Период тишины

Субботин Л.

02.02.202Х

      Она позвонила в понедельник, когда я сидел над курсовой и никак не мог заставить себя написать хотя бы абзац. Телефон завибрировал, я глянул на экран – незнакомый номер. Хотел сбросить, но что-то заставило ответить.       – Лёв, привет, – голос знакомый, но я не сразу понял чей. Потом щёлкнуло.       – Привет, – сказал я, чувствуя, как во рту пересохло. – Ты номер… – начал было, но она перебила.       – Слушай, я не буду ходить вокруг да около. Мне нужна помощь. – Она говорила быстро, будто боялась, что я прерву. – Ты единственный, кто может помочь. Если, конечно, ещё не забыл, кто я такая.       – Не забыл, – ответил я осторожно. – Что случилось?       – У меня дом бабушки остался. На окраине, старый, почти заброшенный. Надо там кое-что разобрать, но я одна боюсь. – Она помолчала. – А ты… ну, ты всегда верил в эти штуки. В знаки, в энергию. Мне кажется, там что-то не так. Слишком странное место.       Я насторожился. «Что-то не так» – это могло быть что угодно. Но она сказала «знаки», и я почувствовал, что не могу отказать. Мне всегда казалось, что я чувствую то, чего другие не видят. Линия между реальным и нереальным для меня тоньше, чем для большинства. Может, поэтому она позвала именно меня.       – Когда? – спросил я.       – Завтра вечером. Я заеду за тобой.       Она не спросила, хочу ли я. Просто сказала.       Вечером следующего дня она ждала меня у подъезда в старой Тойоте. Машина была не её, сказала, что одолжила у знакомого. Мы поехали на окраину, за парк, где дороги становились уже, а фонари – реже.       За окном мелькали спальные районы, потом частные дома с тёмными окнами, потом пустыри, ещё пока заваленные снегом. Дорога виляла, и мне казалось, что мы уезжаем всё дальше от всего привычного. В салоне играло тихое радио, едва слышно, с помехами. Лина молчала, сверлила взглядом дорогу.       Дом стоял в конце улицы, почти в поле. Деревянный, обшарпанный, с тёмными окнами, которые смотрели на нас как выколотые глаза. Крыша кое-где просела, наличники покосились. На крыльце лежал нетронутый снег. Сюда давно никто не заходил.       – Давно не была здесь? – спросил я, выходя из машины. Воздух был холодным, резким, с каким-то привкусом, будто близко болото.       – Лет десять, – ответила Лина, открывая дверь своим ключом. Замок заскрипел, нехотя поддался. – Бабушка умерла, а мы с мамой так и не собрались продать. Теперь вот надо.       Внутри пахло сыростью, деревом и чем-то сладковатым, приторным, как старые духи, которые выветриваются годами, но не до конца. Этот запах обволакивал, лез в ноздри, и я почувствовал лёгкое головокружение. Лина включила фонарик на телефоне, я сделал то же самое. Свет выхватывал из темноты пустые комнаты, голые стены, сломанный стул в углу. Где-то вдалеке скрипнула половица, будто кто-то прошёлся, хотя мы стояли на месте.       – Пойдём, – сказала она и повела меня вглубь дома.       Коридор был узким, а стены в тёмных разводах. Я провёл пальцем по обоям, они были влажными. Здесь не топили годами, и холод пробирал до костей даже сквозь пуховик. Мы остановились в комнате на втором этаже. Здесь было меньше пыли, будто кто-то уже бывал недавно. Посередине стояла старая деревянная кровать без матраса, у стены стоял комод с выдвинутыми ящиками. Лина подошла к противоположной стене, поддела обои – они отходили целыми листами, с сухим шелестом.       – Посмотри, – сказала она.       Под обоями были рисунки. Не каракули – ровные линии, круги, треугольники, символы, похожие на те, что мы нашли в брошюре. Я узнал их сразу. Сердце забилось быстрее, в груди разлилось странное волнение – будто я нашёл что-то давно потерянное.       – Что это? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Провёл пальцем по одной из линий, она была выцарапана, а не нарисована, и на ощупь казалась горячей, хотя прошло много лет.       – Бабушка говорила, это защитные знаки. – Лина пожала плечами. – Она верила в разную ерунду. Я не понимаю, что они значат. Может, ты разберёшься? Ты же этим интересуешься.       Я приблизился, рассматривая каждый символ. Я видел такие в интернете, в старых книгах, которые скачивал с торрентов и распечатывал. Там была какая-то своя логика, не совсем понятная, но притягательная. Я чувствовал странное тепло, исходящее от стены.       – Интересно, – сказал я. – Очень интересно. Может, это рунический строй. Или обережная вязь. Нужно время, чтобы расшифровать.       – Забирайся, – вдруг сказала Лина. – Давай я покажу тебе одно место.       Она присела на корточки в центре комнаты и провела пальцем по полу, оставляя тонкую полосу на слое пыли.       – Тут мы в детстве играли. Бабушка говорила, что в этом месте особенно хорошо думается. – Она подняла голову, посмотрела на меня снизу вверх. – Ты веришь, что у мест есть память?       – Верю, – сказал я. И это было правдой.       Мы пробыли там около часа. Лина рассказала, что боится этого дома, что ей снятся кошмары, будто она в нём одна, и кто-то ходит по коридорам. Я слушал, иногда вставлял свои объяснения про энергетику места, про застойные явления, про то, как негативные эмоции накапливаются в стенах. Она кивала, задавала вопросы, и мне казалось, что я наконец могу применить свои знания на практике.       Потом она сказала:       – А что ты думаешь насчёт того, чтобы провести здесь очищение? Ну, знаешь, ритуал. Поставить свечи, прочитать молитвы. Говорят, помогает.       – Я не очень силён в практической эзотерике, – признался я. – Теоретически – да, а вот чтобы самому...       – Поможешь мне? – перебила она, и в голосе её появилось что-то новое – не просьба, а почти приказ, завёрнутый в мягкость. – Мне просто нужен кто-то рядом. Ты будешь сидеть, а я читать. Ничего сложного. Ты же не оставишь меня одну в этом доме?       Я колебался. С одной стороны, это было странно. С другой – она смотрела на меня так, будто я реально был единственным, кто мог её понять.       – Хорошо, – сказал я. – Попробуем.       Она улыбнулась – впервые за вечер. Улыбка была быстрой, почти неуловимой, и я почувствовал, что сделал правильно.       В следующие три дня я почти не общался с компанией. Тоша звонила – я сбросил, потом написал: «Занят, потом». В чате Зоя спорила с Йовой из-за какой-то ерунды, я даже не вникал. Мне было не до того.       Лина приезжала за мной каждый вечер. Мы ехали в дом, я садился на пол в той самой комнате, а она расставляла свечи – семь штук, по кругу. Говорила, что пробует разные молитвы – православные, староверческие, какие-то совсем незнакомые, с латинскими корнями. Читала нараспев, и мне казалось, что комната наполняется чем-то новым, то ли светом, то ли плотным, тёплым воздухом, который давил на виски.       Я почти не задавал вопросов. Мне нравилось чувствовать себя нужным, быть тем, кто понимает «тонкие материи». Голова иногда кружилась, в ушах звенело, но я списывал на духоту. На то, что в доме давно не открывали окна. Хотя окна были открыты, мы сами их приоткрывали, когда приходили.       Однажды, когда мы вышли из дома, я спросил:       – Лина, зачем тебе всё это?       Она не ответила сразу. Закурила, выпустила дым в холодное небо. Звёзд не было, только чернота, и в ней мелкие снежинки, которые кружились, будто не могли упасть.       – Чтобы не чувствовать себя пустым местом, – сказала наконец. – Ты же понимаешь.       Я понимал. Лучше, чем кто-либо.       Тем временем в компании нарастало напряжение.       В субботу я заставил себя прийти на встречу к Тоше. Зоя и Йова ссорились уже у порога, не помню из-за чего, кажется, из-за того, какой фильм смотреть. Что-то бытовое, мелкое, но они наскакивали друг на друга с таким остервенением, будто речь шла о жизни и смерти. Адам сидел в углу и делал вид, что не слышит. Листал что-то в телефоне, хотя интернет почти не работал. Тоша пыталась всех утихомирить, но голос у неё был раздражённый, срывался на фальцет.       – Лёв, ты какой-то притихший, – заметила она, когда шум немного стих.       – Устал, – ответил я.       – Понятно.       Больше она не спрашивала. Но я видел, как она переглянулась с Адамом. Короткий взгляд, почти незаметный, но я его уловил. Мне стало не по себе. Не потому, что я что-то скрывал. Просто не хотелось объяснять, что происходит. Я и сам не до конца понимал. Фильм мы посмотрели молча, какой-то старый детектив, где убийцу нашли в первые полчаса, а остальное время герои просто разговаривали. Когда все разошлись, я почувствовал облегчение. Дома, наедине с собой, было легче. Не нужно было притворяться, что всё в порядке.       Лина прислала сообщение: «Завтра снова поедем. Ты готов?»       Я ответил: «Да».       И закрыл глаза. Перед сном мне почудилось, что в комнате кто-то стоит. Не тень, что-то плотное, тёмное, в углу. Я включил свет – никого. Только тени от фонаря дрожали на стене и моё собственное отражение в тёмном окне – бледное, с провалами вместо глаз.

08.02.202Х

      В воскресенье мы поехали в дом снова. В машине Лина была возбуждённая, говорила быстрее обычного, пальцы барабанили по рулю. Она рассказывала, что нашла старую книгу бабушки, ту самую, из которой теперь читала.       – Очень сильные слова, – сказала она. – Мы просто посидим в кругу, я прочитаю, и станет легче. Ты почувствуешь.       – Что именно почувствую? – спросил я.       – Спокойствие. Ясность. Ты же сам говорил, что мир стал каким-то зыбким? Отключения, тишина, люди будто спят на ходу. Это не просто так. Кто-то должен это остановить.       Я кивнул. Она была права – в последнее время мир действительно стал каким-то зыбким. Иногда мне казалось, что я слышу эхо там, где его не должно быть. Или чувствую взгляд на спине, когда я один.       В доме было темно, холодно. Наши шаги гулко отдавались от пустых стен. Лина зажгла свечи – тонкие, восковые, почти прозрачные. Расставила их по кругу, каждую на строго определённое место. Мелом нарисовала на полу ещё один ровный круг, почти идеальный, с каллиграфической точностью. Я заметил, что символы в углах повторяли те, что на стене.       – Садись в центр, – сказала она. – И не двигайся, что бы ни случилось. Даже если покажется, что кто-то зовёт тебя. Это просто ветер.       Я сел на холодный пол, поджав ноги. Доски подо мной не скрипели, они будто притихли, вжались в землю. Лина открыла книгу и начала читать.       Я не понимал слов. Может, церковнославянский, может, что-то другое, более древнее. Голос её становился ниже, быстрее, будто она говорила не одна, будто кто-то вторил ей из углов. Воздух вокруг сгустился, стал вязким, тяжёлым. Свечи дрожали, но не гасли.       Мне показалось, что в углу кто-то есть. Я хотел повернуть голову, но не смог. Тело стало тяжёлым, как свинцовым, будто меня придавило чем-то невидимым. Мысли путались, я слышал только её голос и ещё что-то. Плач. Где-то рядом, будто в соседней комнате, а может, прямо здесь, за моей спиной.       Я хотел спросить, но язык не слушался.       А потом всё кончилось. Лина замолчала, свечи погасли не сразу – одна за другой, будто кто-то задувал их с другой стороны.       – Всё хорошо, – сказала она, и голос её снова стал обычным. – Ты молодец.       Я сидел, чувствуя пустоту внутри. Не боль или страх, просто пустоту. И тишину. Оглушающую, как после грозы.       Она помогла мне встать – мои ноги затекли, и я чуть не упал. На выходе я оглянулся. Угол комнаты был пуст. Только тени от луны, которая неожиданно появилась из-за туч, ложились на пол косыми прямоугольниками.       – Ты слышала плач? – спросил я уже в машине.       – Нет, – ответила Лина, не глядя на меня. – Это ветер.       Я не поверил. Но спорить не стал.       Дома я лёг и проспал почти до вечера. Сон был тяжёлым, без сновидений – просто провал. Проснулся в холодном поту, голова гудела, в груди саднило. За окном было темно, часы показывали девять вечера.       В чат никто не писал. Я обрадовался, ведь тогда не нужно было отвечать.       Лина прислала сообщение: «Спасибо тебе. Ты очень помог. Завтра будем продолжать?»       Я написал: «Да».       И долго не мог заснуть. Всё смотрел в угол комнаты, туда, где в прошлый раз мне почудилась тень. Но никого не было. Только холод и тишина.