Hundreds of hydrangeas

Пошлая молли — Лол

A month ago. Каждое утро в дурдоме начинается одинаково. 5:30. Звонит будильник «Работа» и откладывается на пять минут. 5:35. Звонит тот же будильник и откладывается ещё на пять минут. 5:40. Третья попытка, и будильник отключается. Дазай переворачивается с одного бока на другой, выпихивая с кровати огромного плюшевого гуся, которого ему на позапрошлый день рождения подарили коллеги. Гусь синтетический и поэтому очень тёплый. А ещё он мягкий, но всё ещё огромный, поэтому нечего ему делать на том же матрасе, где звезда современной медицины пытается урвать драгоценные минуты сна. 6:00. Звонит будильник «Работа 2», и Дазай берёт в руки телефон. Он отключает все чёртовы будильники, установленные вчера, и снова закрывает глаза. 6:45. Звонит уже телефон. — М-м... — Дазай недовольно мычит, сильнее утыкаясь лицом в край подушки, но, к сожалению, он уже знает, что человек на другом конце не позволит дальше спать. Он приоткрывает глаза, морщится и сбрасывает звонок, чтобы написать «Я встал», но на экране тут же появляется новый входящий вызов и фотография Анго с бокалом виски в руке с новогоднего корпоратива. Он улыбается Дазаю и одним взглядом из-под круглых очков намекает, что прекрасно осведомлён о том, собирается тот вставать или нет. Дазай берёт трубку: — Я встал. — Доброе утро, — отвечает Анго. — Видео включи? Между «Я голый! Только из душа вышел!» с дальнейшим продолжением диалога, в процессе которого Дазай неизбежно проснётся, и тем, чтобы реально встать и показаться ему по видео, огромная пропасть. А на дне пропасти — соблазнительная постелька, умоляющая остаться в её объятиях подольше. Но Дазай выползает из неё, зевая так широко, что немного сводит челюсть. — Доброе, — говорит он, включая видео и показывая себя со стороны. Бодрого, полного сил и готового (нет) к новым свершениям. — Буду у твоего дома через полчаса. — Ага. Дазай слишком крут, чтобы пользоваться собственным автомобилем. Он слишком крут, чтобы ходить на работу пешком, несмотря на то, что живёт в двадцати минутах от клиники. Он слишком крут, чтобы пить с утра воду, поэтому заваривает себе крепчайший двойной эспрессо. Он слишком крут, чтобы придерживаться дресс-кода, и он натягивает на ноги драные джинсы. Он слишком крут, чтобы причёсываться. Слишком крут, чтобы не мотать головой во все стороны под орущую из колонки музыку. Слишком крут, чтобы помнить, куда бросил вчера ключи от квартиры. Слишком крут, чтобы спуститься на улицу вовремя. Но достаточно крут, чтобы отрубиться на пассажирском сидении, как только сядет в машину. Нужно ли говорить, что коллеги возят его на работу по очереди?.. И заботливо передают в руки Акутагавы, едва он переступает порог психиатрического отделения, потому что теперь Дазай — его проблема. Рюноске ловит его полусонного на входе и начинает исполнять классическую утренюю оду, посвящённую списку дел на сегодня. И без слёз на него не взглянешь, если честно. Дазай обычно едва сдерживается, чтобы не подшутить лишний раз над его старательностью и желанием превратиться в копию наставника. А поблагодарить за это нужно кого? Правильно, старшую сестричку, которая пристроила парня сюда, подписав на адские пытки всех видов. — В интенсивной терапии лежит парень с передозировкой. Вас просили с ним пообщаться, — говорит он, сжимая в руке несколько медицинских карт и выравниваясь с Дазаем по шагам в сторону его кабинета. — У него подозревают попытку суицида. — Что в анализах? — Алкоголь, МДМА и кетамин. Плюс небольшое количество трамадола, который, судя по рецепту, ему выписали после удаления зуба. — От счастья помереть хотел? Чего?.. — спрашивает Дазай. Какую только работу на него не пытаются повесить все, кому не лень. Совсем совесть потеряли, — Он просто переборщил на вечеринке. Пусть откачивают и выписывают. — А вы разве не хотели бы умереть счастливым и с огромным удовольствием? — спрашивает Акутагава и ставит в тупик. Дазай останавливается на месте. Он-то знает эту комбинацию. Алкоголь с экстази дают сильнейшую дегидратацию и гипертермию, кетамин добавляет диссоциацию, а трамадол снижает судорожный порог. От перестановки мест слагаемых сумма нихуя себе — роскошный коктейль для того, кто хотел отправиться в рай с остановкой дыхания. Дазай предпочёл бы неаккуратное удушение в постели, чем передозировку, но откуда о последствиях знать несчастному без медицинского образования? — Хм. Ладно, возьмём, — отвечает он и продолжает идти сквозь отделение, распугивая сотрудников своими шагами. — Дальше девушка с послеродовой депрессией, — Акутагава перекладывает верхнюю медицинскую карту вниз и заглядывает в новую. — Поступила три дня назад с припадком. Чуть не задушила собственного ребёнка. — Ну так доведи начатое до конца. Вылечим и причину, и следствие. — Нам нельзя убивать детей... — вздыхает он. — Жаль, — пожимает плечами Дазай, и его губы трогает улыбка. Жаль, что нельзя никого убивать. Работы бы стало в разы меньше, да? — Тогда в стационар к нам переведи. И скажи ей, что мы не выпустим её отсюда, пока её муж не насладится всеми прелестями материнства в одиночестве. — Последняя из хирургии, её вам передал лично… — С неё и начни, — перебивает Дазай, не давая ему договорить и открывая дверь своего кабинета. — Собери анамнез и приходи с версиями. Он входит внутрь, скидывает с плеч тренч и вешает его в шкаф, пока подру-у-учный застревает в дверях с усталостью всего мира в глазах: — Анамнез уже собрали. — Хирурги глупые, а ты — нет. Всё, иди. — А вы?.. — А я посплю ещё часик-другой, — Дазай подмигивает ему и заваливается на диван с довольной улыбкой. Акутагава мнётся на месте. Он никак не может привыкнуть к тому, что происходит постоянно и уже является системой. Вроде перед ним и находится крайне уважаемый в медицинском и научном сообществах человек, но вроде и... Дазай. — Прошу прощения за бестактный вопрос, но... — начинает он. — Что вы делаете по ночам? — Сплю, — отвечает Дазай, стягивая со спинки дивана халат и укрываясь им. — Для нормального функционирования мозга нужно двадцать часов сна в сутки. — Никогда о таком не слышал. — Ну вот, теперь будешь знать! — Ясно, — смиренно отвечает он. — Сладких снов. И пропадает из кабинета на добрые несколько часов. Второй раз за день Дазай просыпается от того, что кто-то осторожно трогает его за плечо. Акутагава вернулся уже с новой папкой и затравленным взглядом человека, который полдня бегал, пока его начальство отдыхало. — Ну что там? — спрашивает Дазай, приоткрывая один глаз. — У неё галлюцинации. Она разговаривает со своей мёртвой матерью. — И что говорит? — Пациентка? — спрашивает Акутагава. — Мать, — вздыхает он. Понаберут по объявлению... — Я с ней не разговаривал. — Спроси, от чего она умерла, — отвечает Дазай и укладывается дальше спать. Он видит свои лучшие сны, в которых отдыхает на океанском побережье и никто, абсолютно никто, не выносит ему мозги и ни о чём не просит. Дазай пьёт кокосы, загорает на солнышке, а по вечерам кушает крабов в отельном ресторане. Где-то в параллельной вселенной он вместо карьеры выбрал быть счастливым и ничегошеньки не делать до самой смерти в компании какого-нибудь очень богатого красавчика, которой всю его жизнь оплачивает. Однако в этой Акутагава вскоре снова возвращается и прерывает его безоблачные мечты. Он открывает дверь, и Дазай дёргается, тут же распахивая глаза. Поспал спокойно называется... Ни минуты покоя! — Пациентка не хочет говорить, от чего её мать умерла. — ..Почему? — он приподнимается на локтях и садится, потягиваясь. — Она считает свою мать живой, — отвечает Акутагава. — Разговаривать с мёртвой матерью — это галлюцинации. Не понимать, что твоя мать мёртвая — это уже психоз… — задумчиво говорит Дазай и резко поворачивается к нему. — Почему ты сразу не пришёл ко мне?! — Но я приходил... — Какая палата? — Двести вторая, — говорит Акутагава и протягивает ему папку, но Дазай её игнорирует, встаёт и направляется к двери. — И ещё… — Нет, мы не будем использовать свободную часть стационара под рехаб, — отвечает он, выходя в коридор и вынуждая идти следом. — Откуда вы знаете?.. — Сам бы так сделал, если бы хотел побольше денег на клинике заработать. Скажи Мори, что нельзя мешать психов и наркоманов, — фыркает Дазай. — И пусть перестанет нам их пихать. — Может, вы сами это скажете?.. — мямлит Акутагава. Да простит его господь, но Дазай — далеко не самый страшный и непонятный человек на работе. Главный врач, от которого тот унаследовал самый худший набор черт характера, был далеко не приветливым мужчиной, когда дело касалось... вышеупомянутого Дазая. И чёртов Дазай знал об этом, именно поэтому и отправлял его каждый раз что-нибудь передать, чтобы не застрять до вечера в полемике на тему развития клиники, которая ни к чему по итогу не приведёт. Однако нервы Мори он в процессе изнасилует настолько качественно, что как минимум на месяц от него и его отделения отстанут. — Прости, но я не могу к нему пойти сам, — говорит Дазай. — У же меня обход! — Обход был шесть часов назад. — Ого? — ахает Дазай, и протягивает руку к запястью Рюноске с часами, чтобы глянуть время. По его внутренним ощущениям он отдохнул минут сорок, а оказывается, что больше? Этот день хорош, — Тогда у меня обед. — Дазай-сан… — Иди и скажи, что это мои слова дословно, — отвечает он и сваливает. Сваливает, блять! — И помни: он боится тебя больше, чем ты его! — весело кричит Дазай, не оборачиваясь. Акутагава, как обычно, в общем-то, успевает только ахуевать, но всё же делает в голове пометку дойти до главврача до конца смены. Может, хоть в этот раз на него посмотрят с сожалением в глазах и отнесутся снисходительно к тому, что он всего лишь гонец. Хотя в историческом прошлом за плохие новости гонцов казнили, но и в этом исходе минусов мало. Тем временем удивительно бодрый Дазай поднимается в хирургию, по пути здороваясь со всеми сотрудниками, которых видит. На выходе из лифта его встречает островок медсестёр и тот, из-за кого он здесь. Идеальный во всём, в выглаженном халате, в белой рубашке и с очаровательной улыбкой. Звезда нейрохирургии, руководитель отделения, мистер «ты мне как сын» по мнению главврача и очередная заноза в заднице Дазая — Фёдор Достоевский. — О. Пришёл наконец-то, — говорит он со своей фирменной ухмылочкой, как только замечает Дазая поблизости. — Заканчивай флиртовать с подчинёнными и давай медицинскую карту своей психички. — Как грубо. — Грубо дёргать меня с поводом и без только из-за того, что соскучился, — отвечает Дазай и да, у него тоже есть фирменная ухмылочка. Он достаёт из кармана бэйджик и цепляет его на свитшот на уровне груди для более серьёзного вида в глазах пациентов. А то сам похож на одного из них на фоне этого нарциссического великолепия коллеги. — Всё-то он знает… — отвечает Фёдор, отходя правее. Он выбирает в стопке папок нужную и протягивает её Дазаю. Благодарностей за такую мелочь он не ждёт. Этот мелкий никогда не был вежливым. Дазай молча и абсолютно незаинтересованно открывает папку и начинает просматривать информацию внутри. Наверное, ему стоило всё же забрать другую у Акутагавы, чтобы не тратить сейчас на это время, но о таких вещах он предпочитает не думать, чтобы не забивать голову лишним. — С мёртвыми начала говорить уже после удаления опухоли? — комментирует он. — Ладно, это и правда занятно. Ошибок не было? — Там ведь чёрным по белому написано, что это моя операция. Или хочешь посмотреть снимки, м? — Да что там дельного может быть на этих снимках… — он захлопывает дело и поднимает взгляд на Фёдора. — Зачем ты на самом деле меня позвал? — Помощь была нужна, — отвечает Фёдор. — Бессознательное пациентки пытается через визуальные образы намекнуть на симптоматику, которая ещё не успела проявиться у неё, но была у её матери перед смертью. Либо проводите сеанс экзорцизма вместе с ней и собирайте анамнез из её памяти, либо ищи историю болезни покойной по всем японским больницам, — говорит Дазай. — Ты позвал меня, чтобы я помог тебе прийти к самому простому выводу о наследственном заболевании? — Я позвал тебя, чтобы ты дал мне зелёный свет на перевод пациентки из хирургии к углублённым диагностам, — отвечает Фёдор, протягивая руку за папкой и получая её в свою ладонь. — Спасибо за экспертное мнение. Как и всегда, гениально, Дазай. Дазай пару секунд смотрит на него и разворачивается, чтобы поскорее уйти, но в спину раздаётся вопрос: — Съездим в пятницу в бар? «Тц, не успел» — бурчит Дазай себе под нос. — Не в эту пятницу, — отвечает он. — Тогда на следующей неделе? Дазай останавливается на месте и разворачивается к нему через плечо: — Фёдор, — говорит он. — Если в моём графике появится пятница, которую я захочу провести с тобой, то я обязательно тебе сообщу, — Дазай улыбается одними уголками губ и добавляет до того, как этот разговор продолжится: — А пока очень много дел! Ба-ай! Достоевскому остаётся лишь проводить его взглядом, потому что пытаться уговорить на что-то Дазая бессмысленно. Иначе у него бы получилось это сделать это и неделю назад, и месяц, и полгода, и год, и… это крайне длинная история. Дазай же про себя злится на то, что его снова называют гением. Вам не кажется, что в этом есть капля обесценивания? Вроде человек и делает тебе комплимент, но одним этим словом «гений» ставит тебя выше других по врождённым способностям. Словно тебе было изначально всё дано, а ты ни капли усилий не приложил, чтобы чего-то добиться. Дазай никогда не был гением. Напротив — он специально, методично ломал своё мышление всю жизнь. Выучил от корки до корки сотни томов с информацией по своей специальности и по всем смежным. Приучил себя видеть, а не смотреть. Слышать, а не слушать. Понимать, догадываться и подмечать самые мелкие детали. И эта «гениальность», как часто говорят окружающие, стала его проклятьем, потому что теперь невозможно развидеть симптомы. Он не воспринимает людей как нечто живое или целостное. В его глазах они все — набор болячек, и об этом невозможно молчать. Каждое микродвижение, взгляд, тембр голоса. Простой и, казалось бы, незаметный выбор от одежды до времени приёма могут рассказать о тебе в-с-ё. Но что увлекательного можно увидеть в больнице, куда люди попадают исключительно с проблемами и неизбежно сталкиваются здесь с горем? Девушка в конце коридора разговаривает с врачом и прикрывает рот рукой — говорит то, что не считает уместным произносить вслух. Морщинка между бровей у медбрата — часто хмурится от того, что сидит в своих мыслях. А что там? Тяжесть, очевидно. Работа была выбрана не по силам. А вот в той палате, которая вся заставлена цветами, лежит явно не залюбленный человек, а тот, о ком слишком мало заботились, но теперь уже стало поздновато. Его родственники наверняка сжимали в руках носовые платки и не плакали — вина граничит с печалью, но стыд за свои поступки или же безучастие сильнее. Они недостойны переживать, ведь сами довели-дробь-не-уследили-дробь-могли-бы-узнать-раньше. Или какое там ещё дерьмо обычно себе надумывают, опуская все медицинские факты? Дазай утомился от чужих страданий. Устал от того, что люди толпами приезжают сюда лишь с двумя желаниями — быть здоровыми и жить. Вот его пациенты, например, жить не хотят, и в этом гораздо больше романтики. У каждого из них есть своя неповторимая и до ужаса аргументированная история, почему всё именно так, и Дазай им верит. А потом наблюдает, как всё меняется после лечения. Он выдыхает и нажимает на кнопку первого этажа в лифте, когда замечает, что девушка с ребёнком бегут в его сторону, и приходится придержать дверь. — Спасибо, — говорит она, слегка задыхаясь и заходя внутрь. Дазай улыбается и отходит назад, чтобы опереться на стену спиной. Он отгоняет своё внимание от девушки и её дыхания, переключаясь на внутренний мир. Почему же так скучно? Эта безумная работа в той же мере скучная, что и безумная. Безумно скучно. Даже попытки пациентов порезать себе вены заколкой для волос не забавляют, хотя раньше вызывали умиление. Мори хочет вручить ему наркоманов, чтобы хоть как-то развлечь? Они ведь весёлые ребята, у них все мозги поплыли. Да и делать с ними особо ничего не нужно… Но ему теперь на любые подачки сразу соглашаться что ли? «Пусть уговаривает» — вот, что думает Дазай по этому поводу. В его памяти ещё свежи воспоминания о том, кто именно связал ему руки в прямом и переносном смысле. А ведь у него были огромные планы на профессиональное развитие, но теперь он чахнет в кремовых стенах с французской лепниной и мягким встроенным светом, рассматривая сложные случаи, давно превратившиеся в рутину. Лифт останавливается внизу, возвращая Дазая «домой» и, пожалуй, ему нужно ещё немного кофе и подобие обеда, поэтому он прогулочным шагом направляется в сторону выхода, блуждая взглядом по своим владениям, пока не видит… Это. Уверенные, твёрдые и почти модельные шаги. Чистая обувь, несмотря на дождливую погоду. Волосы собраны сзади не особо аккуратно, но причёска будто так и была задумана. Уши проколоты в пяти местах. Хорошо подобранная одежда. Тонкий, едва уловимый шлейф дорогого парфюма. Никакой спешки. И совершенно прямая спина. Где-то он это уже видел. У Дазая отличная память на лица, но не на спины людей, и он решает, что может ненадолго задержаться в «мягкой» части отделения, где психиатры лишь консультируют пациентов и выписывают им рецепты. Держась на безопасном расстоянии от нового объекта внимания. Он замедляет шаг, идёт за парнем до регистратуры и останавливается в метре от него, убирая бейджик обратно в карман. Дазай смотрит на него и... И..? ??? И?! Где тот самый взлетающий текст с мгновенной диагностикой и планом лечения? Почему сейчас он видит детали, но не видит общую картину? Склад ума настоящего детектива не может взять и перестать работать, получив короткое замыкание из-за чьей-то красоты. Это совсем не так работает! Пареь вежливо разговаривает, мило улыбается. В его сумке полный порядок, все вещи на своих местах, документы и банковские карточки в отдельных кармашках. Он даже рецепт пополам не сгибает, а убирает внутрь ежедненика. «ОКР?» — думает Дазай. — «Нет, не то» — тут же отвечает сам себе. Слишком расслаблен для обсессивно-компульсивного. Никакой ритуальности в движениях, никакой зацикленности. Порядок не вымученный, а привычный. ПТСР? Нет. Никакой гипербдительности. Он спокойно шёл и даже не реагировал на внешние звуки, которых в разгар рабочего дня предостаточно в отделении. Расстройство пищевого поведения? Да нет, с чего бы. Худой, но не истощённый. Двигается плавно, без слабости. Депрессия? «Браво, Дазай» — думает он, пока парень уходит от стойки к гардеробу. Это ж насколько высокофункциональная депрессия должна быть, чтобы так выглядеть? На грани с психопатией тогда уже. Расстройство личности? О, вот тут Дазай мысленно спотыкается. Потому что если у этого парня расстройство личности, то он — ходячий учебник психиатрии. Идеальная маска. Абсолютная адаптация. Настолько вылизанная картинка, что хочется немедленно понять, что под ней. И он кивает сам себе, наблюдая, как это чудо для диагностики покидает клинику. — Дазай-сан, вы что-то хотели? — Сасаки смотрит прямо на него из-за своего стола, и он возвращается в реальность, подходя ближе. — Да, — отвечает он. — Чей пациент? — Акико Йосано. Сегодня была первичная консультация, на повторную пока не записывался. — Что у неё по расписанию? — До восемнадцати часов всё занято, — говорит она. — Понял, спасибо. Дазай развернулся на месте, напрочь забыв и про кофе, и про обед, и про все свои недовольства из-за встречи с Фёдором. Он вернулся в свой кабинет, за полтора часа он разобрал недельный объём работы, проигнорировал пять сообщений от Мори и даже отпустил Рюноске пораньше, забрав все оставшиеся консультации, процедуры и заполнение документации на себя. Тот, к слову, знатно афигел от такого подарка и на всякий случай переспросил, не ошибся ли он кабинетом. Не ошибся. Просто до восемнадцати часов нужно было чем-то себя занять, а работать Дазай умел как никто другой, когда ему нужно было убить время и на что-то отвлечься. К четырём часам дня всё было готово. Ближе к пяти он сел играть в онлайн-покер, нет-нет, да и думая о том, чтобы создать Акико незапланированное «окно» прямо во время консультации, но в таком случае она будет ворчать. Поэтому покер. Как меньшее из зол и не сильно затратное с учётом процента его выигрышей. Ровно в 18:00 Дазай стучится в дверь её кабинета, заранее зная, что последний пациент уже ушёл. Он караулил его в коридоре, делая вид, что проверяет что-то в телефоне. Он стучится и тут же заглядывает внутрь — Акико сидит за рабочим столом, заканчивая записи за день. Перед ней пара заполненных бланков и чашка с уже остывшим чаем. Выглядит она как всегда безупречно с головы до ног, а на лице ни намёка на усталость — настоящий профессионал и… единственный человек в этой клинике, кому Дазай прощал любые отказы быстрее, чем успевал обидеться. А такое случается часто. Надо ведь кому-то его воспитывать, правильно? — Что за красивый мальчик был днём у тебя на приёме? — спрашивает он, проходя в кабинет и усаживаясь в мягкое кресло для пациентов напротив неё. И улыбается самой обезоруживающей улыбкой из своего арсенала. Акико поднимает на него взгляд, смотрит ровно секунду и возвращается к клавиатуре: — Нет. — Что «нет»? — Дазай наигранно округляет глаза. — Не красивый? — Нет, — повторяет она, не отрываясь от экрана компьютера, — Ты не будешь кошмарить моих пациентов. — Я с благими намерениями интересуюсь, — Дазай прижимает руку к груди. — Может, он мне понравился? Акико вздыхает и наконец отодвигает клавиатуру. Смотрит на него как на любимого, но очень проблемного ребёнка. А ведь он старше, чёрт возьми. — Нашёл место, где парня себе искать. Другого не было? — Ну, в моём крыле одни психи, — он пожимает плечами, — Поэтому я и пришёл сюда. — Мы всё ещё находимся в психиатрическом отделении… — Акико поправляет галстук и откидывается в своём кресле. — И если ты хочешь замутить с кем-то на работе, то позвал бы уже Фёдора на свидание. — Человеку с комплексом бога в пару нужна жертва, которая будет регулярно подпитывать его эго своей никчёмностью, а не настоящий бог, — посмеивается Дазай. — Меня каждый раз поражает то, как ты всё извращаешь, — улыбается она. — Никогда не смогу к этому привыкнуть. — Но разве ты не выбрала женщин вместо мужчин из-за того, какие мы невыносимые? Думаю, как раз-таки уже привыкла. — Ориентацию не выбирают. — Вы, доктор Йосано, выбираете. Они смотрят друг на друга. Она — с выражением лица «ну сколько можно», он — с выражением лица «обожаю вот эти наши разговорчики». — Ладно, — вздыхает она. — Говори, что хочешь. — Кто этот парень? На что жалуется? Как ты его лечишь? — спрашивает Дазай. — Как часто у него запланированы приёмы? Хочу знать всё. Она смотрит на него ещё секунду и поворачивается к компьютеру. Ноготочки со свежим маникюром порхают по клавиатуре. Принтер жужжит, и распечатанная выписка отправляется в руки к Дазаю. — Спасибо. — Не за что, — отвечает она. — А где твой халат? — Уверена, что хочешь знать? — Нет. Дазай пробегает глазами по тексту. Его взгляд цепляется за строчки, и на лице появляется то самое выражение, которое Акико слишком хорошо знает: — М? — А чего он тревожно-депрессивный? — спрашивает Дазай, опуская лист. — Родители не любили? — Акико улыбается. — Любили, но были неблагополучными, да? — она качает головой. — Его били, — снова предполагает Дазай, но реакция всё та же. — Насиловали?! — ахает он. — Нет. — У него опасная работа, связанная с большим количеством стресса! — Обычная у него работа, — Акико берёт чашку, делает глоток, морщится — чай совсем холодный. — Ты правда хочешь, чтобы я объясняла тебе механизмы работы психики и причины, по которым могут формироваться расстройства? — Здесь не просто смешанный тип, а с акцентуацией личности, — не унимается Дазай. — Он вспыльчивый? Акико молчит. — Просто дай мне его полную карточку, — Дазай вздыхает, отбрасывая свою милую маску ровно на секунду. — Ты не будешь влезать в мою работу. — Не буду! Конечно, не буду! Могу даже поклясться! — он возвращает улыбку на место. — Я просто хочу узнать о человеке побольше. — Дазай, если тебе кто-то понравился, и у вас, не дай бог, что-то сложится в будущем, то ему наверняка будет неприятно узнать, что ты копался в его истории болезни, — мягко отвечает она. — Другой аргумент: этика. Либо ты влезаешь в мои записи, либо зовёшь его на кофе. И то, второй вариант может крайне не понравиться ни твоему отцу, ни Фукудзаве. — Я глава консилиума врачей, — он усмехается, — Какая этика? — Это не тот случай, когда нужно внимание короля психов, — мягко отвечает она. — Прости. Дазай смотрит на неё — долго, испытующе, хотя глаза всё ещё смеются. Потом выдыхает: — Точно-точно не дашь карточку посмотреть? — Не-а. — Вредная ты, Акико! — Вредной я бы была, если бы сказала тебе ни в коем случае не нарушать правила и не подкатывать к нему, — от неё это звучит как «хи-хи», хотя она не хихикает. — А ты не собираешься мне что-то запрещать? — Дазай прищуривается. — Он и правда очень красивый. Она возвращается к своему компьютеру, словно ничего не сказала. Дазай поднимается с кресла, всё ещё улыбаясь, но теперь в этой улыбке есть что-то новое, похожее на план. — А про отношения что говорил, м? — Живёт один, — отвечает она. — Тогда скажешь мне, когда он запишется на следующий приём? Пожалуйста. — Да, босс, — этой фразой завершился рабочий день Дазая. Который положил начало всем дальнейшим событиям.