Эфир

      В первые секунды после возвращения в сознание, ощущение себя в реальности было крайне зыбким. Сознание, казалось, удерживалось лишь усилием воли, сжатыми до боли челюстями. Буквально.       Стиснутые челюсти свело судорогой настолько сильно, что острая боль отдавалась в висках ровной, пульсирующей линией.       За этим мучительным ощущением последовала попытка вдохнуть — или, скорее, жалкое подобие вдоха. Воздух вокруг оказался неестественно густым, обжигающе горячим, словно раскаленный пар, и Дотторе непроизвольно закашлялся, чувствуя, как грудь пронзает тупая, ноющая, широкая боль, расползающаяся по всей клетке. Треснутое ребро, несомненно. К сожалению, не первое в его долгой и насыщенной событиями жизни.       Он осторожно прижал ладонь к больному боку, пытаясь хоть немного унять боль, и сделал второй, гораздо более осторожный и неглубокий вдох. На вкус воздух был отвратительным — смесь пепла, металла и чего-то химически сладкого, приторного, отчего тут же начинало мутить и подступать к горлу тошнотой. Слюна во рту мгновенно стала вязкой, липкой, как смола, обволакивая язык неприятной пленкой.       Собравшись с силами, он медленно открыл глаза. Мир вокруг был расплывчатым и не в фокусе, словно художник-импрессионист размыл краски, превращая всё в мутные, неясные пятна. Он моргнул несколько раз, пытаясь прояснить зрение. После нескольких морганий картинка с трудом встала на место, и его взгляд невольно упёрся в то, что когда-то было потолком. Вернее, в то немногое, что от него осталось после битвы.       Там зияла огромная, неправильной формы дыра, окаймлённая оборванными, обугленными и сизыми от изоляции проводами, свисающими, словно змеи. Через эту брешь сочился тусклый, грязноватый свет, не похожий на солнечный — скорее, отражённый от чего-то, возможно, от ледяных стен пещеры, расположенной где-то высоко над ним. Этот рассеянный свет тускло падал на его лицо, и Дотторе с неприятным удивлением понял, что его маски на нём больше нет.       Кожа щеки и лба была обожжена, чувствовалась неприятно натянутой и мокрой одновременно, словно покрытая тонкой пленкой. Инстинктивно он коснулся кончиками пальцев виска, и они тут же встретили что-то липкое и тёплое, вызывающее отвращение. Кровь, конечно же. Он медленно убрал руку, с плохо скрываемым интересом разглядывая тёмные, почти чёрные в этом скудном свете разводы на коже. Хорошо. Значит, система свертывания крови работает исправно. Обширной геморрагии нет, что уже неплохо в сложившейся ситуации.       Мысль о функционирующих «системах» в его организме каким-то образом вернула ему частичный контроль над собой. Он перестал ощущать себя просто сгустком боли, брошенным в тёмной, холодной яме.       Он снова стал Дотторе. Учёным. Наблюдателем. Тем единственным, анализирующим ситуацию.       Он заставил напрячься ослабленные мышцы спины и с трудом приподнялся на локтях. За этим нехитрым движением последовала волна головокружения, ударившая в голову — верный признак лёгкого сотрясения мозга. Он невольно зажмурился, стараясь переждать, пока внутри черепа перестанет неистово колотиться и стучать, словно там поселился безумный Лю Вэй с дубиной.       Когда он, наконец, уселся, оглядевшись вокруг, перед его глазами предстала полная картина разрушения.       Он оказался в самом центре просторного зала, который в нынешнем своем состоянии совершенно не напоминал высокотехнологичную лабораторию. Скорее, это было похоже на внутренности древнего, поверженного чудовища, растерзанного изнутри взрывом невероятной силы.       Стены, которые когда-то поражали своей гладкостью и холодной неприступностью, теперь были испещрены сложной паутиной глубоких, зловещих трещин, словно на них вырезали знаки древнего проклятия. Из некоторых, наиболее глубоких, трещин сочилась густая, вязкая тёмная жидкость, цветом и консистенцией напоминающая смолу или застывший деготь. Она медленно стекала вниз по стенам, собираясь у основания в небольшие лужицы, которые, вопреки ожиданиям, не растекались по полу, а лежали выпуклыми, дрожащими каплями. Пол же был сплошь усыпан обломками и осколками, словно после падения метеорита. Крупные куски полированного чёрного камня, некогда составлявшие единое целое, валялись повсюду, их гладкая поверхность была исцарапана и покрыта копотью. Фрагменты синих светящихся кристаллов, которые раньше наполняли лабораторию мистическим сиянием, теперь потухли и мертвы, словно выгоревшие угли в давно остывшем костре. Там и тут разбросаны куски искореженной металлической обшивки, закрученные в немыслимые, причудливые спирали — безмолвные свидетельства чудовищной силы ударной волны, прошедшей по лаборатории.       В пределах метра от его левой ноги лежал оторванный манипулятор, одинокий и беспомощный, похожий на скелет гигантской руки, отсеченный от тела. Металлические пальцы манипулятора были неестественно сжаты в последней предсмертной судороге, будто пытались ухватиться за что-то, что могло бы спасти их. Дотторе смотрел на него непонимающим взглядом и тщетно пытался вспомнить, откуда взялась эта деталь, какому устройству она принадлежала. От основного реактора, источника энергии лаборатории? Или от сложной системы стабилизации, поддерживавшей равновесие во время экспериментов?       Его память, обычно безупречный архив, в котором хранились все детали его жизни и работы, выдавала лишь разрозненные обрывки информации: яркая вспышка синего света, переходящий в тёмно-красный; пронзительный рёв, будто рвётся сама ткань пространства и времени; и затем — абсолютная, оглушающая, всепоглощающая тишина, наступившая после апокалипсиса. Коломбина. Её последний, отчаянный акт.       Самопожертвование, граничащее с безумием? Глупость, непростительная ошибка. Но, как ни странно, эффективная. Ей удалось внести хаос и непредсказуемость в его тщательно выверенные уравнения, нарушить ход его расчётов. Он мысленно похвалил её за это, с запоздалым признанием. Постфактум, после того, как всё было кончено.       Его взгляд случайно упал на собственную правую руку, лежавшую на обломках. Защитная перчатка на руке была грубо порвана, и сквозь неровный разрез виднелась бледная кожа, покрытая мелкими, точными ожогами, словно от множества крошечных искр, пролетевших мимо. Он медленно сжал кулак, проверяя функциональность конечности. Пальцы слушались его. С трудом, но слушались.       Суставы ныли и болели, но сгибались, позволяя ему выполнить задуманное действие. Он медленно, с видимым усилием, опираясь на здоровую руку, встал на ноги, ощущая протест всего тела. Каждая мышца кричала о перегрузке, о невыносимой боли, но он, преодолевая себя, медленно выпрямился, стараясь сохранять самообладание.       Голова на мгновение снова поплыла, и он невольно увидел своё отражение в большом осколке тёмного стекла, валявшемся у его ног. Лицо было неестественно бледным, перепачканным грязью, пылью и кровью. Один глаз слегка припух от удара, а волосы выбились из привычного, тщательно уложенного порядка. Он выглядел как... жертва. Сломленный и побежденный. Это жуткое зрелище не вызвало в нем ни смущения, ни страха, а лишь холодное, почти клиническое любопытство, как будто он наблюдал за кем-то другим, а не за собой.       Интересно, — подумал он с невозмутимым спокойствием, — какова степень снижения когнитивных функций при такой травме? Необходимо будет провести серию тестов, чтобы определить ущерб. Позже, когда будет время.       Он оторвал взгляд от своего искажённого отражения в обломках и медленно, скрупулёзно окинул взглядом опустошённый зал. Его взгляд скользил по руинам, оценивая масштаб разрушений, подмечая каждую деталь, каждый обломок. Данные. Ему необходимо было собрать как можно больше данных, зафиксировать все аномалии. Время играло против него.       Он сделал осторожный шаг вперёд, и его нога неожиданно провалилась во что-то странное, податливое. Инстинктивно посмотрел вниз, ожидая увидеть обломки или провал, но увидел нечто иное. Пол под ногой утратил свою привычную твёрдость. Он был похож на плотный, дрожащий желатин, слегка пружинил под весом. Дотторе нахмурился, выражая своё замешательство и интерес. Это было нечто новое, нечто, чего он раньше не встречал.       Он осторожно надавил сильнее на эту аномальную поверхность — пол ощутимо прогнулся под его весом, но, к его удивлению, не проломился, не разорвался. Когда он убрал ногу, поверхность медленно, почти незаметно, с едва слышным чавканьем, вернулась в своё прежнее, ровное состояние.       Аномалия. Несомненно, аномалия.       Побочный эффект от непредсказуемого смешения лунной энергии, мощного выброса энергии Коломбины и, что наиболее вероятно, разлома в самом пространстве. Он мысленно отметил это как пункт номер один в длинном списке явлений, требующих тщательного и всестороннего изучения. Этот инцидент явно выходил за рамки обычного разрушения.       Он двинулся дальше, вглубь разрушенного зала, к месту, где некогда величественно стоял основной реактор. Его шаги были неуверенными, полными осторожности. Он шаркал ногами, тщательно проверяя почву под собой, опасаясь новых аномалий. Воздух всё так же оставался густым и тяжёлым, словно пропитанным какой-то неестественной субстанцией, но теперь он уловил в нём ещё один отчётливый оттенок — резкий тоскичный запах и... невероятно, океана? Запах свежей, солёной морской воды? Здесь, в самой глубине скал Нод-Края?       Это казалось совершенно невозможным, абсурдным. Он невольно остановился, напряжённо прислушиваясь к окружающим звукам. Кроме тихого шипения и потрескивания, доносившегося от повреждённого оборудования, он услышал едва уловимый, далёкий шум прибоя. Шум накатывающихся волн. Его мозг тут же попытался отбросить это как слуховую галлюцинацию, как побочный эффект контузии, как обман чувств. Но шум не исчезал, не рассеивался. Он был таким же реальным, как острая боль в боку, пульсирующая с каждой секундой.       И тут он внезапно понял, что это далеко не единственное несоответствие, не единственная странность в этом месте. Свет, проникающий сквозь огромную дыру в потолке, не был постоянным, ровным. Он мерцал, пульсировал с неестественной частотой. Но мерцал не как огонь, не как пламя, а как будто кто-то включал и выключал солнце с поразительной частотой, раз в несколько секунд.       И тени... тени лежали не от источников света, не подчинялись привычным законам оптики. Они лежали сами по себе, странными, толстыми, чёрными лужами в самых неожиданных, нелогичных местах.       Одна такая лужа, густая и зловещая, растеклась прямо перед ним, преграждая путь, и, когда он попытался её обойти, тень медленно, зловеще, как живая, поползла за ним, повторяя его движения.       Пространственно-временной разрыв, — констатировал он про себя с мрачной уверенностью. — Реальность здесь окончательно утратила свою целостность.       Фрагменты разных мест, разных моментов времени безумно накладываются друг на друга, создавая хаотичную картину. Это было не просто разрушение, не просто уничтожение. Это была деконструкция самой реальности. И в центре этого безумия, в эпицентре этого хаоса стоял он, Дотторе.       В тот самый момент, когда разум Дотторе отчаянно пытался осознать весь ужасающий масштаб произошедшей катастрофы, когда реальность вокруг него, казалось, окончательно потеряла всякую логику, произошло нечто ещё более странное и пугающее.       Воздух прямо перед ним, в непосредственной близости, начал необъяснимо сгущаться. И это не было какой-то метафорой, красивым литературным оборотом, призванным усилить эффект. Нет. Воздух буквально стал плотнее, осязаемее, словно превратился в густое, дрожащее желе, которое невозможно было пробить.       Дотторе внезапно почувствовал, как его грудь сдавило невидимой, но мощной рукой. Дыхание, и без того затрудненное пережитым потрясением, стало ещё более тяжелым, прерывистым, словно ему не хватало кислорода. Звук прибоя, до этого настойчиво преследовавший его, постепенно стих, словно кто-то выключил звук. Шипение и треск, исходящие от разрушенного оборудования, отступили на задний план, приглушённые, словно доносились из-за толстого, звуконепроницаемого стекла, которое внезапно возникло между ним и источником шума. На него накатила не просто волна тишины, а всепоглощающее отсутствие звука. Такой глубокой и всеобъемлющей, что от неё заложило уши, как при резком перепаде давления.       Холод. Резкий, пронизывающий до костей холод, исходящий словно ниоткуда и сразу отовсюду, обволок его тело, пробежал по коже, заставив её мгновенно покрыться мурашками. Но это был не обычный холод воздуха. Не мороз, вызванный погодными условиями. Это был холод пустоты, холод небытия, холод космоса, безграничного и безжизненного. Ничто. Абсолютное ничто.       Он медленно, с трудом преодолевая внезапную скованность, с огромным усилием повернул голову в сторону.       В десяти шагах от него, в широком, мрачном арочном проёме, который вёл в следующий, ещё более тёмный и зловещий сектор этого жуткого места, стояла неподвижная фигура. Она не вошла в помещение. Она просто была там. Словно стояла в этом самом месте всегда, с самого начала времен, а он, Дотторе, только что её заметил. Её присутствие казалось чем-то естественным и одновременно абсолютно невозможным.       Сначала мозг отчаянно сопротивлялся, отказываясь принимать увиденное за реальность. Казалось, это не более чем досадный сбой в сложной оптической системе восприятия. Причудливая галлюцинация, порожденная пережитой травмой. Или, быть может, всего лишь игра света, мерцающие блики, запутавшиеся в сетчатке глаз — что угодно, лишь бы не человек.       Потому что люди не появляются вот так. Они не возникают из ниоткуда, не материализуются из зловещего сгустка пронизывающего холода и абсолютной тишины, не приходят обычным образом. Скорее, они постепенно проявляются, словно изображение на фотобумаге, медленно обретая чёткость в проявителе. И уж совершенно точно, от живого человека не исходит подобное всепоглощающее ощущение... принципиальной неправильности, глубокой чужеродности.       Дотторе, собрав всю свою волю в кулак, заставил себя не моргать, не отрывать взгляда, впиться им в эту аномальную фигуру. Он решил, что моргнув, откроет глаза и увидит лишь пустоту. Но фигура не растворялась в окружающей тьме. Она оставалась неподвижной на своём месте.       Молодой мужчина. Ростом едва ли выше его, возможно, даже чуть ниже. Подтянутый, стройный, даже изящный. Одетый в тёмную, выцветшую, явно поношенную одежду, напоминающую скорее лохмотья, и в некое подобие короткого плаща, более похожего на накидку. Лицо... лицо казалось до боли знакомым, словно он видел его всю свою жизнь. Он не мог вспомнить, где именно, но ощущение узнавания было мучительным.       В голове всплывали сотни отчётов. Беглые зарисовки шпионов. Сухие, лишённые эмоций описания агентов, тайно преследовавших сестру этого человека.       Близнец. Принц бездны. И, как удалось узнать после огромных трудов — Итэр.       Но на холодной, бездушной бумаге это была просто информация, безликий набор параметров: «союзник Ордена Бездны, представляет высокую угрозу». Вживую, в реальности, это оказалось нечто совершенно иное, не поддающееся описанию, пугающее своей... нереальностью.       Его первая, молниеносная мысль была чисто аналитической, отстраненной, почти равнодушной:       Почему я не чувствую его присутствия?       Он стоял всего в десяти шагах, пристально смотрел прямо на Дотторе, словно оценивая его. Но внутренние сенсоры, незаметно вшитые под кожу, предательски молчали, не подавая никаких признаков опасности. Автоматическое биометрическое сканирование, обычно запускающееся при приближении незнакомца, даже не активировалось.       Тепловизор, если бы он сейчас мог мгновенно активировать его, показал бы в том месте не живое существо, а лишь пятно абсолютного нуля, зияющую пустоту. Не человека, а скорее дыру в самой ткани реальности, неумолимо поглощающую всё вокруг себя.       Это напрямую противоречило тому, что видели его глаза. Глаза ясно видели человеческую форму, но тело ощущало лишь леденящую пустоту и невыносимый холод, исходящие от этой формы. Этот невыносимый диссонанс заставил его голову снова мучительно заныть, словно кто-то вбивал в неё раскалённые гвозди.       Он попытался быстро прикинуть расстояние между ними, возможные варианты атаки, наиболее безопасные пути к отступлению — стандартный протокол, который всегда безотказно срабатывал в любой ситуации.       Но его мысли словно спотыкались, натыкаясь на это вопиющее несоответствие между тем, что он видел, и тем, что ощущал.       Его разум, всегда безупречно раскладывавший мир по аккуратным полочкам, вдруг наткнулся на объект, который никак не хотел помещаться ни в одну из заранее заготовленных категорий.       Враг? Но он не проявляет ни малейшей агрессии, не делает никаких враждебных движений. Союзник? Это совершенно невозможно, абсурдно. Артефакт? Но он дышит... Дотторе отчетливо видел, как грудь незнакомца слегка поднимается под тонкой, выцветшей тканью. Медленно, ритмично. Как у спящего человека. И это размеренное, почти незаметное дыхание казалось единственным живым, органическим движением во всей этой нереальной фигуре.       И вот тогда он посмотрел ему в глаза.       Они были золотистыми, точно такие же, как у Люмин. Оттенок один в один. Но на этом сходство, увы, полностью и заканчивалось.       Глаза Люмин жили, дышали, в них клубился целый костер эмоций. В них можно было прочесть и усталость от бесконечных странствий, и праведный гнев, и непоколебимое упрямство, и даже какую-то наивную, детскую решимость.       Эти же глаза... эти глаза были мертвы. Пусты. Совершенно, абсолютно пусты.       В них зияла бездна. Не было ни малейшего намёка на отражение разрушенного зала, ни искры любопытства, ни даже тени ненависти. Они просто смотрели. Бесстрастно, безучастно.       Смотрели сквозь Дотторе, словно его и не существовало. Сквозь стены, обрамлявшие их. Сквозь сам факт этой странной и зловещей встречи. В глубине этих глаз плескалась такая всеобъемлющая, такая всепоглощающая усталость, что она давно перестала быть просто эмоцией и превратилась в некое фундаментальное физическое свойство, подобное плотности или температуре абсолютно чёрного тела. Эта усталость весила тонны, сотни тонн. Она буквально давила своей непомерной тяжестью.       Холод, исходивший от фигуры, продолжал усиливаться, проникая в самую душу. Дотторе явственно почувствовал, как его рубашка, мокрая от собственной крови, на спине заледенела и неприятно прилипла к телу, словно вторая кожа, сотканная изо льда. В ушах зазвенело от нарастающей, звенящей тишины, которая, казалось, поглощала все остальные звуки. Звуки разрушенного зала, крики, стоны, скрежет металла – всё это окончательно отступило на задний план, запертое за невидимым, непроницаемым барьером.       Он остался наедине с этим человеком, в отдельной, замкнутой вселенной, сотканной из ледяного молчания и всепроникающего холода.       Его собственная травма, острая боль в боку, болезненная пульсация в виске – всё это вдруг показалось совершенно неважным, каким-то далёким и незначительным. Как будто его тело находилось здесь, в этом зале, а его настоящая суть, его сознание, вдруг оказалось поднесенным к окуляру мощного микроскопа. И этот окуляр пристально смотрел вот этот золотой, совершенно мёртвый взгляд. Он изучал Дотторе, разбирал его на части, словно препарировал лягушку. И Дотторе не мог отвести взгляд.       Он должен был что-то сказать, что-то, что предписывалось протоколом. Необходимо установить хоть какой-то контакт, пусть даже самый незначительный. Собрать данные, любую информацию, которая могла бы оказаться полезной. Но язык во рту казался ватным, непослушным. Губы были сухими и потрескавшимися, неприятно саднило. Он попытался сглотнуть, чтобы хоть как-то увлажнить пересохшее горло, но во рту ощущалась лишь неприятная сухость.       — Значит, вот ты какой... — выдохнул он наконец, с трудом выдавливая из себя слова. Собственный голос прозвучал чужим, каким-то неестественным, хриплым и разбитым, оглушительно громким в окружающей тишине. Он совершенно не планировал произносить именно эти слова. Они сорвались с губ совершенно непроизвольно, плоские, лишенные какой-либо интонации или эмоциональной окраски. — Потерянный брат. Принц. Тот, кто командует Орденом Бездны. Я слышал о тебе... Конечно же, я слышал о тебе.       Он замолчал, пристально наблюдая, ожидая хоть какой-то реакции, любого движения или слова в ответ. Но реакции не последовало. Тот просто смотрел в ответ, не отрывая взгляда. Его лицо оставалось совершенно неподвижным, ни один мускул не дрогнул. Казалось, он даже не слышал ни единого слова, которое было произнесено.       Дотторе почувствовал раздражение. Острую, хорошо знакомую колющую боль, которая, тем не менее, вернула ему хотя бы немного ощущения себя прежнего, себя настоящего. Раздражение на этот непроницаемый барьер. На эту досадную невозможность что-либо предсказать. На эту пугающую пустоту, которая ни коим образом не поддавалась анализу или логическому объяснению. Он сделал небольшой шаг вперёд, превозмогая внезапно возникшее желание отступить назад, подальше от этого невыносимого холода, исходящего от фигуры напротив.       — Ты пришёл посмотреть на последствия, на то, что здесь произошло? — его голос постепенно окреп, в нём снова появились привычные нотки холодной учёности и отстранённости, — Или у тебя есть какие-то данные, которыми ты готов обменяться со мной? Меня, в первую очередь, интересует природа лунных останков. И, конечно же, то, что именно ты сделал с пространством здесь... — он слегка кивнул в сторону пола, который всё ещё странным образом напоминал упругий, слегка дрожащий желатин, готовый проглотить любого, кто осмелится на него ступить.       Только тогда Итэр едва заметно пошевелился. Не головой, не руками, ничего подобного.       Он, кажется, просто перевёл фокус своего пристального взгляда с лица Дотторе на что-то, находящееся позади него, вглубь разрушенного зала, полного обломков и хаоса. Движение было медленным, каким-то неестественно плавным и текучим, словно замедленная съёмка. Потом его губы, бледные и тонкие, слегка приоткрылись, готовые произнести что-то.       — Ты ломал игрушки... — сказал Итэр. Голос был тихим, ровным, совершенно безжизненным и без малейшей эмоциональной окраски или интонации. Он не звучал в воздухе, словно исходя извне. Он возник прямо в голове Дотторе, как собственная, но в то же время совершенно чужая мысль, внезапно появившаяся в сознании. — Чтобы посмотреть, что находится внутри...       Это был не вопрос, не стремление получить какую-либо информацию. Это был скорее приговор, окончательный и бесповоротный. И в нём не было ни малейшего оттенка осуждения, ни даже тени злорадства или ликования.       Слова обрушились не на барабанные перепонки, а прямо в глубины сознания. Не просто звук достиг его ушей, но сам смысл, тщательно упакованный и адресованный лично ему, проник в мозг, подобно письму, бесцеремонно просунутому под крышку черепа.       От этого странного, почти физического ощущения вторжения, от этой ментальной интервенции, Дотторе на мгновение непроизвольно стиснул зубы. Лёгкая волна тошноты прокатилась по нему, вызванная не столько физической болью, сколько глубоким нарушением личных границ, несанкционированным проникновением в его ментальное пространство. Его разум, тщательно оберегаемая крепость, его неприкосновенная территория, был пронзён без малейшего сопротивления, словно бумажный лист. Это было... абсолютно неприемлемо. Недопустимое нарушение ментальной автономии.       Раздражение вспыхнуло с новой силой, словно спичка, зажжённая в сухой траве, мгновенно выжигая последние следы растерянности и замешательства. Почти машинально, не отдавая себе полного отчёта в своих действиях, он выпрямил спину, демонстративно игнорируя острую, пронзительную боль, коловшую в рёбрах.       Холод, исходивший от Итэра, ощущался теперь не просто как пониженная температура в помещении. Он обрёл форму ощутимого давления — тонкого, но неумолимого, постепенно сжимавшего лёгкие, затруднявшего дыхание и замедлявшего сердцебиение, словно стальные тиски. Этот холод казался почти осязаемым, материальным воплощением враждебности.       — Игрушки? — его собственный голос прозвучал неожиданно резко, почти грубо, особенно после той тихой, безмолвной телепатии, той ментальной передачи мыслей, — Нет. Механизмы. Сложные, взаимосвязанные системы. Я не ломал их ради забавы. Я вскрывал. Разбирал на части. Изучал каждый винтик и шестерёнку. Чтобы досконально понять принцип их работы, постичь их внутреннюю логику. В этом принципиальная разница между неразумным ребёнком, крушащим всё подряд, и учёным, стремящимся к познанию, — он выдержал короткую, многозначительную паузу, впиваясь пристальным взглядом в абсолютно пустые, ничего не выражающие глаза напротив. — Или ты, подобно твоей драгоценной сестре, всё ещё веришь в святость и неприкосновенность этого древнего хлама, покрытого пылью веков?       Он намеренно, с провокационной целью, подчеркнул слово «сестре», пристально наблюдая за его реакцией, пытаясь вызвать хоть какую-то эмоцию.       Никакой. Ни малейшей вспышки гнева в глазах, ни едва заметного напряжения в плечах, ни какого-либо другого признака эмоционального отклика. Только беспросветная пустота. Такая всепоглощающая и абсолютная, что она сама по себе превратилась в своеобразный ответ.       Эта пустота невербально, но очень ясно говорила:       Ты настолько ничтожен и незначителен, что даже твои самые оскорбительные слова не достигают цели. Твои попытки задеть меня тщетны.       Дотторе внезапно почувствовал, как по спине пробежал холодок совершенно иного рода — не от леденящей ауры Итэра, а от внезапного, тревожного осознания. Этот человек... или, точнее, это существо... не играет по привычным для него правилам. Не реагирует на его тщательно выстроенные вызовы, не поддаётся на его отточенные до совершенства попытки манипуляции и контроля.       Оно просто есть. Существует. И это простое «бытие», эта безучастность, сама по себе является мощным оружием. Оружием, против которого у него, Дотторе, нет ни стратегии, ни тактики, ни разработанного протокола защиты. Он был безоружен перед этой пустотой.       Дотторе перевёл дух, стараясь унять волнение и заставить свой разум работать хладнокровно, как у настоящего учёного. Он напомнил себе, что перед ним — объект исследования, и этот объект демонстрирует совершенно аномальные, необъяснимые свойства.       Следовательно, необходимо изменить подход к изучению, отбросить прежние гипотезы и взглянуть на ситуацию под другим углом. Нужно собрать как можно больше данных, зафиксировать все детали, все нюансы. Начать следует с самого простого, с первичного вопроса. Вопроса, у которого уже явно есть ответ у этого «существа».       — Меня зовут Дотторе, — произнёс он, решив изменить тактику поведения. В его голосе теперь звучали ровные, деловые нотки, без тени прежней надменности, — Я Предвестник Фатуи. Моя цель — исследовать пределы этого мира, изучить его природу, понять его устройство. И, конечно же, исследовать его... изъяны. Ты, судя по всему, знаком с ними не понаслышке, — он сделал едва заметный кивок в сторону пола, который словно дышал под ногами, и в сторону мерцающих теней, пляшущих на стенах. — Это твоих рук дело? Или это просто побочный эффект от сегодняшней... активности? От нашего вторжения в это место?..       — Рук? — эхом повторил Итэр. Казалось, его губы даже не шевельнулись, слово просто материализовалось в тишине, возникло из ниоткуда. — Нет. Это естественное состояние места, где ткань реальности истончена до предела, где она почти разорвана. Ты просто вскрыл старый нарыв, потревожил гнойную рану. А теперь стоишь и смотришь на этот гной, удивляясь его цвету и консистенции.       Метафора. Дотторе мысленно сделал пометку: объект использует образные сравнения, прибегает к сложным аллегориям. Это значит, что перед ним не чистая машина, не бездушный механизм. В нём есть некое подобие... не эмоций в привычном понимании, а концептуального мышления, способности к абстрактным рассуждениям. Это несомненный прогресс в исследовании.       — Гной, — отозвался он, стараясь поддержать сравнение и удержать нить разговора. — Интересная аналогия. Значит, ты считаешь этот мир больным, заражённым какой-то болезнью? А себя — врачом, который пытается его исцелить? Или, скорее, патологоанатомом, который пришёл лишь для того, чтобы констатировать смерть и установить причину гибели?       — Я не врач, — последовал немедленный ответ. Снова тот же плоский, безжизненный тон, лишённый каких-либо эмоций, но теперь в нём отчётливо чувствовался оттенок... чего? Неуловимой усталости от необходимости объяснять очевидные вещи, доказывать прописные истины. — Я свидетель. Ты ковыряешься в теле, которое умерло давным-давно, в давно разложившемся трупе. Ты изучаешь мёртвую плоть, думая, что познаёшь жизнь, что постигаешь её секреты.       Свидетель. Это слово мгновенно зацепилось в сознании Дотторе, словно искра, вспыхнувшая в темноте.       Свидетель чего? Катастрофы, произошедшей в прошлом? Падения древней цивилизации, стёртой с лица земли? Он знал, что Фатуи копается в допотопной истории, в той далёкой эпохе, что предшествовала появлению Архонтов. Но свидетель... это слово подразумевало личное присутствие при каком-то событии, личное наблюдение за происходящим.       Наконец, вопрос, который зрел в нём с самого начала их встречи. Вопрос, который он тщательно подавлял, вырвался наружу, как зверь из клетки. Это не было частью заранее утверждённого протокола допроса. Нет, это исходило из глубин его существа, из чистого, ненасытного, почти болезненного любопытства. Из острого желания нащупать хоть какую-то твёрдую точку опоры в этой зыбкой, пугающей пустоте, что окружала его сейчас.       — Свидетель, — медленно протянул он, тщательно подбирая слова, и его голос, впервые за весь продолжительный разговор, приобрёл оттенок чего-то, что выходило за рамки холодного, бесстрастного расчёта. В его голосе звучал голод. Не физический, разумеется. Это был голод к знанию, неутолимая жажда понимания, желание постичь непостижимое. — Сколько... свидетельств ты видел за всё время своего существования? Сколько лет ты... потратил на то, чтобы собирать свои бесчисленные наблюдения, складывать их в этот невероятный архив?       Он намеренно не спросил напрямую «Сколько тебе лет?». Подобный вопрос показался бы ему детским, наивным, недостойным его интеллекта. Он спрашивал о масштабе собранной информации, о грандиозности накопленных данных. Он хотел узнать о колоссальной длине архива, хранящего в себе отголоски бесчисленных эпох и цивилизаций.       Итэр, казалось, нехотя, словно преодолевая какую-то внутреннюю силу, наконец перевёл свой взгляд обратно на него. Его золотые глаза, в которых, казалось, не отражалось ничего, кроме бесконечной пустоты, встретились с его пристальным взглядом. Холод вокруг, и без того ощутимый, сгустился до предела, стал почти осязаемым, вязким.       Воздух вокруг них вымер полностью, лишившись всякой жизни. Дотторе внезапно перестал слышать даже биение собственного сердца, словно время остановилось, а вместе с ним и все жизненные процессы в его теле. Всё замерло в напряжённом, тягостном ожидании ответа.       — Ты спрашиваешь о времени, — прозвучал в его голове голос, но на этот раз он был не просто мимолетной мыслью, не беззвучным эхом разума. Это было многоголосье, хор голосов, слившихся в единое целое. Тысячи, миллионы шёпотов, слившихся в одну монотонную, всепоглощающую волну звука. — Как будто оно линейно и предсказуемо. Как будто его можно измерить с помощью твоих примитивных песочных часов, как будто это что-то, подвластное вашему пониманию.       И тогда, в следующее мгновение, в сознание Дотторе хлынуло нечто невообразимое.       Не образы, не красочные картинки прошлого.       Ощущения. Непередаваемые, всеобъемлющие ощущения.       Он мгновенно почувствовал тяжесть. Неподъёмную, вселенскую тяжесть бесчисленных эпох, лежащих непосильным грузом на его собственных, не приспособленных для этого плечах. Он почувствовал пронизывающий холод — абсолютный, первозданный, предшествующий свету, холод бесконечной пустоты, царящей между угасающими звёздами в самых отдалённых уголках вселенной.       Он почувствовал немыслимое растяжение — невероятное растяжение восприятия, когда одно трагическое событие, одна ужасная гибель целого мира, занимает не мимолётное мгновение, а сотни тысяч бесконечных лет твоего субъективного времени. И ты вынужден пассивно наблюдать каждый болезненный момент, каждую трещину в ткани мироздания, каждый полный отчаяния крик, растянутый в вечный, мучительный, невыносимый звук.       Он ощутил во рту привкус горечи и тлена, словно вкусил саму пыль, поднявшуюся от рассыпающихся в прах, давно забытых цивилизаций. Его слуха коснулся тихий, едва различимый звук — последний, предсмертный вздох умирающего солнца, звук такой пронзительный и невыносимый, что от одного его тембра хотелось в безумной агонии разорвать собственные уши, лишь бы не слышать его больше.       Он увидел, как гаснет свет. Не просто свет в комнате или где-то поблизости. Нет, это было гораздо масштабнее и ужаснее. Гас сам Свет вообще, как фундаментальное понятие, как основа мироздания, как жизненная сила, питающая всё сущее. И после этого остаётся только вечная, холодная, немая, бесконечно древняя тьма, простирающаяся во все стороны и поглощающая собой всё.       И сквозь весь этот кошмар, сквозь этот сокрушительный водопад чудовищный образов, сквозь вселенскую боль, пронизывающую каждую клетку его существа, с трудом пробилась одна-единственная, кристально чёткая мысль. Мысль, которая явно принадлежала не ему, а тому неземному существу, что неподвижно стояло прямо перед ним, погружая его в этот ад.       Когда твои ничтожные предки в древнем Сумеру, в своей примитивной наивности, впервые научились с великим трудом царапать неуклюжие знаки на сырой глине, пытаясь запечатлеть свои убогие мысли, я уже давно забыл названия первых десяти галактик, которые с любовью называл своим домом, и в которых протекала моя долгая жизнь.       Дотторе судорожно ахнул.       Нет, это был не просто испуганный возглас, вызванный ужасом. Его диафрагма резко и непроизвольно сжалась, болезненно вытолкнув весь воздух из лёгких, словно от внезапного и сильного удара точно в солнечное сплетение. Он непроизвольно отшатнулся назад, неуклюже споткнулся о собственные ноги, потерял равновесие и с глухим стуком рухнул на одно колено, ощущая острую боль в коленной чашечке. Ладонь рефлекторно и беспомощно врезалась в тот самый странный, желеобразный пол, который под его весом мгновенно сжался, словно живой, реагируя на прикосновение.       Перед глазами замелькали хаотичные чёрные пятна, застилая собой всё видимое пространство. То, что он только что пережил, было не обычным видением, не галлюцинацией. Это было прямое, насильственное и безжалостное вживление чужого, непостижимого опыта. Опыта, по сравнению с которым вся его жалкая жизнь, все его бесчисленные исследования, все его тщательно спланированные сегменты и столетия непрерывных экспериментов казались... лишь мимолётным мигом. Пылинкой в бесконечном космосе. Просто ничем, недостойным даже упоминания.       Он с трудом поднял голову, пытаясь прийти в себя. Итэр по-прежнему неподвижно стоял на том же самом месте. Он не приблизился ни на шаг, не отступил ни на миллиметр. Смотрел на него всё тем же пустым и отстранённым взглядом, словно наблюдая за интересным, но не имеющим особого значения экспериментом.       В его равнодушных глазах не было ни малейшего намёка на удовлетворение от причиненной боли, ни тени жалости к поверженному противнику. Было лишь холодное и безучастное ожидание. Ожидание того, что Дотторе сделает с этим полученным знанием, как он распорядится этой непостижимой информацией.       И Дотторе вдруг всё понял. Понял до самого основания. Понял до костей, до последней клетки своего тела.       Это существо не было ни союзником, на которого можно было бы рассчитывать, ни врагом в привычном понимании этого слова. Это был... архив. Живой, дышащий, неисчерпаемый архив всего, что когда-либо было, и, возможно, даже того, что только ещё будет. Архив, в котором его собственная никчемная жизнь занимала лишь короткую строчку в оглавлении. Не главу, посвященную великим свершениям. Даже не примечание на полях. Всего лишь сноску в самом низу страницы.       Холод пробрал до костей, но страх перед ним отступил. Он стал не просто ощущением, а константой. Непреложным фактом бытия, подобно силе гравитации, удерживающей его на земле.       Дотторе, ощущая дрожь во всём теле, с трудом поднялся на ноги, опираясь на слабую, подрагивающую руку. Острая, пронзительная боль в боку внезапно вернулась, жгучим напоминанием о том, что он всё ещё жив, что он заключен в своем физическом теле, в этом полуразрушенном, мрачном зале. Он машинально вытер тыльной стороной ладони пересохшие губы. Дыхание оставалось прерывистым, неровным, словно он только что пробежал длинную дистанцию.       — Так значит... ты это видел, — прошипел он, с трудом выговаривая слова. В его голосе больше не звучало прежней надменности, высокомерия, которым он всегда отличался. Не было даже тени раздражения, обычной реакции на неповиновение. Вместо этого в голосе прозвучал чистый, неприкрытый, почти нечеловеческий азарт. Истинное изумление учёного, который наконец-то наткнулся на Невозможное. На нечто, что, казалось, противоречит всем законам мироздания. — Ты был свидетелем того, как это началось. Как это... установилось в этом мире, как стало его неотъемлемой частью.       Он подразумевал под «этим» абсолютно всё, что их окружало. Ложное, искусственное небо, нависшее над головами. Всемогущих Архонтов, правящих этим миром. Саму Систему Селестии, с её жесткими, незыблемыми правилами. И, конечно же, Судьбу, предначертанную каждому жителю этого мира. Всю эту огромную, безжалостную тюрьму, в которой он, Дотторе, безуспешно пытался отыскать хоть малейшую лазейку, брешь, позволяющую вырваться на свободу.       Итэр медленно, почти незаметно, склонил голову набок. Это движение было настолько плавным и неестественным, что в нём чувствовалось что-то птичье, неживое, словно он был всего лишь искусно сделанной марионеткой.       — Началось? — многоголосый, призрачный шёпот, эхом отдавшийся в голове Дотторе, прозвучал почти задумчиво, словно Итэр размышлял над сложным философским вопросом. — Это никогда и не начиналось, как ты себе это представляешь. Это всегда было падением, непрерывным процессом разрушения. Ты просто родился в тот момент, когда уже вовсю раздавался долгий, затяжной звук крушения всего сущего.       Многоголосое эхо, что прежде гудело в черепе Дотторе, словно рой встревоженных пчел, затихло, оставив лишь едва различимый звон. Ощущение вселенской тяжести, давящей всем своим непостижимым весом, и ледяного беспамятства, словно он побывал в самом сердце вечной мерзлоты, медленно, неохотно отступило, но не оставило после себя желанную пустоту. Вместо этого зияла язва. Рана, разъедающая самую основу его восприятия. Язва, отравляющая его взгляд на реальность.       Мир вокруг — оплавленные, искореженные стены, и дрожащий, вибрирующий пол под ногами, мигающий, словно агонизирующий свет — казался теперь не более чем жалкой, убогой, картонной декорацией. Дешевой бутафорией, кое-как натянутой на хрупкий каркас, сплетенный из той вечной тьмы и бесконечного падения в бездну, которую он только что ощутил каждой клеткой своего существа, кожей души.       Его собственная боль в боку, пульсирующая, ноющая, вкус крови на губах, солоноватый и горький одновременно — всё это казалось до нелепости нереальным. Симуляцией боли, искусно созданной иллюзией, в которую он почему-то, вопреки всему, продолжал верить, обманывая себя.       Он стоял, слегка раскачиваясь, как тростинка на ветру, пытаясь обрести равновесие в этом рушащемся мире, и смотрел на Итэра уже не как на источник угрозы, таящейся в тени, или как на непостижимую загадку, требующую разгадки. Он смотрел на него как на живое, дышащее доказательство. Доказательство, опровергающее все его прежние убеждения.       Живое подтверждение того, что все его догадки, все его тщательно выстроенные теории о «ложном небе», о существовании пределов мира, о том, что есть нечто, сокрытое за пределами понимания богов — всё это было не дерзкой гениальной ересью, достойной восхищения, а простой констатацией очевидных вещей, знанием уровня детского сада.       Этот... свидетель... этот молчаливый наблюдатель... уже знал ответы на все вопросы, мучившие его. Знания, которые Дотторе надеялся добыть ценой веков кропотливой работы, ценой бесконечных экспериментов и жертв, уже были выучены, переварены и отброшены как нечто само собой разумеющееся, как очевидные истины, известные миллиарды лет назад.       Вместо ожидаемого отчаяния, вместо чувства безысходности и краха всех надежд, в нём внезапно вспыхнуло нечто совершенно иное. Жажда. Слепая, всепоглощающая жажда знаний. Знаний непостижимых, древних, стоящих за гранью человеческого понимания, сильнее любого голода, любой плотской потребности.       Ему нужно было это знание. Не крупицы информации, не туманные намёки, которые он с таким трудом выпытывал у архонтов, плетя сложные интриги и манипулируя ими, или выкапывал из пыльных руин давно забытых цивилизаций, расшифровывая древние письмена. Ему нужен был полный, неограниченный доступ к самому источнику этого знания. К этому холодному, немому архиву, стоявшему прямо перед ним, воплощенному в фигуре Итэра.       — Сотрудничество, — вырвалось у него неожиданно, против его воли. Слово прозвучало сухим, как скрип старого пергамента, истрепанного временем. Он не обдумывал его заранее. Оно пришло само собой, как единственно возможный логический вывод из сложившейся ситуации, — Твоё знание. Мой метод. Мой неограниченный доступ к ресурсам, к информации, к любой помощи, которая тебе может понадобиться. Мы можем... — он запнулся, на мгновение потеряв нить мысли. Его мозг, всё ещё ошеломлённый открывшейся правдой, лихорадочно искал формулировку. Слова, которые могли бы зацепить внимание этого древнего существа, заинтересовать его в сотрудничестве. — Мы можем не просто изучать этот мир, с его убогими тайнами и жалкими потугами. Мы можем его препарировать, разобрать на части, словно сломанную игрушку. Дойти до самой сути, до первопричины этого... падения, этого всеобщего упадка.       Он медленно протянул руку вперёд, не предлагая рукопожатия, а скорее как жест, очерчивающий пространство между ними — пространство потенциального, возможного союза. Его пальцы дрожали. Не только от физического напряжения, вызванного недавней битвой, но и от неудержимого возбуждения, от предвкушения открывающихся перспектив.       Итэр молча посмотрел на его дрожащую руку, словно разглядывая какой-то диковинный предмет. В его пустых, бездонных глазах, казалось, на мгновение промелькнуло что-то неуловимое — не эмоция. Не чувство. А просто мимолётное движение света, как слабое отражение от далёкой, недостижимой звезды, свет которой летел сквозь космическую тьму миллиарды лет. Потом он медленно, не спеша, перевёл взгляд обратно на лицо Дотторе.       — Ты хочешь разобрать часы на мелкие детали, чтобы понять, как работает время, — прозвучало эхом в голове Дотторе. Голос был снова монотонным, бесстрастным, но теперь в нём явственно слышалось то самое неуловимое утомление, словно от бремени веков, бремени знаний, которые он нёс. – Разобрав часы, ты получишь лишь груду шестерёнок и пружин, бессмысленный набор деталей. Ты не получишь ни секунды. Ты сломал свою жалкую луну. Игрушку. И возомнил себя творцом вселенной. Ты ещё даже не понял, что сам — всего лишь маленькая, незначительная шестерёнка в этих огромных, непостижимых часах. И очень маленькая.       Отказ прозвучал, но не как окончательный приговор. Скорее, как констатация факта его, Дотторе, несостоятельности в данной конкретной ситуации.       Дотторе почувствовал, как по спине волной прокатился жар, обжигающий и унизительный, смешанный с клокочущей яростью.       Его, Дотторе, второго Предвестника Фатуи, творца искусственной луны, того, кто пережил немыслимое столкновение с Коломбиной, осмелились назвать всего лишь шестерёнкой. Маленькой, незначительной деталью в огромном механизме.       Он медленно опустил руку, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Кулак сжал с такой силой, что ногти глубоко впились в ладонь, причиняя острую, но свою, человеческую боль. Эта боль вернула ему ясность, обострила чувства. Он не отступил ни на шаг. Вопреки здравому смыслу, он сделал шаг вперёд, прямо в эпицентр того сгущающегося, леденящего холода. Холод обжёг открытую кожу лица словно кислотой, заставил глаза непроизвольно слезиться, застилая взгляд.       — Тогда научи меня, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, преодолевая сковывающий холод. В его голосе не звучало ни малейшей просьбы, лишь неприкрытая наглость. Вызов, отчаянная ставка игрока, который поставил на кон всё, что у него было, и теперь в ярости требует от капризной судьбы немедленно объяснить несправедливые правила этой игры. — Научи меня видеть не только шестерёнки, а видеть нечто большее. Научи видеть ход времени, его течение и закономерности. Дай мне... хоть какую-то точку отсчёта, отправную позицию, за которую я мог бы зацепиться. Хоть что-то, что позволит мне понять...       Он внезапно умолк, задыхаясь от нехватки воздуха. Холод всё сильнее сковывал лёгкие, сдавливая грудь. Он неотрывно смотрел в эти холодные, золотые, пустые глаза Итэра и словно в зеркале видел в них отражение своего собственного лица — измученного, исхудавшего, окровавленного в свежих и старых ранах, с горящими безумным азартом глазами. Он видел в них жалкое, ничтожное, голодное существо, до смерти жаждущее власти и знаний. И это отвратительное зрелище не только не остановило его, но и, как ни парадоксально, подхлестнуло, усилило его решимость.       Мучительное молчание затянулось, казалось, до бесконечности. Итэр, казалось, невозмутимо раздумывал над его словами, взвешивая все «за» и «против». Или, возможно, просто ждал, когда Дотторе окончательно выдохнется и закончит свой бессвязный монолог. Потом он медленно, с какой-то небрежной грацией, поднял свою собственную руку. На ней не было никаких перчаток, скрывающих пальцы. Его пальцы были длинными, бледными, изящными, почти аристократичными.       На них не было ни единой царапины, ни следов тяжёлого труда или каких-либо повреждений. Они были чисты и невинны, как у мраморной статуи. Он протянул руку, но не к Дотторе, а в сторону, указывая на груду искореженных обломков, на зияющую воронку, оставшуюся на месте разрушенного реактора.       Внутренний голос зазвучал отчётливо, проникнув в самое сознание:       — Ты задавался вопросом о природе лунных останков. Но то, что ты видишь, это далеко не просто останки, не безжизненные фрагменты былого. Это шрамы. Глубокие, неизгладимые шрамы, оставленные чудовищным ударом. Ударом, который нанёс тот, кто является архитектором твоей тюрьмы, создателем твоей клетки, в которой ты заключён. Ты словно лижешь шрамы на решетке своей темницы, тщетно полагая, что таким образом постигаешь истинную природу металла, из которого она создана.       Рука бессильно опустилась вдоль тела. Взор его вновь обратился к Дотторе, ища в его лице хоть какой-то ответ.       — Ты ищешь отправную точку. Некую систему координат, от которой можно оттолкнуться. Но её не существует. Нет никакой точки отсчёта, есть лишь бесконечное падение в бездну. И звук. Долгий, всепоглощающий звук этого падения. Ты родился в этом звуке, он пронизывает всё твое существо. Я... я был свидетелем его начала. Я слышал, как он возник из ниоткуда.       И вновь, вместо четкого образа, возникло лишь всепоглощающее ощущение. На этот раз это был не бурный водопад, обрушивающийся с огромной высоты, а лишь один-единственный звук, но звук — превосходящий все остальные по своей мощи и значимости. Низкий, гулкий, раскатистый грохот, растянутый на бесконечность, словно эхо, доносящееся из глубин вечности.       Звук чего-то колоссального, непостижимого разумом, необратимо ломающегося, рушащегося под собственной тяжестью. Звук закона, который перестал быть законом. Звук миропорядка, утратившего свою силу. И в этом звуке — невыразимая, вселенская скорбь, отчаяние по утраченному и холодное, безразличное торжество разрушения, равнодушие космоса к судьбе всего сущего.       Звук казался бесконечным. Он длился мгновение, а возможно, и целую тысячу лет.       Дотторе потерял счёт времени. Он не мог определить, сколько прошло, сколько ещё осталось. Когда этот звук, наконец, прекратился, в ушах остался лишь оглушительный звон, заполнивший собой всё пространство. И вместе с этим звоном пришло понимание. Глубокое, всеобъемлющее понимание, что это и есть ответ.       Ответ на все его вопросы, на все его поиски. Ответ на его непомерные амбиции, на его дерзкие эксперименты, на его безумное желание превзойти богов, подняться выше своего предназначения.       Всё это оказалось лишь пустой суетой, бессмысленным копошением внутри этого вечного гула, этого бесконечного падения. Он был всего лишь муравьём, тщетно пытающимся понять сложную архитектуру собственного муравейника, в то время как весь муравейник, вместе со всеми его обитателями, неумолимо падал в бездну, и это падение было единственной существующей реальностью, единственной истиной.       Его зашатало. Колени предательски подогнулись под тяжестью осознания. Он упал не на одно, а сразу на оба колена, ища опору в упругом, живом полу, словно пытаясь удержаться на краю пропасти. Голова его тяжело свисала, лишенная сил. Он слышал своё прерывистое дыхание. Хриплое, человеческое дыхание, свидетельствующее о его бренности. Так близко от вечности, в объятиях бесконечности, он оставался всего лишь человеком, слабым и уязвимым, с треснувшим ребром, напоминавшим о его физической немощи.       Собрав последние силы, он поднял взгляд. Итэр всё так же стоял неподвижно. Тень от него ложилась длинной, чёрной полосой, простираясь по полу. Эта тень, казалось, не подчинялась обычным законам света и тени. Она тянулась прямо к ногам Дотторе, словно зловещее предзнаменование.       Дотторе попытался заговорить, но слова застряли в горле, словно ком земли.       — Зачем?.. — выдавил он, и голос его тут же предательски сорвался, превратившись в хрип. Он закашлялся, мучительно пытаясь прочистить горло, и выплюнул на каменный пол скопившуюся во рту смесь крови и пыли, неприятную на вкус и шероховатую на языке. — Зачем ты тогда здесь? Если всё это... если все наши усилия... бессмысленны? Если мы все просто обречены падать, без надежды на спасение?       В этих словах уже не звучало высокомерия и рациональности учёного, привыкшего препарировать мир. Это был отчаянный вопль загнанного в угол существа. Того самого муравья, который вдруг осознал весь ужасающий масштаб своего падения в бездну. Он, Дотторе, внезапно увидел ничтожность своих амбиций перед лицом надвигающейся катастрофы.       Итэр медленно наклонил голову вбок, чуть в сторону. В этом плавном, неестественном движении чувствовалось что-то чуждое, окончательно нечеловеческое, словно он был марионеткой, управляемой невидимыми нитями.       — Чтобы смотреть, — прозвучал в голове у Дотторе тихий, почти беззвучный голос, подобный последнему вздоху умирающего. — Кто-то должен помнить, как сиял свет. Даже если его больше никогда не будет. Нужно сохранить память о великолепии, даже когда оно исчезнет. А ты... ты просто шум. Интересный, возможно, даже любопытный шум. Но всё ещё шум, не более чем помеха в общей картине.       Он сделал шаг назад, отступая в тень. Не поворачиваясь спиной, словно не желая показывать свою уязвимость. Он начал медленно растворяться в окружающем пространстве, исчезая постепенно. Не как бесплотный призрак, тающий в воздухе, а как изображение на старом экране, когда внезапно выдергивают шнур питания из розетки — медленно, мучительно медленно, сверху вниз, теряя чёткость контуров, расплываясь и смешиваясь с фоном искажённого пространства огромного зала.       — Подожди!.. — хрипло выкрикнул ему вслед Дотторе, собрав остатки сил и отчаянно пытаясь подняться на ноги, но непослушные конечности отказывались повиноваться, словно налитые свинцом. — Что... что я должен сделать?! Скажи, что мне сделать, чтобы всё изменить?!       Последнее, что он успел увидеть, прежде чем образ Итэра полностью исчез, были его золотые глаза. И в самой их глубине, в той бескрайней пустоте, что казалась старше самых древних звёзд, на мгновение мелькнула едва заметная искра. Не интереса, не сочувствия или жалости. Признания. Признания самого факта его, Дотторе, существования. Как учёный признает факт существования редкого, странного и даже уродливого минерала, представляющего лишь научный интерес.       И последние слова, прозвучавшие уже почти не как звук, а как тень мимолётной мысли, эхом отозвались в сознании:       Перестань быть всего лишь шестерёнкой в огромном механизме. Стань сбойным импульсом, непредсказуемым и разрушительным. Разорви цепь предопределенности. Тогда... твои вопросы перестанут быть детским лепетом, бессмысленным бормотанием, не имеющим никакой ценности.       Он исчез, словно его и не было. Холод, казавшийся вечным спутником, ушёл вместе с ним, оставив после себя не просто пустоту, а настоящий вакуум.       Этот внезапно образовавшийся вакуум моментально заполнился вернувшимися звуками разрушенного зала. Звуками, которые он раньше не замечал в их полноте — шипением тлеющих углей, потрескиванием разваливающихся конструкций, далёким и зловещим гулом, эхом отдающимся в остатках стен.       Дотторе остался на коленях, совершенно один, в самом центре этих жутких руин, которые в этот момент вдруг показались ему не величественным свидетельством его былой мощи и гения, а лишь жалкой кучкой ничего не значащего мусора, грудой обломков его разбитых амбиций.       Он сидел так неподвижно, казалось, целую вечность. Время тянулось мучительно медленно, пока боль не стала совершенно невыносимой, пронзая каждую клетку его тела. Пока пронизывающий холод, поднимаясь от ледяного пола, не проник глубоко в самые кости, сковывая его движения и лишая воли. Пока его сознание не начало затуманиваться, как будто его заволакивало густым туманом, от огромной потери крови и нахлынувшего шока, от осознания произошедшего.       Потом он, собрав последние остатки сил, медленно, с нечеловеческим усилием, словно поднимая неподъемную тяжесть, поднялся на ноги.       Он стоял, шатаясь и едва удерживая равновесие. Это было его первое и главное достижение в тот момент. Просто стоять. Тело повиновалось ему с чудовищной неохотой. Каждая мышца в его израненном теле кричала о неимоверном перенапряжении, о неминуемом сломе, о нестерпимом желании упасть обратно на пол и больше никогда не двигаться.       Боль в боку, где зияла рана, превратилась из острого, колющего укола в тлеющий, всепроникающий жар, который болезненно разливался по всему телу при каждом коротком и прерывистом вдохе. Он дышал ртом, коротко и хрипло, с огромным трудом, чувствуя, как обжигающе сухой воздух царапает пересохшее горло. Но, несмотря ни на что, он стоял, преодолевая слабость и боль.       Его взгляд, затуманенный пеленой боли и остатками чуждых, потусторонних видений, медленно и бессмысленно блуждал по уцелевшим частям зала. Руины. Повсюду лишь разрушения и обломки. Искажённый, дрожащий от мерцающего света пол, словно отражение его собственного рассудка. Мерцающий, неровный свет, отбрасывающий какие-то не те, неправильные тени, играющие злую шутку с его восприятием. Всё это теперь казалось совершенно другим, чужим.       Больше не лабораторией, где он проводил свои безумные эксперименты. И уж точно не полем битвы, где он надеялся одержать победу. Это был просто полигон. Детская песочница, где он наивно возился с глупыми формочками, воображая, что строит неприступные замки, в то время как за его спиной простирался бескрайний океан вечного, чёрного льда. Океан, который только что приоткрыл ему свои леденящие глубины, показав всю его ничтожность.       В ушах всё ещё оглушительно стоял тот гул. Тот долгий, вселенский звук падения, звук разрушения всего, во что он верил. Он был не снаружи, не просто эхом в разрушенном зале. Он был внутри него, глубоко въевшись в самые кости черепа, пронизывая собой сам ритм его мысли, искажая и отравляя её. Фоновый шум всего мироздания, который он теперь, казалось, не мог отключить, не мог заглушить никакими усилиями.       Все его прежние сложные расчёты, кропотливо разработанные теории, амбициозные планы — все они теперь заглушались этим ужасным гулом, теряя свою значимость. Они становились мелкими, суетливыми, почти смешными и нелепыми в свете открывшейся ему правды.       Он поднял свою руку, медленно и внимательно разглядывая её со всех сторон. Это была та самая рука, которая когда-то с лёгкостью создавала сложные сегменты, умело манипулировала таинственными Гнозисами, чертила замысловатые схемы для создания ложной луны. Теперь же кожа на ней была покрыта множественными ожогами, испачкана въевшейся грязью, а под ногтями виднелась засохшая кровь, смешанная с серой пылью. Он больше не видел в ней инструмент гения, способный на великие свершения, а лишь трясущуюся конечность слабого, смертного существа, подверженного всем несовершенствам плоти. Шестерёнка, всего лишь часть сложного механизма.       Слово жгло его изнутри. Не как пустое оскорбление, брошенное в сердцах. Скорее, как точный и беспощадный диагноз, поставленный опытным врачом. Диагноз, который нельзя оспорить, и который не оставляет никакой надежды на исцеление. Точно поставленный, безвозвратный приговор.       Он медленно опустил руку, позволяя ей безвольно повиснуть вдоль тела. Затем сделал шаг вперёд, ощущая, как нога провалилась в упругий пол. Нога погрузилась в податливую поверхность, и при извлечении послышался лёгкий чавкающий звук, совсем не пугающий, а скорее обыденный. Он даже не вздрогнул от этого ощущения. Это было просто свойство окружающей среды, одно из её многочисленных проявлений. Как и всё остальное, что его окружало. Он продолжил своё движение к центру огромного зала, направляясь к оплавленному пьедесталу, где когда-то располагался мощный реактор. Его шаги были тяжёлыми и неуверенными, сопровождались тихим, шаркающим звуком. Он не собирал образцы, не делал никаких заметок. Он просто шёл, словно ведомый какой-то неведомой силой.       Мысли, наконец, начали приходить в какой-то порядок, постепенно упорядочиваясь в его сознании. Это был уже не прежний, стремительный поток вычислений и гениальных планов, который всегда бурлил в его голове. Это был совершенно другой порядок, медленный. Каждая мысль казалась тяжёлой, словно огромный камень, который ему приходилось с трудом перекатывать.       Он видел гибель далёких звёзд, наблюдая их последние мгновения существования.       Он слышал приближающееся начало неминуемого падения, чувствуя его всем своим существом.       Я — всего лишь шестерёнка в огромном механизме, не более чем незначительная деталь.       Факты. Неопровержимые данные, полученные непосредственно из первичного источника. Его разум, наконец-то лишённый высокомерия и самонадеянности, принял их без сопротивления. Не с покорностью раба, а с холодной, безжалостной ясностью учёного.       Он был учёным до мозга костей. Он всегда уважал данные, какими бы они ни были, даже если они полностью уничтожали все его предыдущие гипотезы и представления о мире.       Он дошёл до края зияющей воронки. Осторожно заглянул вниз, в её тёмную глубину. Там, в самом низу, среди обугленных останков сложного механизма, тускло поблёскивал небольшой осколок центрального кристалла. От него исходил слабый, синий, мёртвый свет, напоминавший о былой мощи. Это был шрам на решётке, свидетельство разрушительной катастрофы.       Он не стал наклоняться, чтобы поднять предмет, лежавший на земле. Вместо этого он плавно повернулся, его движения были исполнены какой-то странной задумчивости, и начал медленно обходить воронку, образовавшуюся от взрыва, описывая круг за кругом. Его взгляд, острый и внимательный, скользил по закопченным стенам, выискивая детали, по зияющим трещинам, расползавшимся словно паутина, по зловещим сгусткам неестественной тьмы, притаившимся в углах, словно ожидающим своего часа.       Он видел не просто хаотичное разрушение, не бессмысленный беспорядок. Нет, его взгляд проникал глубже. Он видел отчётливую структуру, проступающую сквозь хаос. Структуру того самого искажения, которое он сам, своей волей и разумом, и вызвал к жизни. Сбойный импульс, небольшая, но значимая помеха в отлаженной системе. Маленький, локальный по своим масштабам, но вполне реальный по своим последствиям.       Стань сбойным импульсом. Разорви цепь.       Слова вновь всплыли в его сознании. Не как категоричный приказ, не подлежащий обсуждению, а скорее как тщательно выверенная формула, как последнее прибежище. Как единственная рабочая гипотеза, оставшаяся у него после этой судьбоносной встречи с чем-то, что находилось за пределами его понимания.       Он замер на месте, остановившись как вкопанный. Тишина, окружавшая его со всех сторон, уже не давила своей гнетущей тяжестью, не вызывала чувства тревоги и безысходности. Теперь она была... ожидающей, словно затаившая дыхание. Воздух, всё ещё пропитанный запахом гари, хранил в себе следы недавнего взрыва. Но теперь, помимо этих знакомых запахов, он уловил в нём что-то ещё, едва различимое, но отчётливо ощутимое. Запах чистого листа, запах девственной пустоты, готовой принять в себя новые записи, готовой быть заполненной свежими идеями и замыслами.       Назойливая боль в боку настойчиво напоминала о себе, не давая забыть. Пора было уходить, не оставаясь здесь дольше необходимого. Сюда могли прийти другие. Те, кому не следовало видеть то, что он здесь увидел. Арлекино, с её жаждой власти. Сандроне, с её холодным расчётом и манипуляциями. Люмин, фанатично преданная своим идеалам. Они увидели бы лишь бессмысленное разрушение, хаос и запустение. Они бы не увидели главного, того, что скрывалось за внешней оболочкой.       Дотторе глубоко вдохнул, превозмогая боль, пронзающую его тело. Потом медленно выдохнул, и вместе с выдыхаемым воздухом, казалось, из него вышла последняя тень прежнего «Доктора» — того, кто самонадеянно считал себя вершителем судеб, творцом новых богов, стоящим над простыми смертными. То, что осталось после этого очищения, было легче, свободнее. И, несомненно, гораздо опаснее, непредсказуемее.       Он медленно направился к тому самому арочному проёму, зияющему в стене, где всего несколько минут назад стояло Нечто в человеческом облике. Его шаги становились всё увереннее и твёрже, словно он обретал новую цель. Он не оглядывался на руины своей ложной луны, на остатки своего былого величия. Они больше не имели для него никакого значения, они остались в прошлом.       В проёме он остановился на мгновение, одной рукой опираясь о холодный косяк. Камень под его пальцами был холодным и влажным от сырости. Он посмотрел в тёмный коридор, уходящий куда-то наверх, к обломкам нормальности, к тому, что осталось от прежней жизни. Там, вдалеке, уже слышались приглушенные отголоски голосов, лязг оружия, звяканье металла. Судя по всему, ожесточенная битва наверху, наконец, закончилась, и теперь начались поиски выживших и тех, кто мог скрываться в тени.       Его губы, покрытые трещинами, сквозь которые проступала алая кровь, едва заметно дрогнули. Это не было подобием улыбки, не отблеск радости или надежды. Скорее, непроизвольная гримаса, чуждая всякой человеческой теплоте и сочувствию. В ней читалось лишь ледяное, всепоглощающее понимание произошедшего и непоколебимая решимость действовать.       Он оттолкнулся от шершавой поверхности дверного косяка, словно набирая последнюю порцию сил, и сделал уверенный шаг в непроглядную темноту, царившую за порогом. Его фигура, высокая и худощавая, практически бесшумно растворилась в зловещей тени, подобно призраку, столь же незаметно, как исчез его недавний, незваный визави. Однако, если то исчезновение было безвозвратным уходом в вечность, в мир теней и забвения, то это погружение знаменовало собой начало работы, кропотливой и опасной, но необходимой.       Теперь у него была цель, чётко сформулированная и выстраданная. Не эфемерная амбиция, питающая самолюбие. Не воздушная мечта, сотканная из иллюзий и несбыточных надежд. Цель.       Непреклонная, бескомпромиссная, высеченная из холодного гранита откровения, ниспосланного тем, кто своими глазами видел, как медленно и мучительно гаснет свет надежды. Данного тем, кто познал истину ценой невосполнимых потерь.       Он должен был, во что бы то ни стало, перестать быть безликой шестерёнкой в огромном, бездушном механизме, слепо выполняющей чужую волю. Он должен был вырваться из этой порочной системы. Он должен был превратиться в непредсказуемый сбойный импульс, способный внести хаос и дестабилизировать отлаженную структуру. Он должен был найти в себе силы и мужество разорвать сковывающую цепь, сломать систему, освободиться от гнетущего контроля.       А для достижения этой цели были необходимы новые инструменты, инновационные подходы и неизведанные методы. Нужна была новая наука, радикально отличающаяся от всего, что он знал прежде. Наука не пассивного изучения окружающего мира, а его активного взлома, деконструкции и переосмысления. Наука, которая начиналась не с наивных вопросов и предположений, а с того затянувшегося, оглушительного, вселенского гула падения, который отныне навсегда поселился у него в костях, отзываясь болью в каждом движении, в каждой мысли.       Голоса впереди становились всё отчётливее и ближе. Слабый свет фонарей предательски мелькнул в самом конце тёмного туннеля, сигнализируя о скорой встрече. Дотторе медленно выпрямил спину, расправил плечи и, собравшись с духом, снова надел на лицо непроницаемую маску бесстрастности и равнодушия, хотя настоящая, дорогая сердцу маска лежала разбитой на мелкие осколки в зале позади, напоминая о недавней трагедии. Его кровоточащие раны нещадно болели, голова предательски кружилась от слабости и напряжения, но внутри, глубоко в душе, оставалась лишь одна мысль:       Начинаем.