Выверни меня наизнанку.

      Ночь в этом краю никогда не отступала. Даже когда серое солнце едва пробивалось сквозь плотные, будто из гнили сотканные облака, тьма оставалась повсюду — вязкая, сырая, проникающая в поры, в лёгкие, в разум. Где-то среди чёрного леса, искажённого и скрючившегося, как будто сами деревья пытались вырваться из земли, свое пристанище нашел Альбедо. Он ушёл из города, который любил всем своим существом, без прощаний. Он просто исчез. Никто и не заметил. Или сделали вид, что не заметили — как это обычно бывает с теми, кто перестаёт вписываться в обыденность. Ведь уже тогда он был… не таким. Слишком бледный, слишком тихий, слишком смотрящий в пустоту. Он говорил сам с собой. Рисовал то, от чего у других сводило живот. Один раз, всего один раз он показал свою работу "публике" — и даже самых изощрённых ценителей вырвало в углу. Но он не злился. Только понял: здесь его не понимают. Здесь, среди вылизанных улиц, чопорных лиц и вымученной нормальности — ему не выжить. Безумие — это орган. Это внутренний голос, требующий тишины, сырости и темноты, чтобы расцвести в полном великолепии. Без глаз. Без суждений. Он ушёл. В ночь. В леса, где даже звери сходили с ума от постоянного шороха невидимых шагов. Где сама земля сочилась гноем, и чёрные деревья шептали мёртвым языком. Там, в сердце прогнившего мира, он отыскал себе новый дом. Из костей, из веток, из старой, проклятой древесины, что скрипела, как суставы великана. Он назвал это место «Мастерская». Там он мог рисовать. Там он мог быть собой — или, точнее, тем, во что превращался. Больше не разумное существо. А сосуд, через который проходили образы, тени, шёпоты — всё то, что копилось внутри и жаждало выйти. Он рисовал ногтями, кровью, острыми камнями. Он говорил со стенами. Он смеялся, когда краска шевелилась. Он перестал спать. И перестал хотеть этого. И только один след шёл за ним. Один человек — или тень человека — чьё присутствие не вызывало отвращения, ужаса, сопротивления. Скара. Странник. Собиратель. Верный. Тот, кто всегда держался позади, будто знал, что его место — там, где Альбедо оборачивается и находит взгляд. Он не нуждался в словах. Он не боялся. Он смотрел на искажённые картины, слушал как Альбедо шепчет в пустоту, видел, как тот режет себе грудь, чтобы «проверить цвет боли», — и не отворачивался. Он просто шёл за ним. Альбедо никогда не просил. Он и не думал, что кто-то останется. Но Скара был рядом. Не потому, что жаждал признания. Не потому, что хотел быть нужным. А потому что его существование — было связано с Альбедо, как шрам связан с кожей. Он таскал трупы, когда это требовалось. Он добывал кости, ловил мелких тварей, иногда — людей. Он зашивал Альбедо, когда тот забывал, что нельзя слишком глубоко. Он хранил молчание, когда дом плакал кровавыми каплями. Он принимал его безумие — не как болезнь, а как истину, как суть. Он любил, по-своему, не требуя взаимности, потому что знал: быть рядом — это уже достаточно. Если бы Меловый принц шагнул в пекло, Странник бы шёл за ним. Без раздумий. Потому что его мир — не существовал отдельно от него. В этом гниющем лесу, среди стен, разрисованных агонией, они жили. Один — горящий безумцем, как маяк ужаса. Второй — молчащий, как вечная тень за спиной. И каждый день был новым витком в бездну. Альбедо… само это имя звучало как предвестие беды, как шепот безумия на ночном ветру. Он давно уже перестал быть тем, кем был когда-то — если вообще когда-то был «кем-то» в привычном понимании. Его разум, словно старый, прогнивший дом, рушился по кирпичику, оставляя лишь зияющие пустоты, заполненные бредовыми видениями и болезненными фантазиями. Помните ли вы ощущение, когда сон переплетается с явью, когда кошмары проникают в бодрствующее сознание, искажая все вокруг? Для него это состояние стало его постоянной реальностью. Границы между тем, что было, что есть и что могло бы быть, стерлись, слившись в отвратительный, пульсирующий хаос. Внешность юноши отражала его внутреннее состояние. Когда-то, возможно, в нем и проглядывали какие-то подобия человеческих черт, но теперь это была лишь карикатура, искаженная печатью безумия. Его тело, худое и угловатое, казалось собранным из обломков — длинные, костлявые конечности дергались в неритмичных конвульсиях, словно марионетка, чьи нити оборвались. Кожа его была мертвенно-бледной, местами покрытая пятнами, напоминающими запекшуюся кровь или гнилостные разводы. Казалось, что сама плоть Алхимика протестует против его существования, медленно разлагаясь еще при жизни. Голова… о, это отдельная история ужаса. Редкие, сальные волосы клочьями свисали на его заостренное лицо, обрамляя безумные глаза. Взгляд его был лихорадочным, бегающим, словно пойманная в ловушку крыса, но порой в нем вспыхивали проблески жуткой, нечеловеческой сосредоточенности. Тогда могло показаться, что он видит что-то за пределами нашего понимания, что-то такое, что наполняет его нутро ледяным ужасом и болезненным восторгом одновременно. Но, пожалуй, самым красноречивым свидетельством его безумия были его руки. Длинные, тонкие пальцы, с почерневшими ногтями, вечно находились в движении — они царапали воздух, пытаясь ухватить ускользающие видения, или судорожно сжимались, будто удерживая внутри себя рвущуюся наружу боль. Именно этими руками Альбедо создавал свои ужасающие «полотна». Его жилище, если это мрачное, прогнившее строение можно было так назвать, служило продолжением его больного разума. Стены были исписаны жуткими рисунками — переплетающиеся внутренности, искаженные человеческие фигуры, реки крови, стекающие в бездонные пропасти. Красный цвет доминировал во всем — он был повсюду, сама комната истекала кровью. Альбедо использовал все, что попадалось под руку: собственную кровь, раздавленных насекомых, гнилые ягоды — все шло в дело, чтобы запечатлеть мучительные образы, рождавшиеся в его воспаленном мозгу. Он мог часами сидеть неподвижно, уставившись в одну точку, бормоча бессвязные слова и проклятия. Затем внезапно его охватывал приступ лихорадочной активности. Он метался по комнате, кричал, царапал стены, а затем снова погружался в апатию. Алхимик давно потерял связь с реальностью. Он жил в своем собственном, кошмарном мире, где боль и страх были единственными константами. Он не помнил своего прошлого, не понимал настоящего и не имел никакого представления о будущем. Единственным, что наполняло его существование каким-то подобием цели, были его жуткие творения, эти материальные воплощения его безумия. Он говорил с картинами. Шептал им. Иногда — пел. Слов не было, только ритм боли, искажённый, нечеловеческий, хриплый голос. Юноша больше не различал себя и свои творения. Иногда забывал, где заканчивается тело, и начинал рисовать по собственному лицу. Иногда он видел — или думал, что видит — как из его груди вылезают маленькие руки, испачканные краской, и помогают ему. Иногда, в редкие моменты просветления, на его лице появлялась мучительная гримаса, он на мгновение осознавал всю глубину своего падения. Но эти проблески быстро гасли, уступая место привычному безумному блеску в глазах. Альбедо был живым воплощением распада, гниения, абсолютного безумия. Он был предупреждением, живым памятником тому, как разум может сломаться и породить нечто чудовищное. Он был… осязаемым кошмаром.       Вечер снова опустился. Здесь, в этой изнанке мира, он не приносил покоя. Здесь вечер означал дыхание гнили, шорох сырости, ту самую тишину, от которой закладывало уши. В «Мастерской» не было времени в привычном смысле — только вонь, краска, вздохи дерева и тошнотворный запах запёкшейся плоти. Хозяин этого места сидел на полу, в луже чего-то уже тёмно-красного. Он даже не помнил — это кровь или краска. Разница больше не имела значения. Глаза, когда-то небесного цвета, теперь были мутными. Пустые. Прожжённые. Он раскачивался взад-вперёд, как заторможенный маятник, в обнимку с кистью, с которой свисала плоть. Губы что-то шептали, язык едва ворочался. Звук походил на хрип механизма, изъеденного ржавчиной. Скара стоял чуть поодаль. Он держал деревянную миску. Пища в ней уже давно остыла. Это была похлёбка из корней и костного жира — единственное, что они могли добыть в этой гниющей глуши. Он протягивал миску, аккуратно, с осторожностью: — Пожалуйста, — снова и снова говорил он. — Поешь. Ты должен. Я… я не могу, если ты вот так… Но Альбедо не реагировал. Его пальцы подрагивали, ногти — ломались и крошились от постоянного трения по холсту. Грудь вздымалась редко. Лицо — белее бумаги, с грязью, запёкшейся в складках. На шее — порезы от старых ножей. Места, где он пытался «освободить голос». Странник сжал зубы. Подступила паника — та, тихая, удушающая, как будто воздух стал жирным и липким. Он шагнул ближе, поставил миску на пол. Сел рядом. Взял Альбедо за плечи. И только тогда понял. Кости. Он сжал его чуть сильнее — и будто держал скелет, обтянутый пергаментом. Ключицы выпирали так, словно вот-вот прорежут кожу. Глаза блеснули. Он вздохнул, и всхлип застрял в горле. — Скажи… скажи мне, что я могу сделать, — прошептал он. — Пожалуйста. Я сделаю всё. Только скажи. Прошу тебя, Альбедо… Тишина. Тишина, что давит. Кап-кап-кап — где-то сочилось что-то из потолка. Запах — металла, плесени и чего-то... мяукающего. И тогда Альбедо поднял голову. Медленно. Веки раскрылись, и в этих мёртвых, выцветших глазах было что-то ещё. Жажда.. Он поднял руки и положил их на лицо Скары. Его ладони были грязны — жирные, липкие, с кусочками чёрной краски и запекшейся грязи под ногтями. Он провёл ими по щекам, оставляя на коже разводы, как мазки на холсте. Странник не отстранился. — Ты хочешь… помочь? — впервые за долгие дни Альбедо заговорил вслух. Его голос был почти беззвучным, охрипшим, как будто он сдирал его изнутри. — Да, — прошептал Скара. — Всегда. Я… Руки сжались. На шее единственного, кто еще был рядом. Хруст. Сначала — мягкий, как если бы кто-то раздавил влажную ветку. Потом — резкий, острый. Странник дернулся, глаза распахнулись, ладони взметнулись — но не оттолкнули. Он схватил руки Альбедо, крепко, но не с целью спастись. Скорее — умоляя. Или принимая. Ужас в его глазах смешивался с отчаянием, с той самой верностью, что граничила с безумием. — Тише, — прошептал Альбедо, наклоняясь к уху. — Я знаю, как ты можешь помочь. Моя куколка. Губы его почти касались кожи второго. Тепло дыхания, пахнущее плесенью и железом. — Не закрывай глаз. Ты же хочешь помочь? Будь паенькой. Посмотри, как красиво я сделаю. Слёзы катились по лицу Странника. Из горла вырывался сип. Ноги подгибались. Но он не вырывался. Не бил. Он только смотрел. В его взгляде — боль. Страх. Любовь. Покорность. Вся эта каша. Меловый принц улыбнулся. Широко, треснувшими губами. — Я сделаю из тебя настоящее. Я нарисую… покой. Ледяной воздух комнаты, пропитанный запахом гнили и застарелой крови сам сгущался вокруг обнаженного тела Скары, но тот, словно мертвая плоть, не реагировал на пронизывающий холод. Лишь мелкая дрожь пробегала по его коже, выдавая животный ужас, сковавший его изнутри. Слезы крупными каплями катились по бледным щекам, оставляя влажные дорожки, которые тут же холодели на ветру его собственного сбивчивого дыхания. Хрип в горле звучал как предсмертный стон загнанного зверя, беспомощно бьющегося в силках. Альбедо, склонившись над ним, двигался с какой-то жуткой, болезненной грацией. В безумных глазах плясал нездоровый огонь, отражая лезвие тонкого, острого ножа, который он держал в своей костлявой руке. Движения его были медленными, он совершал священнодействие в своем извращенном храме безумия. Ткань одежды Скары поддавалась легко. Каждая прорезь обнажала новую полоску бледной кожи, вызывая у Скары новый приступ панического ужаса. Мелок не торопился. В каждом его действии чувствовалось какое-то болезненное наслаждение процессом, он смаковал каждый миг, каждое движение ножа, каждый вздох того. Художник, выводящий тонкие линии на своем живом холсте, но вместо красок он использовал холодную сталь и обнаженную плоть. Лоскуты ткани падали на грязный пол, образуя темную лужу у ног Странника, который съежился, прижавшись спиной к шершавой, холодной стене, пытаясь слиться с ней, исчезнуть, раствориться в ее бездушной твердости. Он чувствовал, как ледяное прикосновение стены проникает сквозь кожу, но это было ничто по сравнению с тем ужасом, который сковывал его изнутри. Он видел безумный блеск в глазах Альбедо, эту пугающую смесь болезненного восторга и полной отрешенности от реальности, и понимал, что мольбы и крики бесполезны. В этом прогнившем мире, в этом логове безумия, он был всего лишь безмолвной жертвой в извращенной игре, правила которой были написаны кровью. Меловый принц провел лезвием ножа по ключице того, не углубляясь, лишь оставляя тонкую, красную полоску, которая тут же наполнилась выступившими каплями крови. Юноша вздрогнул, подавив рвущийся наружу крик. Это было медленное, мучительное расчленение его достоинства, его человечности, которую он с таким трудом приобрел. Альбедо снимал с него слои защиты, делая его все более уязвимым, беззащитным перед той тьмой, которая, он чувствовал, вот-вот поглотит его целиком. Сказитель понял, что самое страшное еще впереди. То, что сейчас произошло, было лишь прелюдией к чему-то гораздо более ужасному, к чему-то, что его разум отказывался даже представить. Он был нагим не только физически, но и морально, беззащитным перед той бездной безумия и жестокости, которая исходила от его возлюбленного. И в этот момент он осознал с леденящей ясностью: здесь не будет любви, здесь будет лишь боль, унижение и, возможно, смерть. Медленная, мучительная смерть в этом прогнившем логове, под безумным взором его Мелка. Но это ведь, принесет ему покой?.. Альбедо обещал, сказал, что Странник может помочь. Мерзкая влага коснулась губ Скары, и его охватила волна тошнотворного отвращения. Поцелуем это грязное, слюнявое касание назвать было невозможно. Скорее, это было звериное обнюхивание, вторжение чужого, больного естества в его личное пространство. Альбедо впился в его рот с какой-то голодной жадностью, наполняя его своей слюной — тягучей, обильной, как у дикого зверя, терзающего свою добычу. Скара отчаянно пытался отстраниться, выплюнуть эту мерзость, но хватка Альбедо была неожиданно сильной, а безумный взгляд, устремленный в его глаза, парализовал волю. Рвотный спазм подступил к горлу, но он не мог вырваться, захлебываясь в этой противной жиже. И в этот самый момент, когда его разум боролся с приступом омерзения, он почувствовал ледяное прикосновение к своему животу. Холодное, острое, проникающее сквозь кожу. Мир вокруг начал меркнуть, будто кто-то медленно выкручивал лампочку, лишая краски и четкости очертания предметов. Боль. Она вспыхнула внезапно, расползающаяся горячей волной по всему телу. Он слышал эти ужасные звуки — влажное чавканье, хлюпанье, как что-то рвется и лопается внутри него. Он чувствовал, как его органы, доселе послушно занимавшие свои места, теперь мечутся в агонии, не находя опоры в разорванной плоти. Инстинктивно он попытался схватить руку Альбедо, из горла вырвался истошный, полный ужаса крик, но почему-то сознание все еще цеплялось за этот кошмарный мир. Альбедо, с какой-то нечеловеческой силой, удерживал его прижатым к стене, не позволяя рухнуть в спасительное беспамятство. Скара видел все обрывками, как кошмарные сновидения, сменяющие друг друга в бреду. Вот искаженное лицо его возлюбленного, залитое каким-то нездоровым румянцем. Вот багровые брызги крови на белой стене. Вот какой-то мокрый, щекочущий ощущение внизу живота. Что-то выходило наружу, становилось легче, но эта легкость была предвестником чего-то непоправимого. Затем Альбедо поднял что-то длинное, мягкое, темноватое. Сначала Скара не понял, что это. Какая-то странная нитка? Нет, это было что-то живое, влажное, отвратительное. Кишка? Да, это была его собственная кишка, медленно выползающая из распоротого живота, уходящая своей влажной, скользкой длиной куда-то внутрь его тела. Зрелище было настолько немыслимым, настолько противоречащим самой природе жизни, что разум Скары на мгновение замер в оцепенении. Боль вернулась с новой силой, теперь уже не острая, а тупая, ноющая. Он чувствовал, как жизнь медленно покидает его, утекая вместе с кровью и внутренностями. В глазах Альбедо по-прежнему плясал безумный огонь, но теперь в нем появилось болезненное удовлетворение, он завершил какое-то важное, ужасное дело. Скарамучча попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Он смотрел на эту отвратительную кишку в руке Альбедо, и в его сознании мелькнула последняя, мучительная мысль: это не может быть реальностью. Это всего лишь кошмар, ужасный, мучительный сон, от которого он вот-вот проснется. Но тьма сгущалась, поглощая последние остатки света, и он знал, что пробуждения не будет. Будет лишь холод, пустота и безумный лик Мелового Принца, запечатленный в его умирающем сознании как последнее, самое страшное воспоминание. Запах железа и сырого мяса наполнил легкие Сказителя, заглушая его собственный прерывистый вдох. Он смотрел, или, скорее, его взгляд был прикован, к тому, что происходило. Альбедо, с каким-то жутковатым трепетом, поднес к своим губам влажный, скользкий конец кишки, что все еще тянулась из распоротого живота второго. Он по настоящему наслаждался процессом. Язык, похожий на серый, шершавый обрубок, медленно облизал потроха, смазывая их. Скара чувствовал, как его желудок выворачивается наизнанку, рвотный позыв сжимал горло, но он не мог отвести взгляда. Глаза Принца были прищурены в нездоровом удовольствии, а на лице появилась какая-то болезненная ухмылка. Он начал посасывать этот ужасный шнур, издавая отвратительные, чавкающие звуки, как ребенок, увлеченный своим лакомством. Слюна стекала по его подбородку, смешиваясь с кровью, и он глотал её, тяжело, с каким-то утробным удовлетворением. Темноволосый, наконец, не выдержал. Его тело, несмотря на пронзающую боль, отчаянно дернулось, пытаясь отвернуться, закрыть глаза, хоть на мгновение сбежать от этого кошмара. Зажмурился изо всех сил, желая стереть эту картину из памяти. Но едва веки сомкнулись, как что-то резко потянуло его. Нежное, но непреклонное натяжение, которое прошло от его живота, сквозь все тело, вызывая новый приступ жгучей, пульсирующей боли. Это было похоже на удар электрическим током, который заставил его глаза распахнуться, а из горла вырвался надрывный, истошный крик, полный первобытного ужаса. — Ты слишком много двигаешься, дорогая моя Куколка, — прошептал Альбедо, голос был странно ласковым, почти нежным, в этом абсолютном кошмаре. Он наклонился ближе, и Скара почувствовал тепло его дыхания на своей щеке. Затем Блондин начал медленно слизывать слезы с его лица. Каждое прикосновение его языка было мерзким, обжигающим — кислота, разъедающая его душу. Он вытирал слезы с его век, с щек, с уголка губ, как будто это была некая ценная жидкость, которую нельзя терять. — Нельзя так беспокоиться, — проговорил Принц, продолжая свой отвратительный ритуал. И затем, с неожиданной, пугающей методичностью, он начал… связывать второго. Но не веревками. Не цепями. Он использовал ту самую, еще теплую потроху. Альбедо медленно вытягивал ее из вспоротого живота, обматывая вокруг рук того, вокруг его локтей, затем вокруг тонкой талии. Формировал узлы, медленно, с какой-то извращенной аккуратностью, создавал произведение искусства из внутренностей своего возлюбленного. Каждый виток был тугим, пропитанным кровью и слизью. Скара чувствовал, как его тело становится все более и более скованным, привязанным к стене, к этой пытке. Этот красивый узел, сделанный из его кишок, был последней каплей. Он был символом его полного бессилия, его абсолютной покорности перед безумием Альбедо. Мир окончательно померк, и он погрузился в агонию, ощущая лишь пульсирующую боль, запах собственной крови и липкое прикосновение собственного черева, которое теперь стало его оковами. Альбедо отступил на несколько шагов, отходя в полумрак, чтобы охватить взглядом свое «творение». То, что предстало его безумным глазам, было воплощением его самых мрачных фантазий: Скара, прижатый к стене, с чудовищной, вспоротой раной на животе, из которой вытекало его собственное черево. Длинная, скользкая кишка обвивала его руки, локти, талию, шею, образуя узлы, которые для Мелка были вершиной эстетики, немыслимой, извращенной красоты. Это была та самая картина, которая так долго не давала ему покоя, то самое кульминационное мгновение, ради которого он жил... Нездоровое, лихорадочное возбуждение ударило в голову. Из его груди вырвался смешок, который быстро перерос в отрывистый, безумный хохот. Прикрыл ладонью лицо, пачкаясь в крови еще больше, и это лишь усилило восторг. Чувствовал, как ткань его штанов натягивается, напрягаясь от этой дикой, первобытной потребности. — Хах, — пронеслось в его воспаленном мозгу, — позволит ли он себе опорочить свое совершенное творение? Ответ был очевиден. Он не сдержится. Сказитель, тем временем, уже не кричал. Из его глаз текли горячие, беззвучные слезы, смешиваясь с кровью, покрывавшей его лицо. Мир вокруг него стремительно терял краски, становясь все более блеклым, как старая фреска, растворяющаяся в забвении. Он молился. Впервые в жизни, всей своей измученной душой он взывал ко всем Архонтам, умоляя лишь об одном: умереть. Просто умереть, чтобы этот кошмар закончился, чтобы его душа могла наконец-то покинуть изувеченное тело. Хотя, была ли душа у куклы, ещё стояло пол вопросом.. Но вместо спасительной темноты он вновь ощутил холодные ладони возлюбленного на своем теле. Брюнет поднял дрожащие, расширившиеся зрачки, и его взгляд встретился с безумным взором Блондина. А затем… губы Альбедо снова накрыли его собственные. Этот поцелуй. Он был таким же противным, слюнявым, лишенным нежности, как и первый. Но для Скары это был маленький, извращенный ритуал. Когда Альбедо целовал его, это означало, что пока не страшно. Это был его личный, бредовый якорь в бушующем море безумия. Он лгал себе, что это означало "любит", что это значило "больше не сделает больно". Как же он ошибался. Новая волна боли, острее, пронзительнее прежней, пронзила его тело. Мелок, с той же жуткой, нечеловеческой силой, приподнял его у стены. Второй почувствовал, как его ноги, связанные собственным черевом, обвили чужие бедра, как колени резко развели в стороны, оставляя его совершенно беззащитным. Руки, шея — все было крепко стянуто внутренностями. И затем, с силой, лишающей дыхания, Альбедо толчком оказался внутри него, пульсируя набухшим от возбуждения органом где то между простатой и стенками, что старались вытолкнуть его член. Мир взорвался. Это был не просто физический акт — это было осквернение, последнее, окончательное попрание его духа. Задохнулся от боли, от ужаса, от осознания того, что его тело, его самое сокровенное, теперь было захвачено этим монстром, этим безумцем, не тем Меловым принцем, в которого он влюбился, которому грел руки на холодном хребте и за которым стеснительно поглядывал, пока тот рисовал очередной его портрет. Кричать он уже не мог, лишь беззвучный, рваный хрип вырывался из его груди. Каждый толчок Альбедо, каждый его стон, каждое движение были для Скары молотом, вбивающим последний гвоздь в крышку его гроба. Его сознание пульсировало, балансируя на грани полного коллапса, между жгучей болью и спасительным забвением. Но Альбедо не давал ему уйти. Он удерживал его, держал в этом кошмаре, чтобы тот в полной мере ощутил каждую секунду данного искусства. Блондин толкался внутри того с дикой, безумной силой, каждый толчок бедрами о чужую задницу отдавался эхом. Они занимались сексом и раньше.. Но явно не так. Меловый Принц всегда был нежен и обходителен, уделял большее внимание прилюдии и поцелуям. Но того Альбедо больше не было. Это осталось в глубинах сладких воспоминаний из края ветров и свободы.. А что, если то, что было ранее, было лишь сладким сновидением, проснуться от которого стало настоящими кошмаром? Стон, а на самом деле болезненный визг, вырвался из горла Скары, но он был заглушен хлюпающим звуком, который разносился по комнате. Спина билась о шершавую стену, оставляя на ней не только мокрые от пота следы, но и красные отпечатки его волос, слипшихся от крови, которая теперь обильно выступала из вспоротого живота. Черево, которым он был связан, темнело, пропитываясь кровью и влагой, его некогда бледная поверхность приобретала отвратительный, багровый оттенок. А из раны на животе, чуть ниже той кишки, что связывала его, показалась еще одна, влажная и блестящая, угрожающе свисающая, готовая в любой момент упасть на пол. Альбедо сжимал его задницу, его тонкую талию, пальцы впивались в плоть, оставляя синяки, которые Брюнет уже не чувствовал. Его язык скользил по шее Скары, по его ключицам, слизывая кровь и пот, но он не кусал. Ни единого укуса, ни малейшего следа зубов. Это бы испортило картину, нарушило бы чистоту его «искусства». Он хотел, чтобы тот был безупречным, даже в своей агонии. Шлепок. Шлепок. Звук тел, сливающихся в этом ужасном, грязном акте. Внезапно Принц опустил одну ладонь на вспоротый живот. Его пальцы начали ковырять внутри разреза, проникая глубже. Ласково проводил ими по внутренней стороне живота, расширяя края раны. В этот момент Сказитель затих. Его голова бессильно опустилась на плечо Альбедо. Боль достигла того пика, за которым наступало оцепенение, полная потеря чувствительности от шока. Он перестал что-либо ощущать, кроме тусклого, пульсирующего небытия. Изо рта тонкой струйкой потекла кровь, стекая по подбородку, а глаза его теряли всякий оттенок, становясь стеклянными, пустыми. Он был там, но его уже не было. И тогда, с глухим стоном, Мелок излился, прямо вовнутрь его тела, в эту израненную, оскверненную плоть. Он придерживал Брюнета, гладил его по голове, шептал какие-то нежности, слова, которые в этом аду звучали как издевательство. Он оставался внутри, не выходя, словно желая продлить этот момент, насладиться им до последней капли. Затем снова засунул пальцы в рану на животе. Ладонь проскользнула еще глубже, касаясь изнутри теплого, влажного желудка. Это ощущение было для него высшим наслаждением. Вытащил руку, прижал голову Скарамуччи ближе к себе, затем, наконец, вышел из него. Аккуратно, бережно, словно неся бесценный груз, отнес его на кровать. Уложил, словно выставочный экспонат, связанный черевом, что уже успело засохнуть. Какая сладкая картина. Он лежал, изувеченный, окровавленный, но для Альбедо он был совершенен. Вершина его искусства, его самый желанный трофей. Алая кровь на бледной коже, переплетение внутренностей, стеклянный взгляд — все это слилось в единую, пугающую гармонию, сотворенную безумием. Блондин нежно поглаживал бездыханное тело любимого, укладывая его на кровати, как хрупкое сокровище. Он наклонялся, целуя его бледные губы, шептал бессвязные слова, полные болезненной привязанности. Часы пролетали незаметно, пока он сидел рядом, аккуратно расправляя спутанные, окровавленные волосы, проводя пальцами по его холодному лбу. Мокрая тряпка скользила по коже, стирая кровь, обнажая теперь уже совершенно безжизненную бледность. Альбедо выводил пальцами узоры на его груди, на его руках. Сказитель не отвечал. Он не реагировал. Он был далеко. Разум, измученный невыносимой болью и ужасом, нашел убежище в самом сладком воспоминании, в последнем оплоте мира и тепла, которого он когда-либо касался... Последний Приют. Он сидел у костра, потрескивающего в самом сердце Драконьего хребта. Холодный, пронзительный ветер, обычный для этих гор, казался лишь легким дуновением, растворяющимся в тепле пламени. Напротив него, в мерцающем свете, сидел Альбедо, его глаза сияли мягким, непривычным для Скары светом. Рядом с ним стоял мольберт, и на холсте, залитом золотистыми оттенками заката, был его собственный портрет. Скарамучча чувствовал, как румянец заливает его щеки. Собственное лицо, запечатленное с такой нежностью, с таким пониманием, вызывало странное, трепетное чувство. Он никогда не видел себя таким. Невинным. Прекрасным. Неуверенный взгляд скользнул по фигуре Принца, затем вернулся к холсту. Две кружки горячего чая стояли между ними, их пар вился в воздухе, смешиваясь с запахом сосны и дыма. Молчание было наполнено невысказанными словами, легким напряжением, которое предшествует чему-то важному. Брюнет поднял глаза и встретился с взглядом другого. В этот момент мир сузился до них двоих, до тепла костра, до робкого, почти неловкого касания пальцев, когда их руки случайно столкнулись, потянувшись за кружками. Альбедо улыбнулся. Улыбка была настоящей, без тени безумия, без намека на ту тьму, которая поглотит его позже. Скара ощутил, как его сердце сжимается от этой нежности. Он знал, что это был момент, который он будет хранить вечно. Этот вечер, этот костер, этот портрет, эти взгляды — все это было самым дорогим воспоминанием, которое он когда-либо имел. Отвернулся от холста, полностью погрузившись в тепло этого мгновения. Глаза любимого, полные нежности, его легкое прикосновение к его руке — этого было достаточно. Закрыл глаза, вдыхая запах дыма и чая, чувствуя себя в полной безопасности, защищенным, нужным. Именно в этом воспоминании, в этом чистом, невинном моменте, разум нашел свое последнее убежище, навсегда отрезав себя от кошмара, который разыгрывался в реальности. Здесь, у костра, он был в безопасности. Здесь, в объятиях своей любви, он был жив. И пока это воспоминание существовало, часть его продолжала жить, свободной от боли и безумия...