Период тишины

Кавьяр З.

27.02.202Х

      Я проснулась от того, что не слышала её дыхания.       Сначала я не поняла, что именно меня разбудило. Не свет, не звук. Просто – отсутствие. Я лежала, смотрела в потолок, и внутри было пусто. Рядом должно было быть тепло. Должна была быть она. Я протянула руку – холодная ткань. Я села, оглядела комнату. Её вещи лежали на стуле – куртка, сумка, ключи. Телефон на тумбочке. Я взяла его, разблокировала, экран был чистым. Последнее сообщение в чате от меня, вчера вечером: «Спокойной ночи». Ответа не было.       Я позвала: «Йов?» Тишина. Она была плотной, как вата, забивала уши.       Я встала, прошлась по квартире. Ванная пуста – полотенце сухое, на полу ни капли. Кухня пуста – на столе стояла кружка с остывшим чаем, я не помнила, когда она её заваривала. На плите – кастрюля с остывшей водой. Всё на месте. Всё, кроме неё. Я заглянула в комнату Тоши – она спала. Я закрыла дверь.       Я стояла посреди коридора и не знала, что делать. В голове гудело, как в пустом доме. Я смотрела на её вещи и не могла поверить, что она ушла без них. Йова никогда не выходила без телефона. Никогда.       Я села на пол, прислонившись спиной к стене. Внутри нарастало что-то тяжёлое, вязкое, оно застревало в груди, не давало дышать ровно. Я смотрела на её сумку. На её ключи. На её куртку, которая висела на вешалке, как будто она собиралась выйти, но передумала. Или как будто она не собиралась выходить совсем.       Я попыталась вспомнить, что было вчера. Мы лежали в темноте. Она что-то говорила. Я не могла вспомнить что. Я помнила, как она смотрела в потолок. Как я смотрела на неё. Как я подумала: «Она слишком тихая сегодня». И ничего не сказала. Я зевнула, сказала: «Спокойной ночи». И отвернулась к стене. Я не помнила, что она ответила. Может, ничего. Может, я просто не слушала.       Я сжала голову руками, попыталась вытянуть из памяти хоть что-то. Как мы говорили о чём-то важном? Как она смотрела на меня? Я не помнила. Всё было размыто, как старая фотография, которую держали в воде.       Я взяла её телефон, разблокировала – я знала код. Открыла последние сообщения. Я не знала, что ищу. Просто смотрела на её чаты. Наш общий чат, где я писала: «Ты где?» и она не отвечала. С Тошей – короткие сообщения, что-то бытовое. С Адамом – пусто. Со Львом – пусто. Я думала, она просто устала. Я не спрашивала.       Я проверила её заметки – пусто. Я проверила историю в браузере – она удалила её. Я не знала, что это значит. Может, ничего. Может, она всегда так делала. Я не знала. Я не знала, что она делала, когда меня не было рядом. Я не знала, о чём она думала. Я думала, что знаю.       Я ошиблась.       Я взяла свою куртку и вышла из квартиры. На лестничной клетке было тихо. Я спустилась вниз, вышла на улицу. Город был серым, мокрым, пустым. Я пошла к тем местам, где она бывала. К парку, где мы гуляли в прошлом году, когда я смеялась так громко, что она затыкала мне рот ладонью. К кофейне, где она любила сидеть у окна и смотреть на прохожих. К тому переулку за кинотеатром, где она однажды сказала: «Здесь хорошо думается». Я стояла в том переулке и смотрела на пустую стену, покрытую мхом. В голове было пусто. Я не могла думать. Я могла только чувствовать, как внутри разрастается что-то холодное и тяжёлое.       Её нигде не было.       Я вернулась домой через час. Или через два. Я не знала. Я открыла дверь и увидела, что Тоша сидит на кухне. На столе перед ней стояла кружка с чаем – она не пила, просто смотрела в стену.       – Ты где была? – спросила она, когда я вошла.       – Искала её, – сказала я.       Я подошла к столу и села напротив неё. Она смотрела на меня, и я смотрела на неё. В её глазах был тот же страх, что у меня внутри.       – Её нет, – сказала я. – Только вещи. Телефон. Ключи. Куртка. Всё на месте.       – Я не слышала, как она выходила, – сказала Тоша.       – Я тоже.       Я смотрела на свои руки. Они были холодными. Я сжала их в кулаки, чтобы почувствовать тепло. Не помогало.             – Когда ты видела её в последний раз? – спросила Тоша. – Ночью, – сказала я. – Мы легли спать. Я отвернулась. Я не знаю, когда она ушла. Я не слышала. Я спала. Я просто спала. Она ушла, а я спала.       Голос дрогнул. Я не заплакала. Я не могла. Внутри было слишком сухо, как после долгой болезни, когда слёзы кончились и осталась только боль.       Тоша молчала. Я смотрела на её руки, на свои руки. Я пыталась вспомнить, когда в последний раз слышала голос Йовы. Не слова – голос. Как она дышала во сне. Как она говорила «спокойной ночи». Я не могла вспомнить.       – Ты знаешь, где она может быть? – спросила Тоша.       Я покачала головой.       – Она никуда не ходила последние дни. Она сидела дома. Смотрела в одну точку. Я думала, ей просто нужно побыть одной. Я не спрашивала. Я оставляла её одну. Я думала, она сама скажет, если что-то не так.       Я смотрела на Тошу и видела в её глазах что-то. Не утешение – понимание. Она знала то же, что и я. Мы обе оставили её одну. Мы обе не заметили. Мы обе не спросили.       – Мы найдём её, – сказала Тоша. Голос её был ровным. Она не спрашивала «а что, если мы не найдём?». Она просто сказала это. Как будто не могла позволить себе другой вариант.       Я кивнула. Я не знала, верила ли я в это. Но я хотела верить. И это было единственное, что я могла сделать.

Панов А.

27.02.202Х

      Я пришёл к Тоше через час после того, как она позвонила. Сказала: «Йова пропала. Приезжай». Я не стал задавать вопросов. Просто взял куртку и пошёл. По дороге я думал о том, что уже привык к таким звонкам. Сначала Лев, теперь Йова. Скоро, наверное, кто-то из нас просто исчезнет, и мы даже не удивимся. Я поймал себя на этой мысли и чуть не рассмеялся. Но смех застрял где-то в горле, потому что это было не смешно.       Когда я открыл дверь, первое, что увидел – Зоя. Она стояла посреди комнаты, бледная, с трясущимися руками, и смотрела на меня так, будто я был виноват в том, что произошло. Я не стал ничего говорить. Просто закрыл дверь и прошёл на кухню.       Тоша сидела за столом, перед ней лежала брошюра. Она не смотрела на меня. Смотрела на неё, как будто ждала, что та скажет что-то. Я сел напротив.       – Что известно? – спросил я.       – Ничего, – ответила Тоша. – Она ушла ночью. Без телефона, без ключей, без куртки. Вещи на месте. Зоя проснулась – её нет. Я не слышала, как она выходила.       – Может, она просто вышла подышать, – сказал я, – и у неё зачем-то не было телефона.       – В шесть утра? – перебила Зоя. Она стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди. Голос у неё был жёсткий, срывался на крик. – Без куртки? Без ключей? Она не выходила без телефона, Адам. Ты знаешь, что она не выходила без телефона!       – Я знаю, – сказал я. – Я просто перебираю варианты.       – Перебирай по-другому.       Я хотел сказать что-то ироничное – что-то вроде «ага, только подожди, я включу режим экстрасенса», – но вовремя прикусил язык. Тоша сидела напряжённая, бледная, сжимала пальцами край стола. Её лицо было спокойным, слишком спокойным, как будто она изо всех сил держалась, чтобы не сорваться. Зоя же, наоборот, была на грани. Она стояла в дверях, и я видел, как её плечи поднимаются и опускаются от быстрого дыхания. Она была похожа на сжатую пружину, которая вот-вот разорвётся.       Я посмотрел на брошюру. Она лежала открытой на той странице, где был рисунок, хотя больше было похоже на детские каракули – фигура, стоящая отдельно от остальных.       – И когда ты это заметила? – спросил я, кивнув на рисунок.       – Сегодня утром, – сказала Тоша. – Или вчера. Я не помню. Но я не рисовала это.       – Не рисовала или не помнишь, что рисовала?       – Я не рисовала, – сказала она твёрже. Но в глазах мелькнула тень сомнения. Она сама не была уверена.       Телефон Тоши завибрировал. Она посмотрела на экран.       – Лев, – сказала она, прочитав сообщение. – Он пишет: «Звонил Йове – не берёт. Что случилось?»       – Ответь ему, – сказал я. – Скажи, что она пропала. И что мы не знаем, что делать.       Тоша быстро набрала ответ, потом повернула ко мне телефон: «Я еду к вам».       – Скажи, что мы сами разберёмся, – сказала Зоя резко.       – Я не буду ему врать, – ответила Тоша.       – Я не прошу врать. Я прошу не путаться под ногами. Он приедет и будет винить себя. А нам нужно искать Йову, а не успокаивать его.       – Ему нужно знать, – сказал я.       – А мне нужно, чтобы ты не строил из себя умника, – сказала Зоя, и в голосе её слышалась настоящая злоба. – Ты не понимаешь, что я чувствую!       – Я и не строю, – сказал я. – Я просто хочу, чтобы у нас было больше голов, чем одна.       – Зоя, – мягко сказала Тоша. – Без Льва мы не справимся. Он знает о брошюре. Он разбирается в этом больше, чем мы. Он поможет.       Зоя хотела что-то сказать, но замерла. Потом отвернулась, сжала челюсть и ушла в комнату.       Тоша вздохнула. Она выглядела так, будто у неё не осталось сил даже на то, чтобы дышать. Я видел, как её руки дрожат, хотя она старалась держать их неподвижно.       – Она не злится на тебя, – сказала она. – Она злится на себя. Мы обе злимся на себя.       – Я знаю, – сказал я. – Я не обижаюсь. Если бы я был на её месте – я бы тоже на кого-нибудь набросился. Наверное, даже повезло, что я попал под раздачу, а не кто-то другой.       – Лев сейчас в шоке, – добавила Тоша, глядя в телефон. – Он написал, что выходит, но я попросила его подождать. Сказала, что мы сами пока всё проверим. Он согласился, но видно, что он тоже на взводе.       – Мудрое решение, – сказал я. – Три человека в панике – уже перебор. Четвёртый будет лишним.       Тоша слабо улыбнулась – впервые за утро.       – Пока вы тут обсуждаете, кто виноват, я проверю её комнату, – сказал я, вставая. – Вдруг она оставила записку с указанием, где найти её. Или хотя бы адрес. Или список того, что она хотела бы, чтобы мы ей принесли.       – Она в конце коридора, – сказала Тоша. – Дверь открыта. И не надейся.       Я пошёл по коридору. Зоя стояла у окна в гостиной, смотрела на улицу, не оборачиваясь. Я не стал ей мешать. Она имела право злиться на меня. И на всех остальных тоже.       Здесь всё было на своих местах – аквариум гудел в углу, рыбы сновали за стеклом, попугай спал под тканью. На шкафу дремал рыжий кот, даже не пошевелился, когда я вошёл. Обычная комната человека, который не знал, что исчезнет.       Я подошёл к столу. Там лежала раскрытая книга, Йова читала её перед сном. Я провёл пальцем по странице, но ничего не нашёл. Заглянул в ящик – ручки, старые чеки, засохший фломастер. Ничего, что могло бы помочь.       Я присел на корточки, заглянул под кровать. И там, в пыли, заметил что-то. Небольшой листок, сложенный вчетверо. Я достал его, развернул. Бумага была старой, пожелтевшей, с рваными краями. На ней был рисунок. Тот же символ, круг с тремя линиями. Но под ним – дата. Не сегодняшняя и не вчерашняя. А та, что стояла в начале брошюры. 1913.       Я повертел листок в руках. Он не был похож на страницу из брошюры – бумага грубее, края рваные, как будто его вырвали из какой-то другой книжки. Или из блокнота, которого у нас, естественно, нет.       Я вышел с листком в руке. Тоша посмотрела на меня.       – Нашёл под кроватью, – сказал я, протягивая ей. – Символ, дата. И цифра 7.       Тоша взяла, повертела. Нахмурилась.       – Это не из брошюры, – сказала она. – Бумага другая.       – Да, – сказал я. – Она старше. И края рваные, будто вырвали из какой-то другой книги.       Зоя подошла, взяла листок из рук Тоши. Посмотрела на символ, на дату. Её лицо стало ещё бледнее.       – Это её почерк? – спросила она.       – Непохоже, – сказал я. – Но я не уверен, я не графолог.       – Откуда он у неё? – спросила Зоя.       – Не знаю, – сказал я. – Может, случайно попал. Может, ей кто-то оставил. Может, она нашла. Вопрос не в том, откуда он у неё. Вопрос в том, что он здесь.       Я подошёл к столу, где лежала брошюра. Открыл её, пролистал страницы. На одной из них, в углу, я заметил ту же цифру – 7. Маленькую, почти невидимую, вписанную между символами. Я показал Тоше.       – Ты смотри, здесь тоже есть семь, – сказал я. – Совпадает.       – Я не замечала, – сказала она.       – Я тоже, – сказал я. – Но она есть.       Тоша взяла листок и брошюру, сравнила. Помолчала. Потом сказала:       – У Льва ведь тоже было такое письмо. Помнишь? То, что пришло без обратного адреса. Внутри были символы, похожие на те, из брошюры. И приписка: «Знаешь, что делать».       – Помню, – сказал я.       – Он тогда показал нам, – продолжала Тоша. – Мы не знали, откуда оно. Но оно было связано с тем же. А теперь это. Под кроватью Йовы.       Она посмотрела на меня.       – Это не случайность, – сказала она.       – Значит, – сказал я, – письмо Льву, листок под кроватью Йовы, цифра 7 в брошюре – всё это одно и то же. Кто-то оставляет нам подсказки.       – Или предупреждения, – сказала Зоя тихо.       Я перевёл взгляд на листок. Дата 1913. Цифра 7. Символ из брошюры. И письмо Льву с той же символикой.       – Надо проверить, – сказал я. – Может, в том письме тоже была цифра. Мы тогда не обратили внимания.       Тоша кивнула.       – Позвони Льву, – сказал я. – Пусть приезжает. И пусть приносит то письмо, если оно у него сохранилось.       – Сохранилось, он его не выбросил, – сказала Тоша. – Я помню, он говорил, что оно лежит у него в ящике.       – Хорошо, – сказал я. – Тогда у нас есть три вещи: письмо Льву, листок Йовы и брошюра. И цифра 7, которая связывает их.       Я смотрел на листок, на брошюру, и чувствовал, что мы на правильном пути. Мы не знали, куда он ведёт. Но мы знали, что теперь у нас есть нити, которые можно распутать.       Тоша взяла телефон и набрала Льва. Я смотрел на неё, на её напряжённое лицо, на то, как она сжимала телефон в руках, как будто он мог выпасть. Она слушала, кивнула, сбросила вызов.       – Он скоро будет, – сказала она. – Сказал, что письмо у него.       Мы ждали. Внутри у меня засела тревога, которую я не мог объяснить. Но я знал, что мы на правильном пути. Мы просто не знали, куда он ведёт. Было ощущение, что мы на пороге чего-то, что изменит всё. Я не знал, к лучшему или к худшему.       Я знал, что это будет нелегко. Но я знал и то, что у нас нет другого выбора. Мы должны были найти её.