.
29 января 2026 г., 03:56
***
— Рады были снова повидаться! Спасибо за гостеприимство! — Заглядывайте почаще! Путешественник и Паймон, наконец, покидают стены поместья и направляются дальше. Накануне они решили возвращаться к своим друзьям в Сумеру, а перед этим, может, заглянут и в Ли Юэ… Ветер им благоволит — мягко подталкивает в спину, уводя в сторону порта, где солнце уже тонет в морских пучинах. Завтра они сядут на корабль, вернутся на большую землю и перед ними откроется множество дорог… В любом случае, Аято до этого дела не было. За окном сгущался не просто поздний вечер, а уже настоящая глубокая ночь — посиделки со старыми знакомыми вымотали гораздо сильнее, чем бумажная работа. В последнее время он правда был очень утомлен делами, а внезапные гости добили в нем остатки бодрости. — Когда-нибудь я тоже смогу путешествовать… — Аяка опять затягивает старую песню, вдохновленная рассказами своего друга о великих свершениях. Честное слово, Путешественник — не человек, а ходячий геройский роман. Хвалить или ругать его за то, что раззадоривает в Аяке приключенческий дух? Аято смотрит на сестру и улыбается одними уголками губ. Окидывает ее любящим взглядом, вспоминает их давнюю поездку в Фонтейн и думает, что Аяке какое-нибудь турне и вправду пошло бы на пользу. Вот только несмотря на навыки обращения с катаной и глазом Бога, она была совершенно не приспособлена к жизни в походах… Или старший Камисато просто так пытается оправдать свое нежелание ее отпускать? Может попросить Путешественника ее куда-нибудь сопроводить? О, нет, с его-то способностью притягивать к себе взор Бездны и различных божеств… Конечно, можно отправить с ней кого-нибудь еще из подручных… может, из Сюмацубан… Или кого-то, кому Камисато сможет доверить сестру безоговорочно, в один миг… Вполне возможно, единственному человеку в мире, кто удостаивался такого доверия с его стороны… — Как думаешь, мы могли бы свозить Тому в Мондштадт? Мне кажется, он скучает по дому… Дому? — Ты сможешь спросить его об этом завтра утром, — мужчина едва заметно пожимает плечами и переводит тему. — Уже поздно, пора отходить ко сну. Аяка одаривает его долгим задумчивым взглядом, заторможенно кивает и удаляется. Сам Аято с тяжелым вздохом тоже отправляется в свои покои, бесшумно ступая по теплому полу. Путешественник и его подружка-болтушка заставили его потерять счет времени. За хорошей беседой, конечно, и целые дни быстро пролетают, но как он мог забыть об этом… И все же Аято не торопится, ничем не выдавая свою досаду. Его силуэт плавно движется по коридору, отбрасывая мягкие тени на створки дверей. Слуги, занимающиеся последней на сегодня уборкой, волшебным образом пропадают с его пути, и все это вызывает у него довольную усмешку. Раньше по этим коридорам мог гулять лишь промозглый ветер, пробиравший до костей, вырывавшийся из многочисленных дыр в полу, потолке и стенах… Да, такое место действительно сложно было назвать домом. А сейчас во всех комнатах тепло, чисто и уютно, и все это — результат долгого восстановления и тяжелого труда. И ведь раньше только нанятые работники стремились побыстрее упасть к нему в ноги, навязать помощь чуть ли не насильно. Теперь же… Дверь отодвигается в сторону с тихим шелестом. …все внутри стен поместья знали, что их господину достаточно всего одного слуги. С губ срывается тихий вздох. По комнате расстилается полумрак, разбавляемый лишь парой тускло горящих фонариков. Пока глаза привыкают к освещению по встретившей его тишине глава клана Камисато понимает лишь одно: «Уснул.» И сердце заливает теплом, когда глаза натыкаются на золотую макушку. Аято не должен был задерживаться сегодня допоздна. Он собирался провести этот вечер с Томой — за ленивыми разговорами под какую-нибудь настольную игру, перетекающими, конечно же, в откровенный флирт, а после и в жаркую ночь, но… Но гости прибыли слишком не вовремя. Погасить разочарование от сорванных планов и естественно улыбнуться оказалось сложнее, чем обычно. Наверное, из-за усталости. Аято сказал Томе ждать, и тот ждал. А теперь Тома безмятежно спит на его футоне, пригревшись под тяжелым одеялом. Ай-яй-яй. Аято садится рядом и проводит по светлым волосам кончиками пальцев. Кто бы мог подумать, что когда-то в его сердце западет такая… простая красота. Тома мирно сопит и даже не подозревает, как своим столь уязвимым сейчас положением рождает в голове Аято столько темных и противоречивых мыслей. Камисато слегка касается мягкой щеки, убирая с неё прядь волос, и бесшумно вздыхает. Он мог бы много чего сейчас сделать. Он хочет сделать с Томой бесчисленное множество самых разных вещей… Но вместо этого слегка улыбается, поправляя край одеяла, и продолжает смотреть на спящего Тому. Разве он не чувствует себя дома, раз позволяет себе так просто засыпать? Эта умиротворяющая картина действует как чашка хорошего чая — согревает и утягивает в воспоминания. С чего же все началось.?***
Аято помнит, как впервые заметил на себе взгляд Томы. Тот и раньше смотрел на него с восхищением или теплой — семейной — любовью. Но тогда… Тома как обычно помогал ему раздеться в купальне, и тут Аято услышал тихий потрясенный вдох, когда руки слуги непривычно дрогнули, случайно коснувшись его кожи. Аято слышал, как Тома нервно сглотнул, а после пусть и помогал ему принимать ванны, но вечно отводил взгляд, чего-то крайне смущаясь. Это был единственный (не считая совсем первых дней Томы в роли слуги) день, когда он позволил себе такую оплошность. Но одного раза хватило, чтобы в голове молодого господина Камисато зародилось нечто ужасное — интерес. Он многое узнал… наверняка Тома и сейчас не подозревает, о чем Аято было известно. К слову, позже Аято выяснил у Томы, что же тогда привлекло его внимание. Это оказались родинки. «Я… часто вижу ваши плечи, когда помогаю вам. И тогда я внезапно подумал, что родинок стало больше, чем их было год назад. Я посмотрел на вашу спину и понял, что прав, а… А потом вы отошли и мой взгляд упал на… Ох… Господин, вы знали, что у вас над правой ягодицей две очень красивые родинки?» Аято его обожает.***
Будто почувствовав, что о нем думают, Тома с огромным трудом открывает глаза, и Аято с удовольствием в них всматривается. — Господин? По его взгляду, мутному, затянутому полусном и усталостью едва ли пробегает легкая тень осознания происходящего. Аято сдерживается с трудом. Он обожает, когда его драгоценный Тома находится на грани между забытьем и реальностью. Но сейчас в этом не было его заслуги, а потому… — Все хорошо, — пальцами невесомо касается век. — Спи. Без какого-либо сопротивления Тома проваливается обратно в сон. Такой хороший, аж сердце тает.***
Река воспоминаний уносит Аято в тот день, когда он впервые совершенно случайно застал своего слугу за не самыми пристойными занятиями. Тогда была темная ночь, только собиравшаяся скатиться в утро, а Камисато… конечно же, только-только закончил с одной из бесконечной вереницы задач клана. Он шел в свои покои, но его привлек тусклый свет из купален — там горела одинокая свеча. Аято решил, что Тома тогда тоже устал, иначе тот просто не мог забыть о свечке. Он хотел ее затушить — второго пожара поместье точно не пережило бы — и пойти спать, но едва он сделал шаг в комнату, как услышал… звук. Такой неожиданный, что Аято отступил в тень и только потом соизволил посмотреть в другой угол купальни. Тихий плеск воды. Пусть ночной посетитель купален был почти полностью погружен в бочку, очевидно стараясь спрятаться, такие золотистые волосы были только у одного человека, кажется, во всей Инадзуме. Перепутать невозможно. Аято бы никогда не позволил себе этого. Тогда еще Тома не умел быть таким тихим, как сможет в будущем. Неосторожные звуки слетали с его губ — такие очаровательно-неловкие, настолько несчастные, что уже тогда хотелось подойти и помочь. И выносливым Тома тоже не был — Аято вряд ли успел постоять перед дверью больше трех минут. Как же Аято горд нынешним воспитанием своего слуги. И все же тогда он ушел раньше, чем с губ Томы сорвался финальный стон. Аято был уверен, что услышал тихое «гос-», но что именно Тома обронил тогда — «господин», «госпожа» или простое «господи» — он предпочел не знать. Но мысли Аято все же уходят со светлой тропинки на другую — темную и горячую. Он вспоминает, каким очаровательным Тома был в первый раз. Как признался ему в чувствах: пылко и эмоционально, долго подбирая слова и нерешительно глядя в глаза, следом падая в поклоне и прося прощения. Аято тогда ничего не ответил — потому что не был уверен, что может ответить Томе той же любовью; что им не движет простое плотское желание, или что Аято просто не изголодался по человеческому теплу — вместо этого решил дать ему то, чего, как Камисато казалось, хотелось Томе. Поцелуй. И что ж, он оказался прав. До такой степени прав, что первый секс случился тем же вечером. Поцелуй за поцелуем, сплетенные пальцы и теснота одежды… И Аято внезапно захотелось, чтобы Тома его вел. Он сообщил о своем желании сразу же, как только оно пришло в голову, и бедный слуга растерялся. Пылающие щеки цветом сравнились с пиро глазом Бога, а в зеленых глазах под каплями сомнения бурлило чистое вожделение. Тогда и у самого Камисато опыт интимных отношений присутствовал совсем небольшой, но он был. Но этого совсем нельзя было сказать о бедном Томе, едва научившимся целоваться. Он боялся сделать что-то не так не только от отсутствия опыта, но и от того, что перед ним был Аято. Человек, на которого он привык смотреть снизу вверх, которого обожал и которым искренне восхищался, совсем не питая надежды стать ему кем-то настолько близким. Которого ему внезапно позволили любить. Все произошло неловко и неумело, пусть и под руководством Аято: Тома слишком нервничал, чтобы думать головой и хоть сколько-нибудь контролировать свое тело. Наверное, этот их секс можно было назвать плохим и крайне неудачным, но сам Камисато так не считал. Он не помнил самого процесса, зато запомнил, как голова становилась легче, и как сердце затапливало нежностью, стоило только посмотреть на растрепанного Тому. А как к нему, теплому и уставшему, было приятно прижиматься… Аято давно так не высыпался. Правда, на следующее утро произошла самая неожиданная и нелепая ситуация — Тома сбежал. Вернее нет, никуда из поместья и от своих обязанностей управляющего он не делся, но Аято его видеть перестал. На его столе все также появлялись завтрак, обед и ужин, а грязная посуда волшебным образом пропадала. Если он засыпал за рабочим столом, то просыпался уже накрытый одеялом… Впрочем, Аято в любой момент мог поймать своего слугу, ведь прекрасно знал, что происходит в поместье каждую секунду. Он мог выловить его за сервировкой стола, за уходом за чайной посудой… да буквально за любым из домашних дел — тем более, Тома часто бывал в его кабинете, ибо заботиться о господине никто кроме него не решался. Но Камисато не собирался действовать чересчур активно — он понимал, что Томе понадобится много времени, чтобы осознать все произошедшее и прийти к какому-либо соглашению… хотя бы с самим собой. Но спустя несколько дней кропотливой и выматывающей рутины мозг Аято начал скучать. И вместо того, чтобы думать о том, по каким стопкам нужно разложить документы, дабы не запутаться в них завтра, он думал о том, как раскладывает на столе Тому. Определенно, нужно было что-то с этим делать. Что же в тот момент было в голове самого Томы? О, чистейшая паника. Домашние дела не спасали от навязчивых мыслей и, что ужасно, воспоминаний. Это были не его розовые фантазии, не один из влажных снов, а воспоминания. Стыдно. То, как быстро все началось, сумбурно продолжилось и неловко закончилось… Тома понятия не имел, каким должен был быть, о боги, боги, их с Аято секс. Но присутствовало стойкое ощущение, что тогда все произошло не очень хорошо. Проснувшись, Тома по привычке собрался и ушел выполнять обязанности по дому… только в середине дня осознав, как это, должно быть, выглядело со стороны: его внезапное признание в чувствах, секс и… пропажа. Будто получил то, что хотел, и сразу же сбежал! Какой позор! Конечно же, Аято так не думал, но откуда Тома мог знать? У него никогда не получалось прочесть мысли господина и это, пожалуй, было в нем самое ужасающее… Так, в панике и в смешанных чувствах, Тома ответственно выполнял все свои обязанности, параллельно придумывая, как извиниться перед Аято… и совершенно не заметил, как за этим прошло несколько дней. Он едва ли не поседел от страха, когда одна из горничных сообщила ему, что господин попросил по возможности зайти к нему в кабинет. Тома шел туда,***
Возвращаясь из приятных воспоминаний, Аято вновь обращает взгляд на спящего Тому. Он сильно изменился с тех пор, как впервые решился признаться ему в своих чувствах — стал несомненно старше, конечно, не столько физически, сколько психологически… Да и сам Аято повзрослел и теперь со всей серьезностью относится к чувствам Томы. Конечно, это не была любовь из сказки, и Камисато не мог с полной уверенностью утверждать, что пожертвует ради Томы всем. Но одно он знает точно — как бы ни стало внезапно тяжело, пусть его клан снова придёт в упадок, а в Инадзуме вновь разразится тоталитаризм и гражданская война… Если рядом будут Тома и Аяка — он справится со всем этим. Не важно, сколько времени это займет, с их поддержкой он обязательно найдет решение всех проблем. Пусть и неприятно признавать, что теперь он зависим от своей семьи и не может представить жизни без них… где-то в глубине души он очень надеется, что эти чувства взаимны. Но чувствует ли Тома себя частью этой семьи? И так уж ли ему нужно возвращаться в это неведомое «домой»? Приятная ностальгия сменяется тревожной тоской, и Аято понимает, что теперь Тому можно будить. Ему это необходимо. Аято аккуратно подсаживается ближе, легко касается губами кожи прямо над воротником простых одежд. Горячий. Камисато не стягивает с него одеяло, вместо этого рукой скользит прямо под него — туда, где еще горячее. Он не позволяет себе быть резким, нет, он едва касается паха Томы поверх штанов, а затем снова прижимается губами к шее. Носом ведет вверх, щекоча дыханием, и Тома наконец тихо мычит. Аято улыбается, предвкушая все то, что задумал. Он хочет раскалить это тело добела, а потом опустить в ледяную воду, чтобы закалить своего прелестного Тому еще сильнее. Он чувствует, как начинает разгоняться пульс под его руками. Видит, как подсвечивается красным пиро элемент на затейливой стекляшке, и не может удержаться от того, чтобы не постучать по нему пальцем. Глаз Бога вспыхивает. Тома просыпается. — Г-гос…? Что… Ах, вака… Тома потерян, ничего еще не понимает, и ему адски жарко: он сам по себе горячий, он уснул в одежде в теплой комнате и накрылся одеялом. А теперь в нем бушуют возбуждение и энергия пиро, и все это из-за Аято. Да. То, что нужно. Идеально. Пока Тома медленно пытается сообразить, что происходит, Камисато его целует, снова вырывая из реальности. Тома стонет, когда его дыхание так бесцеременно воруют, а мысли, все еще не отошедшие ото сна, тяжелеют, придавливая голову к подушке. Жарко. Аято его щадит — откидывает в сторону одеяло, но буквально сразу же сам оказывается сверху. Не давая Томе вздохнуть, он резко и чувственно проезжается бедрами по его паху. Томе приходится закусить губу, чтобы не сорваться на стон. — Умница. Тшш. От похвалы загораются уши, и Тома с трудом шевелит онемевшими пальцами, избавляясь от одежды. Аято ему не помогает и не раздевается сам, вместо этого лишь намеренно мешает, покрывая поцелуями открывающиеся участки тела. Тома наслаждается этим всем, потому что знает: скоро нежности кончатся. А пока ему остается только потянуть с раздеванием Аято, чтобы эти самые нежности продлить, ведь… Мозг переклинивает. Несколько секунд Томе нужно на то, чтобы осознать, что на Аято один-единственный домашний халат. Стоит только потянуть за пояс, и… — Ты что, встречал гостей в этом? — неверящий шепот слетает с губ прежде, чем он успевает подумать. Тома не решается. Аято, заметив его неловкую заминку, отстраняется и одного взгляда ему хватает, чтобы понять все душевные терзания своего слуги. На тонких губах возникает мягкая улыбка. «Ты же не помог мне одеться, что мне еще оставалось?». Камисато приспускает халат с плеч и прикрывает глаза. Чувствует, как Тома под ним задерживает дыхание. Пальцами тянет за пояс, сам слегка вздрагивает от коснувшегося теперь уже обнаженного тела прохладного ветерка, ворвавшегося сквозь приоткрытое окно. Тома реагирует быстро, его руки практически мгновенно оказываются на белой коже, и Аято блаженно вздыхает. Согреваться, прижимаясь к Томе, он полюбил еще до того, как они оба осознали хотя бы малую часть своих чувств. Взгляд Камисато медленно скользит по полу рядом с кроватью и не находит ничего. — Не здесь, — тихо подтверждает его мысли Тома, и Аято вздыхает. — Какая жалость. Аято поднимается на ноги и халат с него падает окончательно. Тома охает, тут же поднимая несчастную вещь и, сложив, оставляет в стороне. Но теперь его глаза обращаются к спине Аято и уже не могут оторваться. Пока Тома бесстыдно любуется его стройным телом, Камисато неспешно проходит в конец комнаты, забирает с полки нужный флакон и разворачивается. Тома перестает дышать, когда Аято выливает смазку на свои пальцы, боги, его пальцы, и сразу же заводит руку за спину. Наблюдать за тем, как по белоснежным бедрам потекло масло, было выше его сил, поэтому он спешно закрывает глаза. Но картинка не исчезает. Когда Аято возвращается, то Тома почти сразу же ощущает на своем члене его пальцы. Не просто влажные, мокрые. И, пусть Камисато не первый раз так делал, привыкнуть к такому было невозможно. Когда он находит в себе силы чуть приоткрыть глаза, то почти сразу же жалеет об этом — Аято его седлает. Боги. Все ощущение мира Томы сужается до одной-единственной точки. Точки, где их с Аято тела соединяются в одно, и это безумие: ему становится еще жарче. Он сгорает изнутри, а теперь еще и не может отделаться от ощущения тесноты, потому что Аято очень узкий. Он плохо себя растянул — Тома почти уверен, что специально — и наверняка ему немного больно от этого, но… Аято все равно двигает бедрами. Тома запрокидывает голову, всеми силами стараясь не толкаться навстречу, хотя желание набатом стучит в висках, и от этого откуда-то сверху падают мягкие слова похвалы. За шумом крови в ушах не разобрать, какие именно, но… Тома беспомощно стонет, кровь приливает к щекам, а внутренности обжигает волной возбуждения, вернее, смущения. Камисато усмехается, но сам немного подрагивает — все-таки за время долгого воздержания от нижней позиции он успел забыть, каково это — ощущать Тому внутри. Он двигает бедрами на пробу и тихо охает, прикусывая губу. Может, зря он так редко бывает снизу… Тома не двигается, то ли боясь сделать Аято больно, то ли опасаясь, что собственная выдержка даст трещину. А этого никак нельзя допустить. Аято ободряюще ему улыбается. — Да, Тома. Будь хорошим мальчиком, лежи смирно и, — он прижимает палец к губам. — Тшшшш. Взгляд Томы на губы Аято становится каким-то неприлично голодным, но он послушно кивает, пусть и чуть заторможенно. И следом краснеет, потому что Аято опускает свои руки на его тело и гладит. Камисато не скрывал того, что откровенно обожает тело своего покорного слуги. Тугие мышцы под горячей кожей — разве может быть что-то прекраснее? Разве что чувствовать, как они напрягаются и дрожат от каждого его движения и слова. Аято приподнимается и замирает так на секунду перед тем, как опуститься обратно. Он ловит взгляд Томы и цепляется за него. Тома не смеет отвести глаз, когда Аято смотрит так, что внутри все замирает. Жар затапливает щеки, когда Камисато, не разрывая зрительного контакта, начинает двигаться. Ему не требуется много времени, чтобы найти нужный темп, и Тома от этого натурально плавится. Он всматривается в глаза своего господина, погружается в них так глубоко, что чувствует, как тонет. Тело немеет от выжигающего удовольствия и все, что он может — чувствовать приятное покалывание на кончиках пальцев. Аято владеет им. Сердце проваливается куда-то внутрь, гулко ухая. Тома не мог объяснить, в чем дело, но в подчинении Аято было что-то такое… Необъяснимо манящее. Как гипноз, который, казалось, происходит прямо сейчас. Вверх и вниз. Тома неотрывно следит за каждым движением, облизывает бесконечно пересыхающие губы и вздрагивает от собственного эгоистичного желания получить как можно больше удовольствия. Он позволяет себе вольность — берет руки Камисато в свои и оставляет все так. Аято задумывается буквально на секунду. «Так мило, что Тома решил подержать меня за ручку, пока я скачу на его члене.» А затем он опускается резче, выбивая из Томы сдавленный стон. Вместе с приятной дрожью к Томе приходит и внезапное осознание — они занимаются сексом, смотря друг другу в глаза. Адское смущение колет сердце. Тома, застеснявшись, первым закрывает глаза, невольно сжимая хватку на чужих руках. Аято нежно касается губами его пальцев. — О чем думаешь, Тома? — Просто… — отвечать честно не хотелось совсем, но выбора у него, вроде как, не было. — Смотреть тебе в глаза, пока мы занимаемся… когда ты на мне… Мне кажется, это непристойнее всего, что мы делали раньше. — Оу, правда? Как интересно… Непристойнее даже того, как ты пытался скрыть, насколько тебе понравились игры с воском? Или… ах… Как когда нас чуть не поймали в комиссии Тэнрё? По глазам той девушки я был уверен, что она поняла больше, чем стоило, — Аято улыбается, временно приостанавливая скачки. — О, а когда я был пьян и предложил тебе… Или нет. Взгляд в глаза правда непристойнее, чем то, что я чувствую, как твой член дергается, когда я говорю о всех этих ужасно постыдных ситуациях? — Я понял, — побежденно сипит Тома. Аято тихо посмеивается. — Смотри, раз нравится. Взгляд Томы медленно заскользил ниже. Камисато на нем приподнимается и опускается с тихим шлепком, и Тома внезапно задумывается о том, насколько он сейчас… глубоко. Думать об этом долго не получается — стоит Аято хоть немного сжаться на его члене, как любые мысли обнуляются. Жарко. И все равно хочется глубже. Тома толкается — и стонут они оба. Хоть как-то осознавать происходящее тоже становится тяжело. С члена Аято течет предэякулят и оставляет на его животе влажное и липкое ощущение. Это приятно. — В глаза, Тома. Неровно вздохнув, Тома возвращает взгляд к фиолетовым омутам. Видит, как медленно они темнеют, становясь почти черными. По коже пробегают мурашки и где-то на задворках сознания вспышкой мелькает… воспоминание.***
Когда Аято только начинал интересоваться телом Томы, то любил его испытывать. Сам придумывал ему тренировки, и тогда его излюбленным упражнением стала… планка. Тома с ней особых проблем не испытывал, мог пару минут простоять спокойно, но… Аято любил его доводить. Смотреть за тем, как напряженные мышцы начинали дрожать, как собирались капельки пота во впадинках на спине… Тома, однако, быстро привыкал к нагрузкам, но Аято удивлять умел. Во время одной из таких «тренировок», стоило Томе встать в планку, Камисато опустился рядом, а потом… проскользнул прямо под него. Дальше все произошло слишком быстро, чтобы осознать — пальцы, влага, вспышка удовольствия и спазм в мышцах рук и живота. Тома помнит только то, как рухнул на господина и долго извинялся после этого, а тот, виновато улыбнувшись, предложил вечером заглянуть в его покои, чтобы Аято мог его помять. Весь свой случайный выходной день Тома фантазировал о предстоящем вечере, а когда тот настал, то… невообразимый стыд окатил его при виде целебной мази и повязок. Камисато его взгляд тогда заметил, но смех чудом сдержал. И все-таки решил после лечебных процедур протянуть незапланированную руку помощи — не обманывать же кое-чьи ожидания?***
— Тома, — мягкий голос возвращает в реальность. — Ты опять не здесь. Конечно же, Аято заметил, как он замечтался. И правда, как он может уплывать мыслями в прошлое, когда его ожидает такое прекрасное настоящее? Глупости. Тома на пробу подается бедрами чуть вперед и замирает. Аято медленно выдыхает и слегка откидывается назад. Не возражает и не запрещает. Сердце Томы радостно подскакивает. Он осторожно начинает двигать бедрами, подстраиваясь под его темп, помогая Аято медленно раскачиваться. Как только с губ господина срывается стон, Тома выдыхает. Наступает эйфория. Она медленно поглощает все тревоги, мысли. Голова становится приятно пустой. Остаются лишь чувства. Чувство безграничной любви и бурлящей нежности к человеку над ним. Тома стонет. А потом еще. И еще. Он действует чуть смелее, отпускает руки Аято и касается его бедер. Мягкая кожа под пальцами нежнее шелка. Что-то внутри плавится, когда Аято кладет свои руки поверх его собственных и заставляет их сжать. Он чувствует эту приятную упругость, чувствует, как напряжены под кожей мышцы, и снова стонет. Жар внутри накаляется. В глазах темнеет всего на секунду, но этого хватает, чтобы все тело чуть ли не скрутило в приливе удовольствия. Это было опасно. — Вака, я.! М-можно я… А-ах, господин, пожалуйста… — Нет. Жестокий отказ пробивает на слезы. Теряя остатки дыхания, Аято стонет. Откидывается назад, прогибаясь в спине, и… сбивается с ритма. Тома сбивается следом. Они оба теряются, но лишь на секунду — терпение Камисато кончается. Аято закрывает глаза, поддавшись собственному эгоизму, отключаясь от звуков, и запрокидывает голову, стараясь угнаться за почти осязаемым удовольствием. Раз за разом он опускается на член, стонет тихо, но довольно, помогает себе рукой и готовится вывалиться за грань… Как вдруг Тома не сдерживается и толкается, ослушавшись его команды. Из-за позиции получается глубоко и даже грубо, но, оказывается, это именно то, чего ему не хватало. Аято кончает с невнятным ругательством на губах, вмиг прекращая свои скачки и шумно выдыхая. Он чувствует, как пульсирует член Томы внутри — все еще напряженный, горячий. Какой же Тома молодец. Аято опускает взгляд вниз и улыбается. Он кончил себе в руку, и на кожу Томы едва ли попала хоть пара капель. Кажется, тот этим фактом недоволен. До чего же очаровательный. Аято мог бы поступить совершенно дьявольски — облизать свою руку прямо на этих несчастных глазах, не оставить ни капли. А мог бы дать Томе ее вылизывать, а потом трахнуть его в рот пальцами — ему такое нравится. Но он не выбирает ни один из этих вариантов, а потому вытирает свою руку о мокрую от пота грудь под собой. А потом поднимается. Тома скулит, и этот звук разбивает сердце, а следом давится всхлипом. Аято почти физически чувствует его неудовлетворенность, да что там, он ее видит. Искреннее сочувствие затапливает сердце, желание опуститься обратно и закончить начатое вспыхивает в мозгу, но воплотиться ему не дано. У Камисато другие планы. Он тянет Тому за руку, заставляя сесть. Сам садится рядом, касается его губ поцелуем, пальцами зарывается в золотистые пряди. Прижимает к себе так тесно, насколько это возможно, проталкивает в чужой рот язык и, не встретив никакого сопротивления, успокаивается. Аято меняет страсть на нежность, со всей заботой проводит руками по горячему телу, успокаивая жар. Или, наоборот, подкармливая его. Но Тома под его прикосновениями дрожит и поскуливает — значит, он все делает правильно. Аято пальцами ведет вниз, шепчет что-то дразнящее прямо в покрасневшее ухо и сам начинает теряться от того, как сильно нагрелся в комнате воздух. Тома разводит ноги, смущенно пряча взгляд. С губ Камисато слетает тихий смешок. Он не заставляет долго ждать — обхватывает член ладонью, несколько раз проводит вверх и вниз, выжимая тихое «хлюп». Пережимает у основания, когда Тома вздрагивает и прогибается в пояснице, и, выслушав протяжный стон, предлагает: — Поиграем в «тишину»? Вопрос звучит шепотом куда-то в шею, и Тома, зардевшись, кивает. Тишина длится всего краткий миг — достаточно, чтобы ударить по ушам… А затем комната заполняется мокрыми звуками. Камисато такое любит. Когда Тома сдерживает стоны, когда больше не может прятаться за ними от всех непристойный звуков, которые его так смущают. Если не давать ему стонать — кляпом, просьбой или приказом — он реагирует ярче. Аято жадно ловит каждый его вздох, целует бьющуюся венку на шее и двигает рукой непростительно медленно. Мокро. В голове не укладывается, как Тома при всей своей огненной натуре мог так течь. Камисато начинает подозревать, что гидро Глаз Бога предназначался вовсе не ему… Тома кусает губы, закрывает глаза и тихо выдыхает. Он теряется во времени, сбивается, когда счет с секунд переходит на минуты, а те растягиваются в вечность. Слышать каждый звук, который он… его тело издает просто невыносимо. От пылающего стыда пересыхает в горле и очень хочется пить. Тома, спасаясь от жара, льнет к единственному доступному источнику прохлады, к Аято. Млеет, стоит прохладным пальцам коснуться его лба и почти стонет, забыв о правилах, когда эти же пальцы сжимаются на его члене. — А теперь стони так, как хочется. Сорвавшийся за этим стон Аято ловит в ладонь. Он зажимает Томе рот и наслаждается сдавленными звуками, продолжая второй рукой ласкать податливое тело. Разводит в стороны его горячие бедра, размазывает по ним смазку и тихо хвалит, когда стоны превращаются в жалобный скулеж. Камисато думает, что хочет трахнуть Тому. Или, может, как раз между этих бедер… Или перевернуть на живот, чтобы Тома смог стонать в подушку и ездить по простыням, надеясь, что Аято этого не замечает. Ах, множество прекрасных идей роится в его голове. Но сейчас не время. Томе приходится довольствоваться одной лишь рукой, пока вторая все также закрывает ему рот, заглушая уже не стоны, а откровенное хныканье. Аято зафиксировал его голову так, чтобы посмотреть вниз было невозможно. Не видеть, что с тобой собираются делать, очень и очень тревожно. Не то чтобы Тома ему не доверяет, просто… Тактильные ощущения тоже обостряются, каждое прикосновение становится неожиданностью, а от неожиданности он может… не сдержаться. Хотя Аято очень умело пережимает его член в такие моменты и легко остужает его пыл. Камисато жмурится от щекотного чувства стекающей по запястью слюны, роняет тихую похвалу на очередной протяжный стон, медленно ведет по члену сверху вниз… а потом спускается еще ниже. Пальцы в Тому входят легко. «Если почувствуешь, что становишься уже, используй пробку.» — Умница, — шепчет Аято невпопад куда-то в шею, но Тома все понимает, а потому стыдливо всхлипывает, принимая похвалу. Ему правда нравится мучить Тому, пальцами доводить до иступления, пока тот всеми силами пытается цепляться за ускользающую реальность. Он подается вперед, прикусывает кожу на шее, а Тома дрожит и сжимается так мило, что хочется всего его запятнать. Но нет, нет, он не может позволить себе портить такое тело… Даже если сам Тома этого хочет. Аято убирает руку с его рта, целует осторожно в плечо и в такт Томе вздыхает и постанывает от наплывающих волн жара. Голова кружится, самому Аято становится тяжело дышать. Тома сжимается на его пальцах, стонет мучительно и сладко, нетерпеливо ерзает в попытках привлечь к себе больше внимания. Будто оно полностью не сконцентрировано на нем. Аято правда раздумывает над тем, чтобы сорваться и просто трахнуть его. Вжаться телом в тело, позволить стихиям внутри них слиться и заполнить всю комнату паром, чтобы тот оседал на их коже влагой, а потом снова испарялся, и так по кругу… О, он может такое устроить. С неприличным звуком пальцы покидают тело Томы. Его разочарованный вздох сменяется протяжным стоном. Потому что Аято улыбается и поступает совершенно бесчеловечно — использует силу гидро. Тома в его руках дергается резко и стонет так, что почти воет, когда холодные капли, попадая на его кожу, с тихим шипением испаряются. Нет, конечно он не был разогрет до такой степени, чтобы кипятить настоящую воду, но именно так работала магия — нейтрализовала друг друга при любых температурах. А сейчас в Томе элемента пиро было так много, что, казалось, под кожей можно было увидеть красные всполохи. Его сводит с ума контраст воды с горячей кожей, а от пара невыносимо кружится голова. Но жестокость господина заключается совсем не в этом… — Помнишь? — мечтательно вздыхает ласковый голос над ухом. Камисато откровенно развлекается. — Тот день, когда… Тома мотает головой, жутко краснея, но его член предательски дергается в руке Аято. — Помнишь, — удовлетворенно заключает мужчина, но от продолжения его это не останавливает. — Все-таки помнишь, как… Вторая рука Аято спускается с талии на напряженный живот, а потом скользит выше — к груди, к пылающему сердцу. — …было весело, когда я использовал свою водную копию… Тома задыхается, весь сжимается в его объятиях и протестующе стонет. — …и не прекращал тебя им брать, пока твоя сила пиро его не испарила? — Вака. — Тебе же понравилось? Тома хочет возразить, но Аято подносит пальцы к его губам, и ему ничего не остается, кроме как послушно принять их в рот. Длинные, тонкие, нежные… От следующего движения руки Аято по его члену Тома едва не кончает и чудом сдерживается, прикусывая костяшки мраморных пальцев. Аято шикает, вытирает пальцы о его грудь… И не может сдержаться, чтобы не сжать. Тома вздыхает со стоном и срывается на скулеж, когда Аято зажимает между пальцами сосок. Невыносимо. Все его тело пылает так, что периодически темнеет в глазах. С каждым вдохом дышать все труднее, все больше стонов подкатывает к горлу. Становится совсем плохо, когда за бешеным стуком сердца становится слышно мокрое хлюпанье. Камисато чувствует, как Томе жарко. Его самого охватывает палящий жар и это, на самом деле, ему не особо нравится. Но он все равно жмется ближе, обжигает свои губы в коротком поцелуе, ловит раскаленное дыхание своим ртом и чувствует, как голова становится легче. Будто в ней что-то испаряется. Аято больше не видит Тому тлеющим угольком, нет. Теперь он — губительный лесной пожар, желающий поглощать все больше и больше. И Камисато правда готов дать ему все, что тот пожелает. В комнате становится душно. Голос Томы почти срывается, уставший от бесконечных стонов. Аято убирает руку. Тома смотрит на него влажными глазами непонимающе и почти напуганно, но облегченно выдыхает, когда понимает, что Аято просто меняет руку. Но облегчение быстро сменяется ужасом, потому что с рукой меняется и темп. Слишком внезапно. Слишком, черт возьми, быстро, грубо и б о г и. Удовольствие захлестывает его с головой, горячей волной прокатывается по всему телу и выплескивается наружу беспомощными стонами. — Тома, ты…? Вопроса не слышно от бурлящей в ушах крови и бешеного стука сердца. Тома смотрит на него потерянно, в его глазах нет ни малейшей капли осознанности. Он уже где-то там, за гранью, не верит во все происходящее, а потому мотает головой… Но от этого становится только хуже, поскольку картинка перед глазами размазывается и плывет. Ему кажется, что Аято перед ним — не более чем плод его воображения, неразвеявшаяся дымка прошедшего сна. И он сейчас, прямо сейчас… Аято убирает руку и Тома чувствует, как едва ли не теряет сознание. Голова пустеет, а сердце бьется тяжело и отдается в грудную клетку болью. Он хочет упасть на спину, но Камисато его придерживает. Он не кончил, но чувствует себя таким пустым и разбитым, как… Глаза застилает влага, и Тома обращает обиженный взгляд на своего господина, спрашивая: «Разве можно так жестоко?» — Ох, Тома, прости. Нужно было остановиться секундой ранее, — в голосе Аято звучит почти искреннее раскаяние, он целует его сначала в висок, а потом в плечо, и Тома всхлипывает. — Ну-ну, иди сюда. Тома утыкается носом ему в плечо и выдыхает, пока руки Камисато успокаивающе скользят по мокрой от пота коже. Все его тело мелко дрожит от ласк, желая вновь вернуться к тлеющему наслаждению, вместо… всего этого. Ведь Аято, несмотря на свои извращенные наклонности к всяческому истязанию своего слуги, никогда не позволял себе разрушать его оргазм. Да, он тщательно контролировал удовольствие Томы, оттягивал пик наслаждения, просто запрещал кончать… Но такое — никогда. Так что сейчас это вышло совершенно не намеренно. Пусть он не мог утверждать, что ему не нравится то, как Тома к нему жмется в поисках утешения. — То-ома~ С явной неохотой слуга отрывается от его плеча. Аято рассматривает его лицо, чистой рукой касается покрасневшей щеки и пальцем стирает влажную дорожку от слез. Тома прикрывает глаза и дышит ровно, спокойно. Аято сбивает его дыхание одним движением второй руки. — Вака… — Куда хочешь кончить? Тома распахивает глаза почти в ужасе. И тут же роняет тихий стон, стоит пальцам Аято закружить вокруг головки. — Вака, ты… Всегда ты решаешь, куда и как я должен… — ответ, кажется, неверный, потому что после него Аято до боли стискивает его бедро. — Я… Мне кажется я так долго жду, что уже не важно… — А теперь честно. Тома обращает на него беспомощный взгляд, не понимая, в какую игру он играет, и какого ответа от него ждут. После долгого истязания и неудовлетворения любая стимуляция стала почти болезненной, и Тома был уверен, что если не кончит в ближайшие две минуты, то не сможет уже никогда. Мозг отказывался работать. Должно быть, Аято над ним просто издевается? Спрашивает, как он хочет, а потом посмеется и сделает по-своему? Что ж, это было бы похоже на него, а значит, ответ действительно не важен… Сделав вдох, Тома выдает смелое — единственное — пришедшее в голову предложение: — В рот? Ничего другого он подумать не мог, ведь на самом деле Томе очень нравится целоваться с Аято. А еще у его губ очень красивый цвет, так что Тома не может оторвать от них взгляд… Подтверждая ответ, он тихо повторяет: «В рот.» А потом происходит странное: никаких упреков, никаких насмешек. Время замедляется. Аято ему улыбается и убирает волосы за уши, а затем наклоняется. А дальше все происходит слишком быстро. Горячее дыхание где-то снизу, мягкий язык, и до дрожи приятная прохлада чужого рта. Вспышка. Сладкая судорога, сводящая все тело. Блаженный стон и легкая боль в затылке — он все же падает на спину. Кажется, даже теряет сознание на несколько секунд, потому что когда открывает глаза, то потолок плывет и кружится. Но постепенно все проходит — сердце умеряет свой пыл, переставая давить на грудную клетку изнутри, дыхание перестает даваться с трудом, а голова проясняется, получив достаточно кислорода. Обжигающий внутренности огонь тоже затухает, довольно потрескивая. Гуляющий по комнате ветерок наконец не ощущается дыханием жаркой пустыни. Тома устало зевает и приподнимается на локтях, чтобы взглянуть на Аято. Зря. Вид обнаженного господина заставлял что-то глубоко внутри благоговейно затрепетать. Аято задумчиво смотрит на свои грязные руки, сжимая и разжимая ладони, разводя пальцы в сторону. Тома задерживает дыхание, не желая осознавать, что Аято сейчас фактически играется с… ним… с его… с… Не в силах закончить мысль, он протягивает господину первую вещь, что попалась под руку. Только когда Аято невозмутимо вытирает руки, Тома понимает, что это была его собственная майка. Какой стыд. — Пойду подготовлю купальню… — Ляг. Камисато сам подходит к нему и устало ложится рядом. Их тела липкие от пота, но никого из них это, кажется, не волнует. — Потом вместе искупаемся, — тихо обещает Аято. Они лежат в обнимку какое-то время, пока Тома, переплетая их пальцы, рассказывает ему обо всем, что сам за последние дни узнал — о готовящейся реконструкции порта, о растущей конкуренции между издательскими домами, о новых сувенирах с Ватацуми, на которые им стоит сходить посмотреть… Такие его рассказы успокаивают и нагоняют сон. — Тома, — внезапно зовет Аято. — Да, господин? — Где твой дом? — Здесь. В смысле, я… в семье Камисато, верно? Тяжесть на сердце, появившаяся от неосторожных слов Аяки, спадает. Аято облегченно выдыхает и прижимается щекой к золотистой макушке. — Да… Помолчав с секунду, Камисато решает добавить совершенно искреннее: — Спасибо. И пусть у Аято нет сил пиро, он все же надеется, что Тома чувствует от него столько же приятного тепла, сколько выделяет он сам.
