисходительную усмешку, которая ещё сильнее задела Венти. — Но да, я спрашивал о вас. Однако вижу, вы спелись хорошо. Он сложил руки на груди, всё так же продолжая смотреть на Барбатоса, и в его взгляде больше не было той мягкой печали — лишь спокойное, изучающее внимание, как у учёного, разглядывающего необычный экспонат. — Ну что уж, выгонишь меня? — бросил Венти с вызовом, вскинув подбородок, готовясь к любому ответу. — Нет, — покачал головой Моракс, и голос его стал твёрже, тяжелее, словно сама земля заговорила его устами. — Но открыть печать я тебе не помогу. Всё веселье, что мелькнуло мгновение назад, растворилось — его лицо снова выражало каменную несокрушимость, ту самую, что пугала и внушала трепет одновременно. Нахал. Венти почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение, смешанное с почти детским упрямством. Резко развернувшись к нему спиной, Венти приблизился к печати и снова положил на неё руку. Импульсы неприятно прошлись по всему телу — по руке, по плечу, по позвоночнику, — но они были не сильными: лишь лёгкое покалывание, едва уловимая вибрация, что отдавалась в кончиках пальцев. С удивлением он понял, что первый раз отдёрнул руку скорее от неожиданности, чем от реальной боли. Неужто Моракс не старался над печатью? Или же её сила со временем ослабла, рассыпалась под напором веков? — Хватило у тебя ума запереть там… — Венти запнулся, задумавшись, и его рука на мгновение замерла над золотыми линиями. А действительно, кого? Кем же была Цзы Цзю на самом деле? — Не адепт она, — тихо ответил Моракс, и его голос эхом разнёсся по пещере, отражаясь от влажных стен, — да и не человек. Он всё так же стоял позади Венти, наблюдая за тем, что тот собирается делать. Не препятствовал, но и не помогал. Его взгляд скользнул по руке Барбатоса, что снова коснулась печати, и когда он увидел, как золотые линии начали тускнеть под его пальцами, Чжун Ли лишь шумно выдохнул. — Ты даже не понимаешь, что делаешь… — Конечно, не понимаю! — Венти резко обернулся, и в его глазах вспыхнул гнев — искренний, почти отчаянный. — Потому что ты опять решил молчать! Откуда мне знать то, что ты скрываешь? От того, что ты отмалчиваешься, становится только хуже! Голос его звенел от напряжения, срываясь на хрип, и он чувствовал, как где-то внутри закипает глухое отчаяние. Он сжал губы в тонкую линию, пытаясь успокоить дыхание, но оно всё равно сбивалось, выдавая бурю эмоций, что разрывала его изнутри. — Знаешь, как бы ты упростил мне поиски, если бы сказал хоть что-нибудь? Тишина повисла в пещере, густая и вязкая, как мёд. Моракс молчал, и в этом молчании было столько боли, сколько не вынесли бы тысячи лет. Да… не может он сказать. И ладно бы это была просто просьба — но это был контракт. Контракт, который он не в праве нарушать. Чжун Ли точно знал: в нём был запрет на распространение информации о том, что произошло в те далёкие дни. О том, кем была она и что случилось тогда. О том, почему её заперли здесь. Но запрета на препятствия там не было. Поэтому он был волен делать всё, что захочет… точнее, не делать. Всё потому, что он знал: печати уже не помогут. И терзать израненную душу той, кто сидела взаперти, он не мог. Но и открыть врата и выпустить её — тоже. Когда Венти только отправился на поиски, Чжун Ли был зол. Конечно, божество с других земель, нарушающее правила его региона, — та ещё нервотрёпка. Он помнил, как внутри закипала ярость, как хотелось остановить Барбатоса, не дать ему сунуться туда, куда не следует. Но сейчас, стоя рядом и видя, как этот самый бог с какой-то невероятной, почти пугающей лёгкостью ломает гео, оставляя за собой лишь крошку и пыль, Чжун Ли чувствовал только тревогу. Глухую, липкую, что оседала в груди, словно утренний туман. Он точно помнил: печать была сложнее. Он сам её ставил, вкладывая в неё всю свою силу. И сейчас, глядя на то, как золотые линии тускнеют и рассыпаются под пальцами Барбатоса, Чжун Ли не мог понять: неужели время настолько ослабило его работу? Или же Венти и вправду нашёл способ разбираться в чужой элементальной структуре? Навряд ли. Ломать элементальные печати других богов сложно. Начиная от незнания чужого элемента — анемо и гео были слишком разными стихиями, чтобы их можно было спутать, — и заканчивая разными структурами, что не всегда поддавались чужой руке. Каждая стихия имела свой язык, свой ритм, свою душу, и понять её невозможно. Но Венти… Венти касался её так, будто знал. Будто гео подчинялось ему так же легко, как ветер. Догадка пришла не сразу — только когда гео, осыпаясь золотыми искрами, открыл проход вглубь пещеру. Там, в полумраке, горели свечи — десятки, их огоньки мерцали ровным, почти гипнотическим светом, отражаясь от влажных стен и создавая иллюзию живого, дышащего пространства. В центре этого света стоял постамент, купаясь в собственном отражении, что дрожало на гладкой каменной поверхности, словно призрачный двойник, застывший во времени. И только тогда Чжун Ли понял, догадался — кто-то уже был здесь. Кто-то, кто пришёл раньше них. И этот кто-то ослабил печать настолько, что та поддалась и рухнула от рук другого бога, не встретив должного сопротивления. Но пока он стоял, замерев на месте, и сверлил взглядом мыски своих ботинок, пытаясь собраться с мыслями, Венти уже скользнул внутрь. Он двигался бесшумно, легко, словно сама тьма приняла его в свои объятия, — его фигура растворилась в полумраке, оставляя за собой лишь лёгкий шлейф ветра, что потревожил язычки свечей. Он шёл вперёд, ближе к тому, чего так долго искал, и в его движениях чувствовалась та самая нетерпеливая решимость, что всегда появлялась у него на пороге важного открытия. Свечи вздрагивали от его дыхания, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены, и Венти, не оборачиваясь, приближался к постаменту, где его ждало нечто, ради чего он прошёл этот долгий, опасный путь. Она была там. Она лежала на постаменте, сжимая в руках веер, что покоился на её груди, медленно вздымавшейся от едва слышных, почти невесомых вздохов. Белые волосы, цвета старого серебра, растрепались и свисали с постамента длинными прядями, словно нити, размотавшиеся из туго скрученного клубка, — они касались каменного пола, тихо колыхаясь от малейшего движения воздуха что теперь шёл со стороны коридора. Лицо её было бледным, почти прозрачным, как у мертвеца, и эта картина — безжизненная дева, застывшая в сне, — намертво врезалась в память Венти, оседая под кожей холодным, липким ощущением. Он вспомнил ту выставку. Ту самую, где впервые нашёл исигнию — маленький, тускло мерцающий осколок, что тогда казался просто красивой безделушкой, но теперь обретал совершенно иной смысл. Да, точно. Исигния. Он не отрывал взгляда от девы, что всё так же мирно лежала, словно неживая, и в его груди разливалось странное, почти болезненное узнавание. Венти вытянул ладонь — и после яркой вспышки, на миг озарившей пространство ослепительным светом, в ней показался осколок бывшего артефакта. Он был неровным, с острым сколом и изящным полумесяцем на конце, что тускло поблёскивал в мерцающем свете свечей. Венти сжал его в пальцах, чувствуя, как холодный камень касается кожи, и медленно шагнул ближе к ней, к той, что спала на каменном ложе. Каждый шаг отдавался глухим эхом в тишине пещеры, и свечи, словно чувствуя его приближение, вздрагивали, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены. Венти остановился у самого постамента, глядя на неё сверху вниз, и в его глазах отражалось мерцание десятков огоньков, что горели вокруг, словно звёзды, сошедшие с неба, чтобы охранять её покой. Он и не заметил, как Моракс остался стоять в проходе, всё ещё погружаясь в свои размышления. Чжун Ли стоял неподвижно, сложив руки за спиной, и его взгляд был устремлён куда-то вглубь пещеры, но в то же время сквозь неё. Оглядев помещение, Моракс снова вернул взор на постамент, и его пальцы с силой сжали рукава пиджака, сминая тонкую ткань. Он видел её так давно… Две тысячи лет. Страшная, непостижимая цифра, что лежала между ним и этим моментом, словно пропасть, которую невозможно перешагнуть. Но как же сказать Венти, что он нашёл не её? Точнее, её часть… или, может быть, она сама ему скажет. Мысли путались, переплетаясь в клубок противоречий, и он снова погрузился в размышления, не замечая, как время тянется вокруг него. Тем временем Венти медленно протянул руку вперёд. Его ладонь, тёплая и живая, опустилась на щеку девы — и он вздрогнул. Ледяная. Кожа её была холодной, как вода в горных ручьях, что ещё не видели солнца. Он огладил пальцем её скулу, чувствуя под подушечками пальцев неестественную гладкость и холод, и аккуратно повёл рукой от виска к уху, заправляя прядь волос, что мешалась у лица. Движения его были бережными, почти трепетными, словно он боялся разбудить её или, хуже того, сделать ей больно. Но почему… почему он чувствовал, что что-то не так? Как будто он ещё даже не на середине пути, как будто всё, что он нашёл — лишь начало, лишь первый шаг в долгой дороге, что ждала его впереди. Он отогнал мысли прочь и слегка повернул её голову в сторону, чтобы лучше рассмотреть детали, что прятались в тени. И тогда он увидел её — заколку с циферблатом. Часы… Опять часы. Их образ преследовал его повсюду, и каждый раз, когда он находил очередное напоминание о них, внутри закипало странное, почти болезненное узнавание. Венти замер, вглядываясь в этот маленький, изящный циферблат, и пальцы его чуть дрогнули. Что-то в этом было неправильное. Или слишком правильное. Он не знал. Он знал только, что этот путь ещё не закончен, и впереди его ждёт что-то важное — то, что он должен был найти, даже если сам пока не понимал что именно. Из ступора его выдернуло прикосновение к собственной руке, что покоилась на щеке Цзы Цзю. Она положила свою ледяную ладонь поверх его — и этот контраст обжёг Венти, словно он одновременно коснулся пламени и зимнего снега. Холод пробирался сквозь его кожу, проникал глубже, поднимался по запястью, оставляя за собой дорожку из мурашек, что побежали по всему телу, заставляя его вздрогнуть и перевести дыхание. Каждое место соприкосновения их пальцев пульсировало странным, почти болезненным ощущением — её холод был таким глубоким, таким пронзительным, словно она сама состояла из вечной мерзлоты, что никогда не видела солнечного тепла. Он метнул взгляд на неё, встречаясь с тем же бескрайним небом, что впитали в себя её очи. Казалось, можно утонуть в этом томном, бездонном взгляде, потеряться в его глубине, как в океане, что не знает берегов. Цзы Цзю, встретившись с ним взглядом, улыбнулась. Но это скорее было похоже на вымученную, болезненную улыбку — уголки её губ дрогнули, приподнялись, но в этом движении не было ни капли былой живости. Её кожа под его пальцами была гладкой, но неестественно холодной, словно он касался полированного мрамора, что хранил в себе вековой холод подземелья. Глаза были полуприкрыты, отчего казалось, что взгляд её стеклянный, неживой, пугающий — как у куклы, что смотрит на тебя из витрины, но за этим взглядом нет ничего, кроме пустоты. — Спасибо… — пролепетала она одними губами, и её дыхание — едва тёплое, почти невесомое — коснулось его пальцев, оставляя на коже едва уловимое ощущение, будто лёгкий ветерок прошёлся по тыльной стороне ладони. Говорить становилось тяжело — каждое слово давалось ей с трудом, и Венти чувствовал, как её пальцы слегка дрожат, касаясь его руки. Она не напоминала ту себя, ту, кого Венти видел тогда, когда потерял сознание. Сейчас Цзы Цзю была слаба настолько, что даже это лёгкое прикосновение казалось последним усилием, последним рывком перед тем, как уйти в забытьё. — Я так рада, что ты нашёл меня, — прошептала она, и в голосе её послышалась такая искренняя, почти детская благодарность, что у Венти сжалось сердце. Она прижалась к его тёплой ладони, и это движение было таким доверчивым, таким беззащитным, что Венти замер. Он чувствовал, как её ледяная щека прижимается к его коже, как она ищет в этом прикосновении тепло, которого ей так не хватало всё это время. Её ресницы, длинные и светлые, едва заметно коснулись его пальцев, и от этого мимолётного касания у него перехватило дыхание. На мгновение она прикрыла глаза, словно пытаясь удержать этот момент в памяти, а затем её рука, что держалась за его, медленно соскользнула. Пальцы её, тонкие, как струны, прошлись по его выпирающим костяшкам — почти невесомое касание, которое оставило за собой длинный, звенящий след под кожей. Она скользнула вниз, её рука бессильно легла вдоль тела, не смея больше пошевелиться. Венти не мог ничего сказать. Он всё так же смотрел на неё, и ему казалось, что она вот-вот снова отключится — растворится в этом вечном сне, оставив его одного с вопросами, на которые нет ответов. Его пальцы всё ещё помнили текстуру её кожи — холодную, гладкую, как фарфор, — и он не мог заставить себя убрать руку, даже когда её дыхание стало почти незаметным. Но вопреки его переживаниям, Цзы Цзю снова открыла глаза и посмотрела на Венти вновь — уже виновато, будто раскаивалась в чём-то. — Прости… — выдохнула она, и в этом одном слове было столько сожалений, столько горечи, что воздух в пещере, казалось, стал тяжелее. — Я не сказала тебе всё, что должна была. Она повернула голову, полностью ложась на его руку, и Венти почувствовал, как её волосы — гладкие, прохладные, словно шёлк — скользнули по его запястью, оставляя за собой призрачный след. Она расслаблялась, и в этом жесте было так много доверия, что он не мог пошевелиться. Её взгляд, полный усталости и вины, скользнул от Венти к проходу, где стоял Моракс. Казалось, она искала в нём ответы, которые он не мог дать. — Твой друг не может тебе сказать, да? — спросила она, и голос её, несмотря на слабость, звучал почти требовательно. Она впилась яркой синевой своих глаз в янтарь Моракса, что глядел на неё с тревогой и сожалением — и в этом взгляде было столько невысказанных слов, столько боли, столько тайн, что он мог бы заполнить собой целую вечность. Он отвёл взгляд. Не мог пересилить себя — смотреть на неё было невыносимо. Каждая черта её лица, каждый слабый вздох отдавались в нём глухой болью, и он чувствовал, как где-то внутри всё сжимается от этого зрелища. Она была такой хрупкой, такой уязвимой, и в то же время — такой далёкой, словно между ними пролегла целая вечность, которую нельзя перешагнуть. Цзы Цзю снова вернула своё внимание на Барбатоса. Тот всё ещё не выронил ни слова — стоял, застыв, словно превратившись в каменное изваяние, и лишь его пальцы, сжимающие осколок исигнии, выдавали, что он жив и чувствует. — Когда ты попал сюда… — голос её был тихим, но в нём слышалась странная, почти болезненная ясность, — я думала, что ты не решишься найти меня. Что примешь меня за галлюцинацию. Но ты нашёл. А я… я не сказала тебе, что искать ты должен не меня. — Что… — прошептал Венти, и голос его сорвался, превратившись в едва слышный выдох. Она услышала его. Её глаза, полуприкрытые, слегка приоткрылись шире, и в них мелькнула тень понимания. — Н-но как… я же… я же так много сделал… — И я этому очень благодарна, — перебила она его, и её голос, несмотря на слабость, стал чуть теплее. Она протянула свою руку вверх — медленно, с трудом, словно каждое движение давалось ей через боль, — и коснулась указательным пальцем его кончика носа. Жест был неожиданным, почти детским, и в нём было столько нежности, что Венти опешил еще больше. Забавно. Даже в таком состоянии она находила в себе силы на эту лёгкую, почти игривую шалость. — Но я не одна, — продолжила она, и голос её снова стал серьёзным, почти тревожным. — Ты должен помочь восстановиться ей… нам… Цзы Бай. Венти тряхнуло. Нам? Был ещё кто-то? Цзы Бай? Его глаза расширились, и он почувствовал, как где-то внутри зарождается холодное, липкое беспокойство. — Потому что она приходила сюда… — Она? Цзы Бай? — переспросил Венти, пытаясь уловить суть разговора, но слова ускользали от него, как вода сквозь пальцы. Он усилием воли вынырнул из пучины пугающих мыслей и сосредоточил взгляд на ней, стараясь не упустить ни слова. — Нет… — покачала она головой, и в этом движении было столько усталости, что Венти почувствовал, как его сердце сжимается от жалости. — Тот, кто ослабил меня… и печать. Они нашли меня первой. Печати больше не работают… нам нужно воссоединиться. Поток непонятных слов заставил Венти зажмуриться. Он пытался осознать, что она говорит, но разум отказывался принимать эту информацию. Слишком много, слишком быстро, слишком тяжело. — Я не понимаю… — выдохнул он, и голос его звучал почти умоляюще. — Скажи мне… — Помоги мне стать одним целым, — прошептала она, и в голосе её послышались слёзы, что так и не пролились наружу. — Ещё две… Цзы Чжи… Цзы Цзяо… Нам нужно снова быть вместе. Она выглядела так, будто готова была расплакаться в любой момент, и Венти, не выдержав этого зрелища, убрал руку с её щеки. Он сложил руки перед собой, пальцами касаясь друг друга, и замер, обдумывая всё, что она сказала. В голове гудело, слова путались, но одно он понял чётко: это было лишь началом. Началом чего-то большего, чего-то, что он пока не мог осознать. Сзади послышались тихие шаги — Моракс подошёл ближе и коснулся плеча Венти. Тот вздрогнул, выныривая из размышлений, и поднял на него взгляд. — Она долго не протянет, — произнёс Чжун Ли, и голос его был мрачнее грозовой тучи. В его глазах не было ни капли тепла — только тревога и холодная, расчётливая печаль. — Исигния, — добавил он, кивнув на предмет в руке Венти. Он отошёл назад, сложив руки за спиной, и всем своим видом показал, что помощи от него сейчас ждать не стоит. Он стоял в стороне, словно тень, и лишь его взгляд, устремлённый на Цзы Цзю, выдавал бурю эмоций, что скрывалась под маской невозмутимости. Цзы Цзю протянула руку — медленно, с усилие, — и перехватила исигнию из пальцев Венти. Тот замер, не в силах пошевелиться, и лишь следил за её движением, чувствуя, как холодный осколок покидает его ладонь. Она прижала его к себе, к самой груди, туда, где под бледной, почти прозрачной кожей едва угадывалось биение сердца. Веер, что до этого покоился на её груди, соскользнул и упал на каменный пол с тихим, звенящим звуком, откатившись в сторону. Она что-то зашептала — тихо, почти беззвучно, и Венти не мог разобрать слов, но в этом шёпоте чувствовалась такая глубокая, древняя тоска. Она сжимала осколок в руке, прижимая его к себе, словно это было самое драгоценное, что у неё когда-либо было, — словно в этом маленьком, неровном куске камня была заключена вся её жизнь, все её воспоминания, вся её душа. Пальцы её дрожали, но хватка была крепкой, почти отчаянной, и Венти видел, как её лицо, освещённое мерцанием свечей, на мгновение стало спокойным — почти счастливым. И только она закончила шептать, как в последний раз подняла глаза и взглянула на богов. Её взгляд — яркий, пронзительный, полный благодарности и грусти — коснулся сначала Венти, затем Моракса. В нём не было страха, только тихое принятие того, что должно было случиться. И затем — она начала растворяться. Тусклые, едва заметные линии, словно сотканные из лунного света и утреннего тумана, поползли по её телу, оплетая его, словно паутина. Сначала они коснулись её рук, затем поднялись выше, к плечам, к шее, обволакивая каждую часть её существа. Она не сопротивлялась — она улыбнулась, мягко, почти невесомо, и позволила этому процессу забрать её. Её тело медленно таяло, распадаясь на тысячи мерцающих частиц, что кружились в воздухе, словно светящаяся пыльца, прежде чем устремиться к артефакту. Исигния, до этого тускло мерцавшая в её руке, вдруг засияла ярким, ослепительным светом. Она начала парить в воздухе, медленно поднимаясь над пустым постаментом, окутанная светящимися линиями, что когда-то были телом Цзы Цзю. Каждая частица соединялась с ней, сплеталась с её поверхностью, вплеталась в её структуру, словно возвращаясь домой после долгой разлуки. Сознание девы, что так долго было запечатано в этом осколке, наконец воссоединилось с ним — и с телом, что теперь существовало лишь как эхо, как память в этом сияющем камне. Венти стоял недвижимо. Его глаза были широко распахнуты, дыхание сбилось, а сердце колотилось где-то в горле, не давая сделать ни вдоха. Он не мог поверить в то, что произошло. Только что она была здесь — живая, говорящая, касающаяся его лица, — а теперь от неё остался лишь светящийся осколок, парящий в воздухе, и этот тихий, едва уловимый аромат, что разносился по пещере. Его пальцы, всё ещё помнившие холод её кожи, дрожали, и он сжал их в кулак, пытаясь унять эту дрожь. В голове пульсировала одна мысль, она не давала покоя, она врезалась в сознание острой иглой: она ушла. Снова. На этот раз — окончательно. И он ничего не мог сделать, чтобы остановить это. Он просто стоял, глядя на парящий в воздухе артефакт. Исигния медленно опустилась на постамент, тихо коснувшись камня, и замерла, излучая мягкое, тёплое свечение, — будто сама Цзы Цзю всё ещё была здесь, рядом, но уже в иной, недосягаемой форме. — Я… не понимаю… — голос Венти сорвался на шёпот, дрожащий и хриплый, словно он пытался выдавить из себя слова, но они застревали в горле, не желая выходить. Он дрожал от переизбытка чувств — от этой ледяной пустоты, что разливалась внутри, от непонимания, от боли, что разрывала его грудную клетку. Его пальцы, всё ещё слабо подрагивавшие, медленно, почти неосознанно протянулись вперёд и забрали артефакт с постамента. Холодный осколок коснулся его ладони, и это прикосновение обожгло его, словно сама Цзы Цзю коснулась его в последний раз — прохладная, невесомая, уже почти нереальная. Он сжал его в пальцах, чувствуя, как неровные края впиваются в кожу, оставляя лёгкие, почти невидимые следы, но не мог разжать руку. Он повернул голову, надеясь увидеть хотя бы чьё-то присутствие, хоть какую-то опору, но позади никого не было. Моракс ушёл. Исчез так же тихо и незаметно, как и появился, оставляя Венти одного — одного с этим осколком, с этой пустотой, с этим непониманием. Венти смотрел на пустой проход, и в его глазах мелькнула тень горечи. При следующей встрече он обязательно его придушит. Обязательно. Но сейчас это было неважно. Сейчас внутри него говорили только эмоции — первобытные, острые, почти болезненные. Ему было страшно. Так страшно, как не было уже очень, очень давно. Руки его заметно дрожали, сердце билось где-то в горле, перекрывая дыхание. — Сяо… — имя вырвалось из него непроизвольно, сорвалось с губ, словно мольба, словно крик о помощи. Голос Венти был встревоженным, почти паническим — высокие ноты пробивались сквозь хрипоту, эхом разлетаясь по пустой пещере. Голова гудела, мысли путались в хаотичном танце, он всё крепче прижимал к себе артефакт, будто ища в нём хоть какую-то защиту. Пальцы побелели от напряжения, прижимая осколок к груди, и он чувствовал, как его собственное сердце бьётся в унисон с этим древним камнем, отдаваясь глухим эхом в тишине пещеры. Даже секунды не прошло, как Венти почувствовал сильные руки, что прижали его к себе, — тёплые, уверенные, в них чувствовалась такая защита, такая надёжность, что он едва не выдохнул от облегчения. Его голову мягко, но настойчиво уложили на плечо, и Венти зажмурился, утыкаясь лицом в изгиб плеча и шеи адепта, туда, где билась жилка, и он слышал, как ровно, спокойно бьётся сердце Сяо — в отличие от его собственного, что всё ещё колотилось где-то в горле. Он чувствовал тепло, исходящее от тела адепта, — оно проникало сквозь ткань одежды, сквозь холод, что всё ещё держался в его собственной коже, и постепенно согревало его изнутри. Сяо ничего не говорил. Не было нужды в словах. Вместо этого он запустил руку в чёрные, как смоль, волосы на затылке Венти, и его пальцы, пусть даже и в перчатках, начали медленно, аккуратно поглаживать архонта по голове. Движения были бережными, почти невесомыми, но в каждом из них чувствовалась такая глубокая, молчаливая забота, что у Венти перехватило дыхание. Сяо перебирал его пряди, распутывая их, поглаживая, иногда слегка надавливая на затылок, словно пытаясь унять дрожь, что сотрясала тело бога. Его ладонь была тёплой, так удивительно, ведь до этого его руки всегда были ледяными, и этот жар проникал сквозь кожу, разгоняя ледяной озноб, разливался по затылку, спускался по позвоночнику, оставляя за собой тёплый, успокаивающий след. Вторая рука Сяо нашла покой на талии Венти — мягко, но крепко прижала к себе, заставляя бога чувствовать себя не просто защищённым, а почти укрытым от всего мира. Ладонь его легла на поясницу, и он слегка притянул Венти ближе, так, что их тела соприкоснулись почти полностью, и Венти чувствовал, как тёплое дыхание Сяо касается его макушки, как его грудь вздымается от спокойного, ровного дыхания. Пальцы на талии чуть сжались, вплетаясь в ткань одежды, и это прикосновение было твёрдым, уверенным — Сяо будто говорил ему без слов: «Я здесь. Не волнуйся, все хорошо». Он чувствовал, как Венти трясло — мелкая, почти незаметная дрожь пробегала по его плечам, рукам, и Сяо отвечал на неё тем, что ещё крепче прижимал его к себе, поглаживая по голове чуть медленнее, чуть глубже, словно пытаясь убаюкать, успокоить. Он чувствовал, как архонт вздрагивает, утыкаясь лицом в его плечо, как его дыхание сбивается, становясь прерывистым и горячим, и внутри Сяо что-то сжималось от этой боли, которую он не мог убрать, но мог хотя бы разделить. Его пальцы скользнули ниже, к шее Венти, и он провёл подушечками по позвоночнику, ощущая под кожей каждую мышцу, каждое напряжение, — и мягко, едва ощутимо надавил, будто хотел вдавить в себя эту боль, впитать её, сделать своей. Пальцы Сяо запутались в волосах Венти, перебирая пряди, иногда касаясь кончиками уха, и от каждого такого касания по телу бога пробегали мурашки, но он не хотел, чтобы это прекращалось. Ему хотелось стоять так вечно — в этих руках, в этом тепле, чувствуя, как постепенно отпускает дрожь, как страх отступает, вытесняемый этой тихой, уверенной заботой. Он уткнулся носом в яремную ямку, вдыхая его запах — сладкий, так пахли цветы Цисин, ещё он уловил запах чая, слегка горьковатого, и, смешиваясь вместе со сладким запахом цветов, он давал интересный аромат, — и на мгновение ему показалось, что всё будет хорошо. А Сяо ничего не говорил. Он просто держал его, покачивая чуть заметно, водил рукой по волосам, касался талии, и в этом молчании было больше утешения, чем в любых словах, которые можно было произнести. Только когда Венти перестало трясти — мелкая дрожь, что била его с самого момента растворения Цзы Цзю, наконец начала стихать, — он чуть отстранился от адепта. Но руки его всё ещё покоились на предплечьях Сяо, словно он боялся, что если отпустит, то упадёт или потеряет последнюю связь с реальностью. Сяо, в свою очередь, аккуратно придерживал его за локти — крепко, но бережно, готовый в любой момент подхватить, если ноги Венти откажутся держать. — Что произошло? — голос Сяо звучал тихо, но в нём слышалась нарастающая тревога. Он внимательно вглядывался в лицо Венти, отмечая каждую тень, что отразилась на его лице. — Ты выглядишь… совсем неважно. Сяо запнулся, а затем его взгляд скользнул по пещере, по пустому постаменту, по свечам, что всё ещё мерцали у стен, — он пытался понять, что же произошло за то время, пока его не было рядом. В воздухе всё ещё витал странный, холодный след энергии, и от этого ощущения по его спине пробежали мурашки. — Я… я и сам запутался, — выдохнул Венти, и голос его был глухим, почти безжизненным. Он отвёл взгляд, не в силах смотреть на пустой постамент. Стоя спиной к нему, он чувствовал, как тот давит на затылок, напоминая о том, что произошло, — но он не испытывал желания оборачиваться. Хотелось только одного: сбежать отсюда, вырваться из этого каменного мешка, где каждый вздох был пропитан горечью утраты. — Пошли отсюда, — сказал он тихо, почти просяще. — Я расскажу, пока мы будем добираться до Ваншу. — Ты уверен? — Сяо сжал его локти чуть сильнее, привлекая внимание. — Может, давай сразу туда переместимся? Ты и правда выглядишь измотанным. В голосе Сяо прорезалось беспокойство — такое искреннее, такое тёплое, что Венти на мгновение замер. Он поднял голову, встретившись с встревоженным взглядом адепта, и почувствовал, как где-то внутри, в самой глубине, что-то дрогнуло. — Нет, — проморгавшись, он уже спокойнее произнёс: — Хочу проветриться. Как раз дойдём до Ваншу — и я приду в себя. — Как скажешь, — Сяо не стал настаивать. Он просто перехватил запястье Венти, сжимая его в тёплой, уверенной ладони, и правда теплая, не показалось, и вывел его из пещеры. Шли они молча, но в этом молчании не было напряжения — только усталость и потребность просто быть рядом. Венти шёл, глядя под ноги, и чувствовал, как рука Сяо, держащая его запястье, согревает его, не давая упасть в ту пропасть, что разверзлась внутри. Как только они поднялись наверх, оказавшись снова у скалистых пиков, где шум водопада заглушал все другие звуки, Венти услышал грохот. Глухой, рокочущий, он разносился эхом по ущелью, заставляя землю под ногами едва заметно вздрагивать. Обвал. Камни с треском осыпались вниз, и Венти оглянулся, видя, как проход, ведущий в пещеру, медленно исчезает под слоем обломков, запечатывая зал под землёй навсегда. Он резко обернулся, на миг потеряв равновесие, и отступил на шаг, прижимаясь к адепту. Его глаза были широко распахнуты, дыхание сбилось, и он ошарашено глядел вниз, туда, куда срывался водопад, — туда, где только что была Цзы Цзю. Где он держал её за руку. Где она растворилась у него на глазах. — Обвал… — прошептал он, и голос его звучал почти потерянно. — Повезло нам… Сяо лишь молча прижал шокированного Архонта к себе, чувствуя, как тот снова начинает дрожать. Его рука легла на плечо Венти, притягивая его ближе, а взгляд был устремлён туда, где совсем недавно был вход. И, не желая больше оставаться тут, адепт потащил архонта прочь от земель Хеврии.