Недружелюбный полурослик

Подъём начался сразу, как только они собрали вещи. Костёр потушили, лагерь свернули быстро — без лишних слов и без привычной суеты, потому что каждый понимал: медлить больше нельзя. — Вперёд, — тихо сказал Торин, поднимая взгляд вверх, туда, где лестница терялась в камне, словно растворяясь в самой горе. Он первым ступил на лестницу. Остальные последовали за ним. — Надеюсь, мои ноги не отвалятся раньше, чем мы доберёмся, — пробормотал кто-то из гномов, стараясь звучать беззаботно, но голос его всё равно выдал усталость. Никто не ответил. Они начали подниматься — сначала медленно, привыкая к ритму, затем всё увереннее, шаг за шагом, ступень за ступенью. Почти без разговоров. Здесь не было места ни шуткам, ни невнимательности. Каждое движение требовало сосредоточенности: одно неверное — и можно было сорваться вниз, где даже перелом оказался бы далеко не самым худшим исходом. Иногда они останавливались, чтобы перевести дыхание, опираясь на холодный камень, но передышки были короткими — никто не хотел задерживаться дольше необходимого. Подъём медленно вытягивал из них силы, оставляя лишь упрямство и немую решимость двигаться дальше. Ступень за ступенью — всё выше и выше. Лишь к вечеру отряд наконец достиг вершины. Но облегчения это не принесло. Лестница оказалась лишь началом. Прямо перед ними поднималась гладкая каменная стена — без единого намёка на скважину. — Быстрее, — напряжённо сказал Торин. — Нужно найти замочную скважину. Гномы разошлись, внимательно осматривая гладкую поверхность стены, проводя пальцами по камню, выискивая хоть малейшую неровность. — Мы уже каждую трещину проверили, — проворчал Двалин, не скрывая раздражения. — А может… мы пришли не туда? — неуверенно произнёс Ори. Слова повисли в воздухе, и тишина на мгновение стала тяжёлой, почти давящей. Каждый думал об этом, но никто не решался произнести вслух. — А может, вы всё-таки попробуете подумать? — сухо вмешался Бильбо, бросив на них быстрый, колючий взгляд. Он сидел чуть в стороне, на холодном камне, словно вовсе не участвовал в их суете, и спокойно наблюдал за уходящим солнцем, пока гномы тщетно осматривали каждую поверхность. — Или вы уже забыли, что написано на карте? Гномы переглянулись. Кто-то нахмурился, кто-то замер, словно только сейчас всерьёз задумался над его словами. Двалин недовольно сжал челюсть, Балин прищурился, перебирая в памяти строки карты, Ори растерянно перевёл взгляд с одного на другого. В их лицах читалось одно и то же — замешательство. И запоздалое понимание, что они что-то упускают. — В день Дурина последний луч заходящего солнца осветит скважину, — почти машинально повторил Торин. — И если мы его упустим... — А может, — перебил Бильбо, уже не скрывая раздражения, — вы попробуете подумать, почему именно в день Дурина? Он медленно обвёл их взглядом, задерживаясь на каждом. — Вы правда считаете, что в этот день солнце светит ярче? Гномы замолчали: кто-то нахмурился, кто-то отвёл взгляд, явно пытаясь уловить, к чему он ведёт. — Что отличает этот день от остальных? — тише, но жёстче продолжил Бильбо. — Это последний день осени, — негромко сказал Балин. — Новый год по гномьему летоисчислению, — добавил Торин, уже не так уверенно. Бильбо чуть кивнул. — И?.. Пауза затянулась, становясь почти неловкой, но никто так и не ответил. — Это ночь, когда луна поднимается выше всего и светит ярче, чем в любой другой день, — наконец произнёс он. — Так, что её свет не затмит даже солнце. Гномы замерли, вслушиваясь в его слова. — И что нам это даёт? — нахмурился Двалин, всё ещё не улавливая смысла. Бильбо устало выдохнул, прикрыв глаза на мгновение, будто собираясь с терпением. — Лунные руны. Древние письмена. Карта, которую можно прочитать только ночью… — он перевёл на них взгляд, выжидающий, почти требовательный, словно давая им шанс самим дойти до ответа. Пауза затянулась. Никто не сказал ни слова. Бильбо чуть склонил голову, и в его голосе прозвучала тихая, почти обречённая усталость: — Мы должны ждать. Тишина. — Ждать лунного света. Гномы переглянулись. На этот раз — иначе. С пониманием, медленно проступающим в их взглядах. — Откуда ты всё это знаешь?.. — пробормотал Глоин, всё ещё не сводя с него взгляда. Бильбо тихо хмыкнул. На мгновение его лицо исказилось едва заметным выражением — тенью раздражения и холодного презрения. — В этот день хоббиты заканчивают сбор урожая, — спокойно ответил он, и в голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Суетятся до последнего, будто от этого что-то изменится. Он на секунду отвёл взгляд, явно не испытывая к этому занятию ни малейшего уважения. Короткая пауза. Бильбо снова пожал плечами, возвращаясь к прежней невозмутимости: — После этого приходят холода. Время, когда лучше не выходить из дома. Он бросил на гномов короткий взгляд. — Честно говоря, я удивлён, что вы сами этого не знаете, — сухо заметил Бильбо. — Всё-таки ваши предки были куда умнее… Он на мгновение задержал на них взгляд, прежде чем добавить чуть тише, но не менее колко: — Или, по крайней мере, не рассчитывали, что их потомки окажутся настолько безнадёжными. Гномы переглянулись: кто-то нахмурился, кто-то уже открыл рот, явно собираясь возразить, но их прервал тихий, почти незаметный звук. Перед ними опустился дрозд. Птица села на камень у гладкой стены и принялась что-то клевать, словно нарочно привлекая к себе внимание. В этот момент облака медленно разошлись, и из-за них вышла луна — холодная, ясная, почти неестественно яркая. Её свет мягко лег на камень, скользнул по поверхности, словно нащупывая что-то скрытое, и вдруг замер. Там, где ещё мгновение назад была лишь глухая скала, проступило небольшое отверстие — замочная скважина. Гномы не сразу осознали, что именно они видят. — Я же говорил, — спокойно произнёс Бильбо, даже не поднимаясь, — что всегда прав. Торин шагнул вперёд — быстро, почти резко; в его руках уже был ключ, и он без колебаний вставил его в скважину. На мгновение всё вокруг словно замерло, гномы затаили дыхание, наблюдая, как ключ с трудом проворачивается, будто давно забытый механизм неохотно поддаётся чужой руке. Раздался глухой щелчок, камень едва заметно дрогнул, и скрытая дверь начала медленно открываться, словно нехотя уступая давлению. Изнутри повеяло холодом, а густая, неподвижная темнота встретила их из глубины прохода, заставляя на мгновение замереть, прежде чем они почти одновременно сделали шаг вперёд. Один за другим они начали входить внутрь — медленно, осторожно, почти благоговейно, будто боялись спугнуть этот момент и разрушить его неосторожным движением. Только Балин не выдержал: он остановился у самого входа и медленно опустился на колени, не в силах сдержать нахлынувшие чувства. — Это место… это… Голос его дрогнул. — Эребор, — тихо закончил Торин. Он провёл рукой по холодному камню стены, словно убеждаясь, что это не сон. — Не верится… — прошептал Фили, медленно оглядываясь по сторонам. — Я вижу это своими глазами. — Я тоже, — едва слышно отозвался Ори, не в силах оторвать взгляд от окружающих их стен. Они стояли молча, впитывая каждую деталь, словно боялись, что всё это может исчезнуть в любой момент. Даже те, кто никогда не жил здесь, ощущали это — глубокую, почти неосязаемую связь, своё место, свой дом. Первым опомнился Бофур: он медленно поднялся на ноги и огляделся, будто что-то ища. — А где наш взломщик?.. Вопрос прозвучал почти буднично, но в тишине зала он отозвался слишком громко. Гномы переглянулись, и в их взглядах мелькнуло запоздалое, тревожное понимание. Гномы переглянулись — сначала непонимающе, затем всё более напряжённо. Кто-то нахмурился, кто-то инстинктивно оглянулся назад, к проходу, словно надеясь увидеть знакомую фигуру, отстающую всего на несколько шагов. Торин уже смотрел в сторону тёмного тоннеля — неподвижно, напряжённо, будто мог разглядеть сквозь мрак то, что происходило далеко впереди. Его плечи едва заметно напряглись, пальцы сжались на рукояти ключа, который он всё ещё не выпустил из руки. — Он ушёл, — спокойно сказал он, но в этой спокойности чувствовалось усилие. — Делать то, ради чего мы пришли. Двалин тихо выругался сквозь зубы, отвернувшись. Кили нахмурился, сжав губы, будто собирался что-то сказать — и передумал. Фили лишь опустил взгляд, тяжело выдохнув. Только Торин не двигался. Он продолжал смотреть в темноту, словно пытался разглядеть в ней силуэт хоббита… или убедиться, что тот всё ещё жив. Тишина снова опустилась на зал — тяжёлая, гнетущая. Гномы молча расселись вдоль стен, не переговариваясь, каждый погружённый в свои мысли, в которых уже не было ни радости возвращения, ни облегчения. Только ожидание и глухая, тянущаяся изнутри тревога, от которой невозможно было избавиться: как бы они ни пытались думать о чем-то другом, мысли упрямо возвращались к одному — к хоббиту, который в этот самый момент шёл навстречу древнему ужасу.