Период тишины

Кавьяр З.

20.02.202Х

      Я сидела на кухне и смотрела в окно. Снег почти растаял, оставив после себя грязь и серые лужи, в которых отражалось низкое, тяжёлое небо. Двор казался пустым — ни машин, ни людей. Только мокрые ветки голых деревьев, которые качались на ветру, и редкие прохожие, которые торопливо переходили дорогу, пряча лица в воротники. Я ждала, что Йова сейчас позвонит, скажет, что придёт, и мы заварим чай и будем сидеть молча, потому что слова уже не нужны. Но она не звонила. Телефон лежал на столе тёмным прямоугольником, без единого уведомления. Я смотрела на него, и внутри росло что-то липкое и нехорошее. Я пыталась его стряхнуть, но оно возвращалось.       Я думала о том, как раньше мы могли сидеть на кухне всей компанией до двух ночи, спорить о всякой ерунде, смеяться так, что соседи стучали по батареям. А теперь Лев отвечает односложно, Тоша смотрит сквозь нас, а Адам вообще перестал куда-то приходить. Я знала, что это не я. Но голос внутри шептал: а вдруг я? Вдруг я сделала что-то не так? Вдруг я слишком громкая, слишком резкая, слишком всё – и они устали?       Я встала, включила чайник. Схватилась за ручку кружки, она была холодной, как лёд. Я подумала: а если она и правда уйдёт? Если Йова решит, что я слишком сложная, и устанет от меня, как устают от всего, что требует усилий? Я отогнала эту мысль, потому что она была глупой, но она не уходила. Она висела где-то на периферии, как запах гари, который не выветривается, даже когда все окна открыты.       Я заварила чай. Посмотрела на свои руки – длинные пальцы, короткие ногти, никаких колец. Подумала: а что я вообще оставлю после себя, если исчезну? След на подоконнике от кружки? Голосовое сообщение в чате, которое никто не переслушает? Не потому, что меня не любят, а потому что все сейчас заняты собой. Но в голове застревала мысль, что я могла бы быть тем человеком, к которому приходят, когда страшно. Тем, кто говорит: «Всё будет хорошо», – и это становится правдой. Но сейчас я сама не знала, будет ли хорошо.       Я включила музыку, но через минуту выключила. Она звучала неправильно, как будто играла не ту мелодию или не то настроение. Или просто я перестала слышать то, что раньше слышала. В последние дни всё звучало иначе – голоса, шаги, даже собственное дыхание иногда казалось чужим. Я подумала: может, это просто усталость. Может, это нормально – бояться, что всё развалится.       Но я не привыкла бояться. Я всегда была той, кто идёт вперёд, кто смеётся первой и не оглядывается. А теперь я сидела одна в своей квартире, не в силах сделать что-то простое, вроде написать Йове: «Как ты?».       Я взяла телефон. Написала: «Привет. Как настроение?» И сразу стерла. Потом набрала: «Что делаешь?» И тоже стерла. В итоге отправила просто: «Скучаю». И тут же пожалела.       Я ждала ответа. Минуту. Две. Пять. Телефон лежал молча. Сначала я подумала: она занята. Потом: может, у неё сел телефон. Через десять минут я начала придумывать причины – она спит, она в душе, она потеряла телефон. Но через полчаса внутри заскребло что-то холодное.       Я написала ещё раз: «Ты вообще там?». Тишина. Я позвонила – один гудок, второй, третий – и сбросила. Не могла слушать, как идут гудки в пустоту, где никто не поднимет трубку. Наверное, это просто совпадение. Наверное, всё нормально. Но я сидела, сжимала телефон в руке и чувствовала, как в груди разрастается пустота – не та, что была раньше, а новая, вязкая, как трясина. Я хотела крикнуть, но не могла.       А потом я поняла, что в комнате кто-то есть. Не человек – просто ощущение. Как будто за спиной стоял кто-то и дышал в затылок. Я не обернулась. Я смотрела на телефон, на чёрный экран, в котором дрожало моё отражение – бледное, с тёмными кругами под глазами. И в этом отражении мне показалось, что я – не я. Что мои глаза смотрят на меня с другой стороны, будто я отделилась от себя и стала кем-то другим.       Я почувствовала, как по спине пробежал холод, и я замерла, боясь пошевелиться. Мне казалось, что если я сделаю шаг, то провалюсь сквозь пол или растворюсь в воздухе, оставив только пустоту. Я сидела, сжимая телефон, и ждала, когда он зазвонит. Когда в дверь постучат. Когда кто-нибудь скажет: «Я здесь».       Но телефон молчал. И тишина вокруг становилась всё плотнее. И я уже не знала, чего я боюсь больше: того, что она не ответит, или того, что она ответит, но это будет уже не она. Я подошла к окну. За стеклом – только снег и темнота. Ни огней, ни следов. Только я и моё отражение, которое смотрело на меня с другой стороны. Я провела рукой по стеклу – оно было холодным, как лёд. И в этом холоде я почувствовала, что осталась одна. Совсем одна. И это было страшнее, чем любой крик. Потому что крик можно услышать. А мою тишину – никто не слышал. Я стояла у окна, смотрела на пустой двор, и внутри меня разрасталась пустота, которая грозила поглотить меня целиком. Я хотела, чтобы кто-то пришёл, кто-то позвал меня по имени, кто-то сказал, что всё будет хорошо. Но вокруг было только молчание, и оно было таким плотным, что я могла бы разрезать его ножом.       Я больше не знала, где я нахожусь – в своей квартире или в чужом мире, где нет никого, кроме меня. Внутри было пусто. Совсем пусто. И в этой пустоте я поняла: что-то не так. Не с ними, не с миром – со мной. Я не знаю, что, но что-то изменилось внутри меня, и я не понимаю, как это остановить.

Субботин Л.

22.02.202Х

      Я ехал в автобусе, когда увидел её. Она сидела у окна на задней площадке, смотрела в мутное стекло и улыбалась чему-то своему. Те же светлые волосы, тот же разрез глаз, та же тонкая линия губ – я узнал бы её из тысячи. Сердце пропустило удар. Я сделал шаг вперёд, протискиваясь между пассажирами, и уже открыл рот, чтобы позвать.       Она обернулась. И я понял, что это не она. Другая девушка – похожая, но не та. Другая форма носа, по-другому лежали волосы, и улыбка была не её. Я замер на полпути, чувствуя, как внутри что-то обрывается и падает в пустоту.       Девушка отвела взгляд и снова уставилась в окно. Я стоял посреди прохода и смотрел на неё, на эту почти-Лину, на её профиль, который мог быть её профилем, если бы я не знал, что это не она. И в этот момент мне показалось, что она – настоящая Лина – стоит у меня за спиной и улыбается, как тогда, в том доме, когда я сидел в круге и не мог пошевелиться. Что я сейчас обернусь и увижу её.       Я не обернулся. Я просто стоял и смотрел на эту незнакомую девушку, которая была на неё похожа, и чувствовал, как внутри разливается холод.       На следующей остановке я вышел. Шёл пешком до дома, не глядя по сторонам. Внутри засела мысль: а что, если я действительно сошёл с ума? Что, если она везде – в прохожих, в отражениях, в тенях, которые я замечаю краем глаза? Что, если я уже не могу отличить её от других, потому что она стала частью меня, частью того, что я вижу?       Я вернулся домой, сел за стол и открыл ноутбук. Статья про археологические находки в Вятской губернии. Текст на странице был старым, из тех, что я скачал года два назад. Упоминание символов на стенах заброшенной церкви. Тогда мне показалось это интересным. Сейчас – бесполезным. Я перечитал один абзац пять раз и не запомнил ни слова.       Я закрыл окно, открыл другое. Потом ещё одно. В голове была каша из обрывков – круги, линии, треугольники, которые я видел в том доме. Я пытался связать их с тем, что уже знал: руны, масонские знаки, средневековые алхимические схемы. Ничего не совпадало. Или совпадало, но я не мог этого доказать. Я не мог доказать даже себе.       Я встал, прошёл на кухню. Чайник остыл, я включил его снова. Пока он грелся, я смотрел в окно. Снег валил, и двор был пуст. Ни машин, ни людей. Только белое поле, которое стирало границы между домами и деревьями. Где-то там, за этим снегом, был тот дом. И она была там. Или уже не была. Я не знал.       Вода закипела. Я заварил чай, вернулся к столу, сел. Ноутбук уже уснул, я нажал пробел – экран засветился. Я открыл статью про «энергетические разломы». Там было много красивых слов, но ни одного ответа. Я читал и чувствовал, как внутри нарастает раздражение – на себя, на неё, на то, что я не могу это объяснить. Я всегда мог объяснить всё. Таро, знаки, синхроничности – у меня была система. А теперь системы не было. Была только пустота, в которой плавали обрывки того, что я видел.       Я посмотрел в сторону стены, где висела карта звёздного неба. Она висела там уже три года, и я знал её наизусть. Раньше она успокаивала. Сейчас она казалась мне бессмысленной – просто точки, которые кто-то соединил линиями. Я смотрел на неё и думал: что, если всё, во что я верил – просто совпадения? Что, если никаких знаков нет, а есть только случайности, которые я пытался выдать за закономерности? Что, если я просто слабый человек, который хотел верить в то, что его защищают, а на самом деле он был один всё это время?       Я отодвинул ноутбук. Сделал глоток чая. Он был горьким, но я не добавил сахар – не заметил, что не добавил. Я сидел и смотрел в стену. Через минуту я понял, что не помню, о чём думал. Просто – провал. Как будто кто-то вырезал кусок времени из моей головы. Я взял телефон. В чате было несколько сообщений – Зоя писала про встречу, Тоша молчала, Адам был офлайн. Я не стал отвечать. Пальцы зависли над экраном, но я не нашёл слов. Мне казалось, что если я напишу хоть что-то, то это будет ложь. Потому что я не знал, как сказать: «Мне страшно, что я перестаю понимать, что происходит», – чтобы это не звучало как бред.       Я отложил телефон. Встал, прошёлся по комнате. Потом снова сел. В голове вертелась одна и та же мысль: она хотела меня использовать. Я знал это. Но внутри было что-то другое – может, сожаление. Не о том, что я доверился, а о том, что я не смог помешать ей. Что я был слаб. И это знание разъедало меня, как кислота.       Я снова посмотрел на карту звёздного неба. И мне показалось, что одна из звёзд мигнула. Я замер. Моргнул. Она не мигнула. Я просто придумал. Или нет. Я не знал.       Чай остыл. Я вылил его в раковину. Поставил кружку на место. На кухне горел свет, жёлтый и плоский. Казалось, он давит на стены, делает их ближе. Я вышел из кухни, оставил свет включённым. Зашёл в спальню. Лёг на кровать, не раздеваясь. Смотрел в потолок. Там была трещина, похожая на реку. Я смотрел на неё и думал: как я дошёл до этого? Как я позволил себе стать тем, кто не может отличить реальность от иллюзии?       Я закрыл глаза. Сразу же увидел круг. Свечи. Её голос. Я открыл глаза – и увидел потолок. Трещина была на месте. Я снова закрыл глаза – и снова круг. Я не мог от него избавиться. Он был в моей голове, как заноза.       Я понял, что мне нужно сделать. Мне нужно было вернуться. Не к Лине. В тот дом. Посмотреть на него днём, трезво, без свечей и книг. Понять, что это просто старый дом и ничего больше. Чтобы убедиться, что я не сошёл с ума. Или чтобы убедиться, что сошёл. Я не знал, что хуже. Но я знал, что если я не поеду, я никогда не перестану думать об этом.       Я встал. Нашёл ключи, куртку. Вышел в коридор. Свет на кухне всё ещё горел, я вернулся, выключил. В прихожей было темно. Я стоял у двери и чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле. Холодный воздух из коридора проникал в щель под дверью и обжигал пальцы, которыми я сжимал ключи.       Я положил ладонь на дверную ручку. Она была холодной, почти ледяной – металл впитал в себя весь холод подъезда. Внутри всё кричало: открой, выйди, поезжай. Мне казалось, что если я закрою глаза и переступлю порог, то окажусь уже там, в том доме, где всё это началось, где воздух был тяжёлым, а свет свечей дрожал и не гасил теней. Но я не открыл дверь.       Я стоял и смотрел на неё. На старую деревянную дверь, которую я видел тысячу раз. На щеколду, которая всегда скрипела. На ручку, которая шаталась уже несколько лет, и я всё обещал её починить. Смотрел и не мог заставить себя повернуть её. Потому что внутри что-то – такое же холодное, как эта дверная ручка – тихо, но настойчиво твердило: не сейчас. Не так.       Рука разжалась. Ключи звякнули о тумбочку – звон был слишком громким в этой тишине. Я сделал шаг назад, потом ещё один. Отступил в коридор, в темноту, которая пахла пылью и старыми обоями. Дверь осталась закрытой.       Я сел на пол, прислонившись спиной к стене. В темноте коридора было холодно и тихо. Где-то на лестничной клетке скрипнула ступенька – соседи возвращались домой. Я слышал их шаги, но не двигался.       Я не мог поехать туда сегодня. Или завтра. Или вообще. Но я знал, что эта мысль не отпустит меня. И что в следующий раз я, может быть, всё-таки открою дверь.

Милкович Й.

25.02.202Х

      Я проснулась и не поняла, где я. Не в смысле – "не помню, как заснула", а в прямом, физическом: я открыла глаза и не узнала потолок. Трещина, которую я видела каждый день, вдруг показалась чужой, будто я впервые её заметила.       Комната пахла не так. Не «иначе» в смысле запаха – запах был неподвижным, как будто воздух застыл внутри моих лёгких и не выходил. Я вдыхала его, а он оставался во мне, тяжёлый и влажный, как глоток воды из стоячего пруда. Я лежала, чувствуя, как этот запах просачивается в мои поры, как он становится мной. Я ненавидела его. Но я не могла перестать дышать.       Я села. Тело было не моим – не в том смысле, что я его не чувствовала, а в том, что я чувствовала его слишком остро. Каждый мускул тянуло, как будто я не спала, а бежала. Или как будто кто-то двигал мной, пока я спала. Мои руки были покрыты тонкими красными полосами – я не помнила, чтобы царапала себя. Я смотрела на них, и они смотрели на меня, и я не могла вспомнить, были ли они здесь вчера.       Я встала. Прошла на кухню. На столе стоял стакан с водой – я поставила его вчера? Позавчера? Я не помнила. Вода была мутной, в ней плавали серые хлопья, как частицы грязи, которая никогда не оседает на дно. Я взяла стакан, поднесла к свету. Моё отражение в воде смотрело на меня. Я смотрела на этот стакан и не могла понять: это вода испортилась или время просто остановилось? Может, он стоял здесь уже неделю. Может, месяц. Может, я уже давно не я.       Я включила свет. Лампочка на кухне горела ровно, но свет казался мне неправильным – слишком жёлтым, слишком плоским. Он не разгонял темноту, а просто накладывался на неё, делая всё более плоским и чужим. Я смотрела на свои руки в этом свете и видела только их очертания, без объёма, без жизни.       Я подошла к окну. За стеклом было серо – небо смешалось с грязью на дорогах, и мир казался размазанным, как акварель, которую кто-то размыл водой. Дома исчезли. Деревья исчезли. Только серое полотно, которое колыхалось, как будто за стеклом не было улицы, а был кто-то, кто держал передо мной ткань и ждал, когда я перестану смотреть. Я смотрела на это полотно, и оно двигалось – медленно, ритмично. Как дыхание. Как будто мир за окном тоже дышал. Я не отрывала взгляда. Я хотела увидеть, что там, за ним. Но я боялась, что если я увижу, то увижу и то, что смотрит обратно. Я думала: может, это я умерла, а мир продолжает существовать без меня. Может, я уже призрак, который не знает, как уйти.       Я отошла от окна. Снова села за стол. На столе лежал телефон. Я взяла его. Открыла чат с Зоей. Последнее сообщение от неё было отправлено пять дней назад: «Йов, ответь, пожалуйста». Я смотрела на эти слова и не могла понять, что они значат. Она хотела, чтобы я ответила. Но я не знала, чем ответить. Слова в моей голове были пустыми, без веса, без смысла. Я пыталась придумать, что написать, но все фразы казались мне неправильными. «Я люблю тебя» – неправда, потому что я не чувствую любви. «Я скучаю» – неправда, потому что я не знаю, скучаю ли я. «Я здесь» – неправда, потому что я не знаю, где я. Я отложила телефон. Закрыла глаза. В темноте мне показалось, что кто-то сидит рядом со       мной. Я не обернулась. Я боялась, что если обернусь, то увижу никого. Или увижу себя – ту, которая сидит здесь уже пять дней и не может встать. Я сидела и слушала тишину. Она была плотной, как вата. Она заполняла комнату, заполняла мои лёгкие, заполняла мою голову. Я дышала ею, и она становилась всё гуще.       Я открыла глаза. В комнате никого не было. Только стены, стол, стакан с мутной водой. И мои руки, которые лежали на коленях. Я смотрела на них и думала: это я. Это мои руки. Я помню, как они держали кружку, как они писали, как они касались её лица. Но сейчас я почти не чувствовала их. Как будто они были нарисованы, как будто я была персонажем в чужом сне.       Я снова взяла телефон. Открыла чат. Написала: «Прости. Я не могу сейчас». Отправила. И тут же пожалела. Я не знала, что она прочитает в этих словах. Я не знала, что я хотела сказать. Может, я хотела сказать: «Я теряю себя». Может, я хотела сказать: «Помоги мне». Но я сказала только это. И телефон снова стал чёрным.       Я положила его на стол. Встала. Прошла в спальню. Легла на кровать. Закрыла глаза. В темноте я снова увидела её лицо – Зои, которое смотрело на меня с улыбкой. Это была та же улыбка, которую я видела тысячу раз. Но сейчас она казалась чужой, как старый фильм, который я смотрела давно и не помню, о чём он.       Я хотела заплакать, но не могла. Слёзы не шли. Внутри было пусто, как в стакане, из которого вылили воду, и он стоит на столе, и никто не знает, была ли в нём вода когда-нибудь.