Список безумств

***

             Ваня всегда считал, что во вселенной произошёл сбой в базе данных. Ну не мог человек, чья жизнедеятельность напрямую зависела от солнечных батарей, тепла и возможности щеголять в одной футболке, родиться в феврале. Февраль был личным оскорблением. Это был месяц-понедельник, месяц-серость, месяц, когда даже воздух на улице пытался тебя убить. А ещё это был месяц, когда его длинные вьющиеся волосы жили своей жизнью, превращаясь от статики и влажности в гнездо обезумевшей птицы.       Именно поэтому в свой тридцать шестой день рождения Ваня строил баррикаду.       Стрелки часов лениво подползали к пяти вечера. План «пережить этот день в анабиозе» работал идеально ровно до сухого щелчка замка. Дверь хлопнула, впуская в квартиру сквозняк, и Ваня с головой ушёл под одеяло, подтянув колени к груди. В его тёплом, тёмном коконе было безопасно. Здесь не нужно было становиться на год старше, здесь не было снега, и здесь — в идеале — можно было пролежать до середины апреля.       — Даже не думай притворяться ветошью, — голос Сани прозвучал непростительно бодро для столь «траурной» тишины. — Я вижу, как ты дышишь. Одеяло шевелится, Ванюш.       Ваня зажмурился крепче.       — Вани нет, — глухо пробурчал он в подушку, стараясь звучать как можно могильнее. — Он скончался от старости, депрессии и переохлаждения. Оставьте цветы у порога и уходите.       Кровать прогнулась. Саня не просто сел рядом — он навалился сверху всем своим весом, сгребая добычу в охапку прямо через толстое одеяло. Ваня почувствовал себя пойманным в капкан огромным, назойливым медведем, нагло пахнущим морозной свежестью, улицей и мандаринами — смесь, которую Ваня любил и ненавидел одновременно.       — У тебя пять минут на эвакуацию.       Саня бесцеремонно стянул край одеяла вниз. Ваня зашипел от яркого света торшера, пытаясь сдуть упавшую на глаза прядь.       Саня нависал над ним, сияя, как начищенный самовар. С его чёлки, мокрой от растаявших снежинок, капала вода. Из-за разницы в росте даже сейчас, просто опираясь руками по обе стороны от подушки, он казался огромным и выглядел возмутительно живым и энергичным, а улыбался так, что было ясно: задумал шалость государственного масштаба.       — Саш, ну какой гулять? — простонал Ваня, глядя на него снизу вверх умоляющим взглядом и пытаясь отобрать одеяло обратно. — Там минус сто! Там ветер! Я старый, у меня колени будут хрустеть. Давай закажем пиццу, включим «В джазе только девушки» и будем делать вид, что мы в Майами?       — Майами отменяется, пенсионер, — хмыкнул Саня и, не разрывая зрительного контакта, выудил из кармана куртки сложенный вчетверо листок бумаги. — У нас спецзадание!       Развернул список перед самым носом именинника. Там, корявым Саниным почерком, скакали строчки, пестрели зачёркнутые слова и подмигивали смайлики.       — Что это? — подозрительно прищурился Ваня.       — Это твой билет в лучшую зиму в твоей жизни. Мы выполним пункты из этого списка. И если к концу вечера ты всё ещё будешь хотеть домой — клянусь, я отстану, сам приготовлю ужин и неделю буду мыть посуду.       — Неделю? — Ваня скептически выгнул бровь.       — Две, — тут же повысил ставки Саня. — И массаж.       Ваня всмотрелся в лицо напротив. Саня ждал ответа с такой щенячьей надеждой и шальным азартом в глазах, что сопротивляться было почти физически больно.       — Ты невыносим, — выдохнул Ваня, признавая капитуляцию. — Но, учти: если я заболею, лечить меня будешь ты.       — Никого не подпущу! Договорились! — Саня расплылся в улыбке и быстро, пока Ваня не передумал, наклонился и звонко чмокнул его в нос ледяными губами. — Одевайся теплее. Шапку бери ту, большую, под ней кудри не мнутся.       Ваня обречённо откинулся обратно на подушку:       — Господи, за что мне это?.. Дай мне пять минут оплакать свою молодость!

***

      На улице было именно так, как Ваня и предсказывал: отвратительно красиво. Снег валил хлопьями, по-хозяйски, укрывая припаркованные машины белыми чехлами и превращая грязный городской асфальт в накрахмаленную перину. Город искрился гирляндами, витрины магазинов манили густым медовым светом, но Ваня чувствовал только одно: как мороз с энтузиазмом вгрызается в единственный открытый участок кожи — переносицу.       Сам он напоминал жертву полярной экспедиции, у которой коварно похитили собачью упряжку: пуховик, застёгнутый до самого подбородка, и шарф, намотанный в три плотных слоя так, что голова поворачивалась исключительно вместе с корпусом. Саня же шёл рядом легким, размашистым шагом, и, казалось, этот чёртов мороз его только бодрил.       — Пункт первый! — торжественно объявил Саня, останавливаясь у огромных панорамных окон уютной кофейни.       Ваня с тоской посмотрел сквозь стекло. Внутри было тепло. Люди сидели без курток, пили что-то горячее из красивых чашек и выглядели возмутительно довольными жизнью.       — Мы идём греться? — с надеждой спросил Ваня, и его голос глухо потерялся в недрах шарфа. — Скажи, что мы идём греться. У меня мысли коченеют.       — Почти, — Саня понизил голос до шёпота и встал так, чтобы закрыть Ваню спиной от ветра. — Мы идём на дело. Пункт первый — операция «Диверсант». Лепи.       — Кого лепить? — удивлённо моргнул Ваня, стряхивая снежинку с ресниц.       — Агента Снежка. Размер — микро. Цель — вон тот пустой столик у окна.       Короткие указания командным голосом сработали идеально: переспрашивать Ваня не стал. Но не педантствовать. Он посмотрел на свои руки в плотных варежках. Потом на сугроб.       — Саш, снег сухой. Он не липнет. Это физика, восьмой класс. При низких температурах…       — А ты его отогрей, — Саня подмигнул. — Дыханием. Любовью. Давай, Вань, у нас окно возможностей — две минуты!       Ваня закатил глаза так сильно, что стало больно, но почему-то послушно стянул варежку. Снег обжёг ладонь ледяным огнём. Ваня зачерпнул горсть. Снег действительно рассыпался, как сухая крошка, но именинник с упорством инженера, решающего сложную задачу, сжал ладони лодочкой и дохнул на них тёплым паром. Потом ещё и ещё. Кристаллики подтаяли. Он скатал два кривых шарика, а вместо глаз аккуратно прилепил два чёрных катышка из ворсинок, выдранных зубами из собственной шерстяной варежки.       Снеговик получился размером с мандарин. Кривой, жалкий, слегка грязноватый, но бесконечно трогательный.       — Он похож на меня утром понедельника — такой же жалкий, — констатировал Ваня, разглядывая уродца на своей красной от холода ладони.       — Он прекрасен. А ты наговариваешь на вас обоих. Погнали!       Они действовали быстро, как и положено диверсантам, хотя Ваня чувствовал себя глупее некуда. Саня открыл тяжелую дверь, впуская их внутрь. Тепло ударило в лицо плотной волной запаха кофе и корицы. Ваня, не давая себе времени передумать, сделал несколько быстрых шагов к столику у окна, водрузил своего «агента» верхом на салфетницу и метнулся обратно к поджидавшему напарнику.       — Бежим! — одними губами проговори Саня, дернув его за рукав и увлекая за собой к выходу.       Они выскочили на мороз прежде, чем кто-то успел повернуть голову, и рванули по заснеженной улице, скользя подошвами, хотя никто за ними не гнался. Пробежав квартал, остановились, задыхаясь и хохоча. Ване стало жарко. Пуховик уже не казался тюрьмой, а шарф сполз куда-то набок. Именинник и по совместительству агент стоял, жадно хватая ртом ледяной воздух. Сердце почему-то колотилось так, будто только что совершил дерзкое ограбление банка, а не оставил кусок льда на столе кафетерия.       — Ты видел лицо девушки за соседним столиком? — выдавил Ваня сквозь смех. — Она посмотрела на Снежка так, будто это арт-объект.       — Это и есть арт-объект! Моно-но аварэ*, — Саня притянул Ваню к себе, поправляя ему шапку. — Ну что, ворчун? Домой или дальше?       — Обычное хулиганство! — фыркнул Ваня, натягивая варежку обратно на закоченевшую руку. Но уголки губ под шарфом предательски поползли вверх. — Ладно. Один-ноль. Давай свой список. Что там дальше? Угон оленьей упряжки?       — Возможно.

***

      — Следующий пункт… — Саня деловито сверился с планом, щурясь от света фонарей. — Снежный нелегал: уровень «Особо опасен». За мной!       Когда завернули за угол, к ярко освещённой заправке, Ваня замер как вкопанный. Его рука, державшая Саню за локоть, судорожно сжалась.       — Нет, — сказал Ваня, пошатнувшись. — Нет, нет и нет. Саш, это статья. Нас посадят. Я проведу свой тридцать седьмой год жизни в колонии, где меня заставят шить рукавицы! Я не умею!       Прямо перед ними, сверкая под лампами дневного света, стоял патрульный автомобиль. Он выглядел так, будто только что выехал с той дорогой мойки, где кузов полируют горячим воском, превращая обычную уборку в священный ритуал, а вашу тачку в вашего босса. Машина на стоянке выглядела неприлично чистой. На чёрном капоте не было ни пылинки, ни снежинки — он блестел, как чёрное зеркало, отражая неоновую вывеску «ХОТ-ДОГИ 24/7».       Сами стражи порядка обнаружились метрах в десяти. Два дюжих полицейских стояли у киоска, спиной к машине, и увлечённо поливали свои французские хот-доги кетчупом и горчицей. Пар валил от сосисок, и смех одного из копов разносился по пустой парковке.       Картинка — с экрана. Как начало блокбастера за мгновение перед тем когда все полетит к чертям.       — Смотри, как блестит, — прошептал Саня с благоговением, возвращая в реальность. — Это не машина, Вань. Это холст. Он прямо-таки просит, чтобы его коснулась рука мастера!       — Она просит, чтобы мы прошли мимо и не отсвечивали! — зашипел Ваня, пытаясь утянуть Саню в тень. Но Саня уже лепил заготовки.       — Давай, именинник. Это твой подвиг!       — Суицид. Меня с Луны будет видно. Я не пойду. Они…       — Они едят. У них рот занят, они не смогут крикнуть «Стоять!». Они даже в свисток дунуть не смогут. Давай, Вань. Не трусь, агент! Один маленький снеговик на капоте. Представь: они садятся, включают дворники, а он смотрит на них… доверчиво.       — Нет.       Саня вложил в варежку Вани плотный, идеальной формы снежок. Слова утратили смысл. Белый шедевр вызвал смешанное чувство восхищения, легкой зависти и ужаса. Приговорённый посмотрел на полицейских. Один из них откусил огромный кусок булки и жевал медленно, явно наслаждаясь моментом. На обратном пути взгляд Вани застыл на сияющем, натёртом воском капоте. В этом murdered-out было что-то гипнотическое. Эта идеальная гибельная чистота посреди местами грязной, несовершенной зимы раздражала. Она была такой же неправильной, как и день рождения самого Вани!       Адреналин ударил в голову, разом наложив вето на все доводы здравого смыла.       — Если меня повяжут, — прошептал Ваня, решительно забирая у провокатора второй снежный шар, — под пытками я сознаюсь, что ты меня загипнотизировал.       Он выдохнул облако пара и, держа в руках по снежку, как гранаты камикадзе, пригнувшись, двинулся к машине. Саня остался в тени, зажав рот рукой, чтобы не заржать в голос. Последние пять метров Ваня преодолел почти ползком, чувствуя себя героем боевика. Машина пахла химической вишней — тем самым дорогим воском. Капот был скользким даже на вид. Лазутчик медленно поднялся во весь рост. Трясущимися руками водрузил нижний ком. Сверху — голову. Вместо носа воткнул крошечную веточку, которую подобрал где-то по дороге.       Снеговик получился мелким, гордым и вызывающим. Белое пятно на непроницаемо чёрном глянце.       — Михалыч, подай горчицу, — донёсся басовитый голос от киоска.       Ваня замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Он встретился взглядом со своим творением. Снеговик смотрел на него с немым укором: «Беги, идиот!».       Ваня развернулся и рванул прочь.       — Валим! — сипло выдохнул он, пролетая мимо Сани и хватая за рукав так сильно, что чуть не свалил с ног.       Они неслись прочь, скользя на поворотах, перепрыгивая через сугробы, слыша за спиной только хруст снега и собственный бешеный пульс. Им казалось, что за ними гонится весь личный состав полиции с мигалками и собаками, хотя на парковке, скорее всего, патрульные просто коротали смену, дожёвывали еду, даже не глядя в их сторону.       Остановились бегуны только через три квартала, в каком-то глухом дворе-колодце. Ваня прислонился спиной к кирпичной стене, дышал, выпуская ртом клубы белого пара. Его шапка окончательно съехала на глаза, поправлять её не было сил.       — Ты… — Ваня пытался отдышаться, тыча пальцем в Саню, который согнулся пополам от смеха. — Ты псих!       — Ты видел?! — Саня выпрямился, его глаза горели восторгом. — Ты его прямо по центру поставил! На самый герб! Это еще вопрос, кто псих?       — Он соскользнёт, — махнул рукой Ваня, чувствуя, как внутри расплывается странное, пьянящее чувство свободы. — Там воска больше, чем в музее мадам Тюссо!       — Не важно! Ты это сделал! — Саня шагнул к нему, прижимаясь всем телом, горячим и живым, обнял. — Нас ждёт Великое Предсказание! С днём рождения, рецидивист!       И тут же быстро и крепко поцеловал в губы, обжигая дыханием.       Ваня хотел было снова ворчать на эти вольности и произвол, но вместо этого, удивив себя, рассмеялся — громко, запрокинув голову, выпуская пар в ночное небо.       — Ладно, — сказал он, удерживая едва не свалившуюся шапку. — Мне нужно успокоительное. Или книга. Веди к своему оракулу, пока нас не объявили в розыск.

***

      Дверь книжного магазина звякнула колокольчиком, впуская их в тёплый, пахнущий бумагой и типографской краской мир. После бешеного забега и ледяного ветра здесь было так тихо, что парни невольно перешли на шёпот. Ваня стянул шапку, чувствуя, как мокрые от пота волосы тут же сложились в спиральные антенны и встали дыбом. Он расстегнул пуховик. Ему было жарко, лицо горело, а сердце всё ещё отбивало ритм где-то в горле.       — Ты как? — понизив голос, спросил Саня, толкая плечом.       — Я готов сдаться властям, — так же шёпотом ответил Ваня, направляясь к полкам с табличкой «Юриспруденция». — Хочу узнать, сколько нам дадут. Если нас сняли камеры на парковке, я должен быть готов.       — И даже не хочешь меня убить?       — Не мечтай. «Сядем усе».       Ваня выудил с полки тяжёлый том в синей обложке — «Уголовный кодекс». Открыл наугад — увлечение гаданием по книге было у него с детства, — палец уткнулся в середину страницы. Ваня близоруко сощурился, прочитал, и его лицо вытянулось.       — Ну? — нетерпеливо спросил Саня, заглядывая через плечо. — Что там? «Статья за чрезмерную красоту»?       — Хуже, — загробным голосом Ваня стал зачитывать «предсказание». — «Статья 213. Грубое нарушение общественного порядка, выражающее явное неуважение к обществу, совершённое группой лиц по предварительному сговору…»       В магазине повисла тишина.       — Это знак. Нет — это статья! А я говорил… — Ваня захлопнул кодекс, словно тот был проклят. — Это про снеговика. Всё, Саш, суши сухари. Я возьму всю вину на себя, не волнуйся. Буду писать тебе письма. Мелким почерком.       — Дурак ты, Вань. — Саня фыркнул, пытаясь сдержать смех. — Это не про снеговика. Это про то, что ты украл моё сердце по предварительному сговору с моими глазами. С отягчающими обстоятельствами в виде твоей задницы в этих джинсах.       Ваня закатил глаза — о чём у человека мысли на краю гибели! — но чувствовал, как страх отступает, сменяясь усталым весельем, и уголки губ в очередной раз предательски потянулись к ушам:       — Ты невыносим. Пойдём отсюда, пока я не нашёл статью за убийство подельника в состоянии аффекта.       — Нет-нет, подожди! Меня на испуг не взять! — Саня радостно ухватил воспрявшего именинника за руку и потащил вглубь зала, в отдел «Сад, огород и инструменты». — Раз уж мы гадаем, давай спросим что-нибудь про наступающий год. Уголовный кодекс — это старомодно! Нам срочно нужно что-то жизненное. Прикладное.       С деловым видом пошарив на полке, выудил тонкую брошюру в мягкой серой обложке. На ней была нарисована суровая цепная пила.       — «Инструкция по эксплуатации модели ХЖ-900», — торжественно объявил Саня. — Перевод с оригинала. Давай, новорождённый. Страница тридцать шесть. Твой девиз на год!       Ваня вздохнул, принимая правила игры.       — Ладно. Если там написано «Смазывайте цепь», я уйду домой.       Открыл нужную страницу. Текст был набран мелким, «пляшущим» шрифтом, явно прогнанным через самый дешёвый онлайн-переводчик нулевых. Ваня пробежал глазами абзац, запнулся, перечитал ещё раз. Его брови поползли вверх, теряясь в хаосе чёлки.       — Читай вслух, — потребовал Саня, наблюдая яркую пантомимику.       Ваня прокашлялся. Голос его дрожал и плясал, как буквы в том шрифте:       — «…Для достижения великого удовлетворения поршень должен входить в цилиндр плавно, но с натягом…», — он сделал паузу, чувствуя, как краснеют даже уши. — «…Если наблюдается сильная вибрация органа — добавьте масла обильно. Не суйте пальцы, где вращается, иначе будет боль и отпадание».       Секунду гадальщики смотрели друг на друга в полной тишине. Потом Саня издал звук, похожий на хрюканье умирающего тюленя, и стал медленно сползать по стеллажу вниз, пряча лицо в руки. Его плечи тряслись       — Вибрация члена, Вань… — простонал он, рыдая от смеха. — Добавьте масла обильно…       — Боль и отпадание… — жестоко напомнил Ваня, чувствуя, как его самого разбирает истерический смех. Напряжение всего вечера — холод, страх перед полицией, грусть от дня рождения — всё это прорвалось наружу.       Он уткнулся лбом в плечо сползающего Сани и захохотал — беззвучно, до колик в животе, вытирая выступившие слёзы.       — Я не могу… — всхлипывал Саня, хватая его за коленку. — Это лучшее пророчество за все дни рождения. «Не суйте пальцы, где вращается». Ой, счас умру!..       Строгая женщина-консультант выглянула из-за соседнего стеллажа и, поправив очки, смерила взглядом, полным экзистенциального презрения, двух парней, буквально валяющихся на полу во вверенном ей отделе бензопил.       — Молодые люди, — ледяным тоном произнесла она. — У нас место тишины и культуры, а не цирк. Вы сделали выбор? Будете оплачивать?       Ваня, красный, растрёпанный и абсолютно счастливый, поднял на неё мокрые от слёз глаза.       — Простите, — выдавил он, поднимая Саню за шкирку. — Мы уже уходим. У нас… поршень входит с натягом… Нам за маслом очень надо.       Саня хрюкнул ещё раз, и парочка, сгибаясь пополам и держась друг за друга, подгулявшими матросами вывалилась из магазина обратно в заснеженный вечер.

***

      Смех отступал медленно, как морская пена, оставляя после себя приятную лёгкость в теле. Двое брели по пешеходной улице, всё ещё хихикая и толкаясь плечами. Метель усилилась, преображая всё вокруг до неузнаваемости, превращая улицу в декорацию к рождественской сказке, где фонари были единственными маяками в белой мгле. Народу почти не было видно — спрятались по домам. Только где-то впереди слышалась музыка. Звук шёл от старинной арки. Под её сводом одинокий саксофонист, обмотанный шарфом в несколько слоёв, играл что-то медленное, джазовое и тягучее, как горячий шоколад. Голос саксофона вязнул в падающем снеге, становясь бархатным, с едва уловимой хрипотцой.       Саня замедлил шаг, прислушиваясь, а потом потянул Ваню ближе к арке. Они остановились в паре метров от музыканта, позволяя мелодии окутать их.              — Слышишь? — Саня кивнул в сторону играющего. — Это в твою честь.       — Ага, — Ваня вытер мокрые от снежинок ресницы. — «Реквием по здравому смыслу».       Саня не ответил. Он полез в карман, достал купюру, шагнул вперёд и опустил её в открытый футляр. Музыкант благодарно кивнул, не прерывая мелодию. Саня вернулся к Ване, но не встал рядом, как раньше, а развернулся к нему лицом.       — Четвёртый пункт… — протянул руку, словно приглашал проследовать с собой на дворцовый бал. — «Уличный концерт». Мы должны танцевать — выход именинника.       Ваня огляделся на пустую заснеженную улицу.       — Саш, мы на улице, мы в пуховиках… Мы похожи на двух неповоротливых пингвинов. Какой танец?       — Медленный. Пингвиний.       Саня перехватил его ладонь и нежно, но настойчиво, привлёк к себе. Одна рука легла на поясницу — уверенно и крепко, даже через слой ткани, — другая сплелась с пальцами Вани. Мир будто ждал — заботливо сузился до пятна света под фонарём. Пара просто покачивалась на месте, едва переступая ногами. Снег падал им на шапки, на плечи, таял на щеках. Ваня почувствовал, как напряжение, которое он носил в себе весь день — да что там, весь год! — вытекает из него капля за каплей. Он уткнулся носом в холодную куртку Сани, вдыхая запах мороза и его парфюма. И вдруг понял, что больше не чувствует холода. Только то, как большой палец Сани медленно, успокаивающе поглаживает его бок.       Саня чуть наклонился и коснулся своим лбом лба Вани.       — Ты всё ещё хочешь сбежать? — тихо спросил он.       — Нет, — честно ответил Ваня. Голос прозвучал глухо и еле слышно. — Я хочу, чтобы этот саксофонист играл вечно. И чтобы ты перестал наступать мне на ноги.       Саня хмыкнул, но не отстранился. Наоборот, высвободил одну руку и аккуратно, кончиками пальцев, убрал мокрую прядь с лица Вани, заправляя её под шапку. Жест был таким простым и таким пронзительно нежным, что у Вани по спине побежали мурашки, куда более сильные, чем ещё недавно от мороза.       Музыка стихла. Саксофонист начал собирать инструмент, явно решив, что его пальцам на сегодня романтики достаточно. А парни так и стояли, не разжимая объятий. Ваня посмотрел на Саню. На его красные щёки, на снежинки, запутавшиеся в длинной чёлке, на улыбку, которая предназначалась только ему, Ване. И вдруг понял, что тридцать шесть — это совершенно не страшно. Потому что в тридцать шесть его любят даже больше, чем в двадцать. Саня медленно, словно давая возможность отстраниться, наклонился ниже. Его губы едва коснулись губ Вани — осторожно, почти невесомо. Это был поцелуй со вкусом затихшей ноты, тающего снега и ледяного воздуха, от которого по коже пробежала волна колючих, сладких мурашек. Ваня выдохнул, прикрывая глаза, и ответил на это касание, подаваясь вперед — так чисто и так правильно, что на мгновение время остановилось.       — Поехали домой? — вдруг сказал Ваня, и в его голосе прозвучало что-то новое. Не просьба спрятаться, а приглашение. — Я замёрз. И я хочу… согреться.       Саня замер. В его глазах, на самом дне, вспыхнул тёмный, тягучий блеск — тот самый, о котором предупреждали все инструкции мира в каждой книге предсказаний.       — Вызываем такси, срочно, — выдохнул он.

***

      Ключ повернулся в замке с приятным, тяжёлым щелчком, отрезая их от внешнего мира. Квартира встретила тишиной и сонным теплом. Как только дверь захлопнулась, Саня привалился спиной к ней и сполз вниз, прямо в мокром пуховике, оставляя за собой тёмный след.       — Миссия выполнена… — выдохнул он, стягивая шапку. Нос у него был красный, глаза блестели пьяным счастьем. — Я ног не чувствую. Я вообще ничего не чувствую, кроме того, что я молодец.       Ваня медленно разматывал шарф, прислушиваясь, как кровь приливает к замёрзшим щекам. Он смотрел на Саню — на эту мокрую, растрёпанную кучу восторгов на полу прихожей и ловил волну нежности, поднимающуюся внутри. Нежность, такую острую, что перехватило дыхание.       — Так, герой, давай его сюда, — Ваня требовательно протянул руку ладонью вверх.       — Что? — моргнул Саня.       — Список. Живо. Знаю этот взгляд.       Саня завозился, доставая из кармана мятый комок бумаги. Ваня выхватил его, разгладил:       — Угу… — пробежал глазами по пунктам, отмеченными галочками. — Снеговики для кофейни и полиции — есть. Книжный оракул — есть. Танцевальный экспромт — выполнено…       Взгляд опустился на пятый пункт, который Саня написал, надеясь на чудо: «Пункт 5. «Признание». Признать, что зима тоже может быть горячей, если…».       Ваня хмыкнул, облизнул губы. Посмотрел на Саню сверху вниз. Тот сидел на полу в расстёгнутой куртке и ждал с вызовом и надеждой.       — …если рядом правильный человек, — тихо добавил Ваня, стараясь чтобы голос не сильно дрожал. — Признаю. Саш, я признаю, что ты — мой правильный человек и с тобой я никогда не замёрзну.       Взял со стола маркер и, прикусив губу, размашисто сделал приписку на листке с планом.       — Читай, — пришпилил листок к массивной металлической раме зеркала магнитом, которым они крепили друг другу записки со всякими приятностями, уходя на работу.       Саня поднялся, прищурился. Надпись гласила: «Пункт 6. Проверить на практике, как поршень входит в цилиндр. (С натягом и маслом). Немедленно!».       В коридоре вдруг стало совсем тихо, только тяжелеющее дыхание двух парней рвало тишину на лоскутки. Ваня отыскал взглядом глаза Сани. В них снова плясали черти — но теперь это были очень голодные черти.       — Ты не шутишь? — его голос сел. — По инструкции?       — По любви, дурак, — подтвердил Ваня, шагнув к нему вплотную, тесня к стене. — Но с соблюдением техники безопасности, прописанной в инструкции.       — К чёрту технику безопасности, — выдохнул Саня и первым вцепился в собачку молнии на куртке Вани, рванул её вниз и тут же накрыл его рот своим, жадно сминая губы в горячий поцелуй.       Это был не тот нежный, осторожный поцелуй под снегопадом. Это был их фирменный взрыв. Ваня ответил мгновенно, жёстко проталкивая язык в горячий, податливый рот Сани, словно ставил на нём свою печать. Мокрые пуховики мешали, шуршали, занимали слишком много места, и Ваня, нетерпеливо зарычав, сдёрнул с плеч куртку, отшвыривая её куда-то в темноту прихожей. Ледяные до этой минуты ладони Сани тут же скользнули под его свитер, обжигая разгорячённую кожу холодом. Ваня вздрогнул, но не отстранился, выгнулся навстречу и ещё сильнее вжал Саню лопатками в стену, перехватывая инициативу. Он целовал его так, будто хотел выпить весь воздух из его лёгких, смешать со своим и после делить дыхание на двоих, от нетерпения кусая губы — стирал последние границы между «холодно» и «горячо».       — Вань… — выдохнул Саня прямо ему в губы, когда они на секунду разорвали поцелуй, чтобы глотнуть кислорода. Тот посмотрел пьяно, расширенными до предела зрачками. — Ты…       — Молчи, — хриплой мольбой перебил Ваня, запуская пальцы в Санины влажные волосы, оттягивая голову назад, чтобы открыть шею. И отчеканил «по инструкции», метя поцелуем каждое слово, — Мы ещё не дошли до пункта «поршень».       И, судя по гортанному рыку Сани, — инструкция к бензопиле им сегодня больше не понадобится… Они напишут свою.

*