Период тишины

Панов А.

27.02.202Х

      Я сидел на кухне, смотрел в стену и ждал. Тоша была в комнате, Зоя – у окна. В квартире было тихо – слишком тихо для того места, где только что рухнула чья-то жизнь. Я слышал, как тикают часы на стене, и каждый удар отдавался в висках. Я не знал, что мы ищем. Я знал только, что сидеть сложа руки – не вариант.       Лев влетел в квартиру через полчаса. Я услышал здоровяка раньше, чем увидел – сначала тяжёлые шаги на лестнице, потом сбитое дыхание в прихожей. Когда он появился в дверях, я заметил, что он держится за стену, как будто боится упасть, и смотрел на нас так, будто мы собирались не обсуждать какое-то старое письмо, а брать штурмом неприступную крепость.       – Я принёс, – выдохнул он, протягивая конверт. – Оно у меня в ящике лежало. Я не выбросил, хотя хотел много раз.       – Мудрое решение, – сказал я, забирая конверт. – А то бы мы сейчас сидели и гадали, что делать.       Я взял письмо. Конверт был пустым – без марки, без адреса, без имени. Только листок внутри. Я достал его, развернул. Опять двадцать пять, те же кружочки да линии, что я видел уже сотню раз. И в углу – цифра семь, аккуратно выведенная, почти каллиграфически. Я провёл пальцем по чернилам – они не размазались. Они были старыми. Но буквы казались свежими.       – Опять семь, – сказал я, показывая Льву. – Видишь? Как в брошюре и на листке, который я нашёл.       Лев нахмурился, взял письмо в руки, повертел. Я видел, как он сжимает челюсть – он молчал, но я знал, что он тоже видит связь. Он всегда был тем, кто верил в знаки. А теперь знаки приходили к нам сами.       – Ага… А я не заметил тогда, – сказал он наконец. – Я вообще смотрел только на символы. Думал, что это главное.       – Это и есть главное, – сказал я. – Просто теперь мы знаем, что цифры тоже важны.       Зоя подошла, взяла письмо, посмотрела на него. Она сжала его в руках, и я заметил, как побелели её костяшки. Потом положила обратно на стол, рядом с листком и брошюрой.       – Что будем делать с этим? – спросила она. Голос у неё был сухой, без надежды.       – Не знаю, – честно сказал я. – Но если мы не будем ничего делать, то мы будем сидеть здесь и гадать. А я гадать не люблю.       Мы вышли на улицу. Я не знал, что мы ищем, но знал, что сидеть в квартире – это не варик. Холодный воздух ударил в лицо, но я почти не чувствовал его. Внутри было пусто. Мы обошли двор, заглянули в подъезд, спросили соседей. Никто не видел Йову. Обычные люди с обычными лицами – они смотрели на нас с лёгким недоумением, потом пожимали плечами и уходили. Я спросил у женщины на первом этаже, не видела ли она девушку с короткими рыжими волосами. Она посмотрела на меня так, будто я спросил, не видела ли она инопланетянина, покачала головой и ответила: «Здесь никто никого не видит, молодой человек». Я смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри нарастает глухая злость.       – Ну и народ, – сказал я, когда мы вышли обратно.       – Они правы, – сказала Тоша. – Здесь никто никого не видит.       Я хотел сказать что-то утешительное, но не нашёл слов.       Мы стояли на тротуаре, смотрели на серое небо. И вдруг Тоша замерла. Вокруг было пусто – ни машин, ни людей, ни звуков. Город замер, как будто кто-то нажал на паузу. Я посмотрел на неё – она смотрела на стену соседнего дома. Я перевёл взгляд и увидел надпись. Грязно-красные буквы, ровные, как будто их выжгли на штукатурке. Они не были нарисованы – они были вдавлены в стену, как шрамы на старой коже, и от них пахло металлом. Я подошёл ближе, и запах ударил в нос – ржавый, кислый, как кровь.       «Смотри туда, где всегда было пусто»       – Это ещё что? – спросил Лев, прочитав надпись.       – Не знаю, – сказал я. – Но это явно не объявление о пропаже.       Зоя подошла к стене, провела пальцем по буквам. Когда она убрала руку, я увидел, что кончики её пальцев стали красными – не от краски, а будто она прикоснулась к чему-то живому. Она посмотрела на свои руки и побледнела.       – Ребят, это не краска, – сказала она.       – И не мел, – добавил я. – Это что-то другое. Я не хочу знать, что.       Мы стояли и смотрели на надпись. Я чувствовал, как внутри поднимается что-то холодное и противное – страх, который я не хотел признавать.       Я поднял голову, чтобы осмотреть стену – и увидел её. Ворона. Она сидела на крыше, держа в клюве что-то блестящее. Я не знал, почему я заметил её именно сейчас – среди серого неба и серых домов. Но я понял, что она ждала, когда я посмотрю вверх. Как будто даже глупая птица знает больше, чем мы.       – Там птица, – сказал я, показывая.       – И что? – спросил Лев.       – Она держит что-то в клюве, что-то блестящее.       Я сделал шаг в сторону дома, и ворона перелетела на соседний. Я пошёл за ней. Она перелетала с дома на дом, и я не знал, куда я иду. Я слышал шаги остальных за спиной – они шли за мной, хотя я не просил.       – Ну это глупо, – сказал Лев, когда я дошёл до перекрёстка и увидел ворону на столбе.       – Возможно, – сказал я, не оборачиваясь. – Но сейчас глупость – единственное, что у нас осталось. Кроме старого письма и странных надписей.       Птица сорвалась и полетела вперёд, к пустырю, где виднелось старое здание. Я шёл за ней. Ветер дул в лицо, и я чувствовал, как он проникает под куртку, оставляя холод на коже. Ворона привела нас к заброшенной школе. Она сидела на крыльце, ждала, пока мы подойдём, потом перелетела на дверной косяк и посмотрела на нас сверху вниз. Чёрная, блестящая, с глазами-бусинками, в которых не было ничего живого, как у того бабкиного пугала. Я смотрел на неё, и мне казалось, что она не просто птица. Она – часть этого места. Или это место – часть её, кто знает.       Школа стояла на пустыре, заросшем бурьяном. Стены облупились, окна выбиты, и через них в темноту заглядывал ветер. Я смотрел на это здание и не мог вспомнить, когда видел его в последний раз. Может, я никогда его не замечал. Оно стояло здесь, наверное, лет двадцать, и никто не обращал на него внимания. А теперь оно было здесь, и мы стояли перед ним, и ворона сидела на двери. Я почувствовал, как во рту пересохло, а желудок сжался в тугой узел – я не хотел заходить туда.       – Это типа школа? – спросил Лев, оглядывая здание. Голос его звучал тихо, почти шёпот. Я заметил, как он сжимает руки в карманах куртки.       – Типа да, – сказал я. – Ворона привела нас сюда.       Я подошёл к двери. Она была приоткрыта – ровно настолько, чтобы человек мог протиснуться. Я толкнул её, и она открылась с лёгким скрипом, как будто нас уже поджидали. Внутри пахло сыростью, мелом и чем-то ещё – старым, забытым, как тухлый запах фотографий в шкафу. В этом запахе было что-то противное, он оседал на языке, и я пожалел, что не взял с собой жвачку. Я шагнул внутрь, и спёртый воздух ударил в лицо. Он был тяжёлым, как будто здание дышало.       Мы вошли. В коридоре было темно, только тусклый свет пробивался через разбитые окна. На стенах висели старые плакаты – таблица умножения, карта мира, портрет человека, которого я не узнал. Время здесь остановилось. Или никогда не начиналось. Наши шаги гулко отдавались от стен, и я слышал, как дышит Тоша – часто, нервно. Зоя напротив, почти не дышала, как будто боялась вдохнуть этот воздух. Лев шёл последним и то и дело оглядывался.       – Здесь кто-то есть, – сказала Зоя. Я не видел её лица, но голос дрожал.       – Вряд ли, – сказал я. – Кроме нас точно никого.       – Но я чувствую, – сказала она. Спорить я не стал.       Мы прошли мимо нескольких классов. Везде было пустота и разруха – только столы, стулья, доски, покрытые слоем пыли. Странно, что вандалы ещё не полностью разворошили эту дыру. Но я заметил, что в одном из классов на стене был нарисован символ. Угадайте какой. Ага, тот самый. Круг с тремя линиями. Он был едва заметен, будто его нарисовали много лет назад, но чья-то рука обвела его недавно – свежий след мела. Я подошёл ближе. Символ был не один. Под ним – надпись мелом, ровными буквами:       «Она здесь»       Я замер. Внутри что-то сжалось. Холод, который прошёл по позвоночнику и остановился где-то в груди. Я смотрел на доску, и мне показалось, что они смотрят на меня.       – Смотри, – сказал я.       Тоша подошла, прочитала. Её лицо побледнело.       – Кто-то знал, что мы придём, – сказала она.       – Или знал, что Йова будет здесь, – сказал я.       Зоя стояла у доски, смотрела на надпись. Её руки дрожали. Я видел, как она сжимает и разжимает пальцы, как будто пытается удержать что-то, что ускользает. Она прошептала:       – Где она?       – Мы найдём, – сказал я. Но голос мой звучал неуверенно. Я смотрел на доску и чувствовал, как внутри меня нарастает страх. Он был не моим, нет. Он был этим местом. Оно вливалось в меня через этот запах, через эту тишину.       Я оглядел класс. Пустые парты, стулья, сложенные в углу. Старый учительский стол, покрытый слоем пыли. На столе лежала старая книга с облупившейся обложкой. Я взял её, закрыл и сжал в руках. Обложка была холодной и шершавой, как будто бумага впитала в себя влагу из воздуха. Я провёл пальцем по корешку – буквы были почти стёрты, но я разобрал одно слово: «Сивилла». Я показал книгу Тоше.       – Она не случайно лежала на том столе.       – Что там? – спросил Лев, подходя ближе.       Случайно или нет, я открыл книгу на странице, где была карта. Страницы были хрупкими, пожелтевшими, как у брошюры. Красный круг был нанесён аккуратно, уверенной рукой. Я показал его остальным.       Тоша посмотрела на карту, потом на меня.       – И что, мы поедем туда?       Я не ответил сразу. Я смотрел на карту, на красный круг, и внутри меня засела тревога. Не просто страх – ощущение, что мы приближаемся к чему-то, что не хочет быть найденным. Но мы уже достаточно сильно приблизились и потеряли Йову. Останавливаться уже нельзя. Четыре вещи. Одна цифра. Одно место. Внутри меня закипало раздражение – на себя, на эту хрень, на то, что я не могу сложить их в одну картину.       Я захлопнул книгу, и пыль облаком поднялась в воздух. Я закашлялся, но не от пыли – от этого запаха.       – Мы не знаем, что там, – сказал я наконец. – Может, там ничего нет. Может, там кто-то ждёт нас.       – Или что-то, – сказала Зоя.       – Именно, – сказал я. – Поэтому мы не поедем сломя голову.       – А что будем делать? – спросила Тоша.       – Сначала подумаем, – сказал я. – У нас есть куча макулатуры. Мы не знаем, что это за место. Но мы знаем, что оно связано с тем, что происходит. Мы должны понять, что это, прежде чем идти туда.       Лев подошёл ближе, посмотрел на карту.       – Это недалеко, – сказал он. – Я знаю этот лес. Там есть старая часовня. Я видел её, когда ездил с родителями в деревню. Мы проезжали мимо.       – Ты уверен? – спросил я.       – Да, – сказал он. – Она старая, заброшенная. Никто туда не ходит.       – Значит, это может быть местом, – сказал я. – Но мы не знаем, что там.       Мы стояли в классе, и я смотрел на карту. Я знал, что мы должны пойти туда. Но также я знал, что мы обязаны быть осторожными.       – Мы поедем завтра, – сказал я. – Утром. Когда будет светло. И мы не пойдём туда все вместе. Кто-то останется здесь, на случай, если что-то пойдёт не так.       – Я пойду, – сказала Тоша.       – Мы поедем завтра, – сказал я. – Утром. Когда будет светло. Только я и Тоша.       – А я? – спросила Зоя. Голос её был жёстким, почти злым.       – Ты останешься со Львом, – сказал я. – Если что-то случится, нам нужно, чтобы кто-то знал, где мы. И кто-то, кто сможет прийти за нами, если мы не вернёмся.       Зоя хотела возразить, я видел это по её лицу. Она сжала челюсть, сделала шаг вперёд, но Лев положил руку ей на плечо.       – Он права, – сказал он тихо. – Если мы все поедем, и что-то пойдёт не так, никто не будет знать, где мы. Мы будем нужны здесь. Вдруг Йова всё-таки вернётся…       Зоя посмотрела на него. Я видел, как она борется с собой. Но через секунду она выдохнула и кивнула.       – Хорошо, – сказала она. – Но если вы не вернётесь к вечеру, я пойду за вами.       – Мы вернёмся, – сказал я. – Мы просто не знаем, когда.       Тоша кивнула. Лев молчал. Я смотрел на них и чувствовал, что всё это – неправильно. Но я не знал, как сделать правильно.       Мы нашли книгу, карту, письмо. У нас есть цифра семь. Мы знаем, где часовня. Но мы не знаем, что там. Мы не знаем, жива ли Йова. Мы не знаем, вернёмся ли мы. Но мы едем. Потому что если мы не поедем, мы никогда не узнаем. А это хуже, чем любой страх. Мы вышли из школы. Ворона всё ещё сидела на крыше. Я посмотрел на неё, и она посмотрела на меня. Потом сорвалась с места и полетела в сторону леса, скрываясь за голыми деревьями.