mountain canto

лисы водят хороводы,

отвернись-ка, не смотри.

лисы спутывают тропы,

потеряйся — раз, два, три...

лисы рыщут и смеются,

люди прячутся в домах.

злые козни в когтях вьются,

тише, лисы чуют страх.

надоело нам боятся,

мы хотим спокойно жить,

не желаем поклоняться,

что же нам им предложить?

в небе — звёзды, в горах — речка,

в доме смех, в доме покой.

на злобных лис нашлась уздечка —

их заточили за рекой.

лисам сделку предложили,

одолели словом их.

люди за нос лис водили...

говорили «невеста», оказался.. жених

***

— Мама! Тишину, которой была окутана деревня, пронзил вопль. Он разрушил чары сна и погас, превратившись в тихий скулёж. В вымотанном погоней теле мальчишки не осталось сил — все они ушли на то, чтобы сейчас обратиться в человека и позвать на помощь. Мохнатое рыжее тельце бессильно рухнуло на землю. Последнее, что он увидел — как от домиков вдалеке отделилась вереница огней, чей свет отразился в глубине глаз, подарив надежду на спасение. Разобрав среди приближающегося гомона надломленный голос матери, лисёнок слабо выдохнул и сомкнул веки. — О, Небо! — от вереницы огней с душераздирающим криком отделилась женщина. Бросив факел на землю, она по темноте рванула к тельцу у ворот и рухнула рядом с ним на колени, обхватив едва дышащего лисёнка руками. Рыжая шкурка переливалась тёмным в лунном свете. На ладонях остался липкий кровавый след. В свете подоспевших огней, выстроившихся полукругом за спиной, женщина увидела на спине лисёнка длинную рваную рану. Никаких сомнений — её оставило лезвие. Лезвие катаны. Одной из тех проклятых катан, которые не появлялись в горах вот уже десятки лет. Оцепенение, картиной перед ними, разрушил громогласный клич: — Лекаря, срочно! Толпа пришла в движение, словно каждый вдруг понял, что ему делать, знал своё место на случай чрезвычайной ситуации. До сих пор они жили в страхе того, что подобное произойдёт. Снова. Оно неумолимо наступало, как сыпались крупицы песка в песочных часах. Просто никто не был готов признать этого вслух. И только она одна, забыв обо всём, наплевав на целый мир вне ворот и за ними, рыдала, пряча раненного сына в объятиях, шепча ему тихое и бессвязное: — Ты не умрёшь... Мама не позволит тебе умереть… Подоспевший лекарь велел двум подмастерьям переложить лисёнка на носилки. Во внезапно сорвавшемся с места времени женщина бежала следом за ними, едва поспевала за юными быстрыми лисами, спотыкаясь о камни, корни и подол собственной юбки, пока дверь лекарского домика не закрылась прямо перед её носом, отрезав путь к единственному, что она хотела знать, как мать. Дальше её не пустили, обрекли на глухое ожидание у порога. Может быть, новый день принесёт хорошие вести. Но до рассвета было ещё далеко. Мягкое касание к руке вывело её из тревожного оцепенения и, вздрогнув, она почти воинственно, но наткнулась только на тёплый, встревоженный взгляд: — Дорогая, давай- — Я бужу старейшину, — сказала женщина отречённо. Это звучало так, словно она не осознаёт серьёзности сказанного, но слова до сих пор вертелись в голове с того момента, как она увидела тело ребёнка на земле, а теперь вдруг слетели с языка почти необдуманно. Она пошатнулась, вставая со ступеней, и на хрупких, дрожащих ногах двинулась вниз. Пока её ребёнок борется за жизнь, чудовище, что заставило его страдать, должно быть, покидает горы, насвистывая себе под нос. Нельзя этого допустить. Пусть охотник заплатит кровью… Приказ о погоне мог отдать только Ли Хисын. Значит, путь у неё только один. — Дорогая, не делай поспешных- — Он ранил моего ребёнка на территории лисиц! — рявкнула женщина. — Я бужу старейшину, — твёрдо повторила она по слогам, и её глаза опасно вспыхнули янтарём в ночной мгле так, что стало понятно: не будь на лисах запрета, и она бы сама вырвалась за барьер и отправилась на поиски охотника. Последнее слово осталось за ней. Мужчина не стал с ней спорить, боялся гнева обезумевшей от боли матери, потому отпустил её руку. До павильона старейшины женщина шла одна.

***

  — Пожалуйста, — лисица ударилась лбом об пол, отбивая поклон. Она бы сделала это снова, но на втором её мягко удержал за плечи лис, что называл себя правой рукой старейшины в лицо и преемником за глаза. Дрожа в его хватке, она повторила: — Пожалуйста, найдите его и покарайте. Мой ребёнок, мой Риу… Он же едва дышал... Пожалуйста. Она подняла взгляд на восседающего перед ней старейшину. В ней не осталось сил, чтобы злиться и плеваться проклятиями. Оставалось только умолять и уповать на то, что восьмихвостый лис, чей сон потревожили криками, смилуется и исполнит свой долг. Облачённый в наспех накинутые поверх спальной одежды верхние одеяния, Ли Хисын поднялся с подушки, лёгко, будто паря, спустился со своего возвышения и опустился на колени рядом с ней. Ладонь легла женщине на голову, даруя утешение и надежду на сон. Одновременно с этим Хисын прошептал: — Оставь это мне. Стоило рассыпанным бусинам благодарности отзвенеть, а дверям закрыться за понурой спиной, как лис-преемник тут же перестал строить из себя отрешённого, упав рядом. — Хён, — позвал он, — ты правда намерен проверять? — Да, — выдохнул тот, устало проведя рукой по медным волосам. — Охотники не объявлялись здесь с того момента, как мы заключили договор. Либо это вызов, и они намерены расторгнуть его, либо внизу происходит что-то, о чём мы не знаем. Нужно проверить, чтобы убедиться, что мы в безопасности. — А если нет? — вздёрнул бровь лис. — Бежать? — А если нет, то выйти и встретить их как подобает, — отрезал Хисын. Сонная хрипотца исчезла, голос прозвучал твёрдо, в который раз приструнив четырёхвостого лиса. Хисын поднялся, дав понять, что разговор окончен, но Сону не уловил намёк. — Позволь мне пойти! — он вздёрнул голову, взглянул на старейшину снизу, и его глаза вспыхнули яростными искрами.  — Сону, — произнёс старший строго и тихо, поумерив юношеский энтузиазм, и Ким почувствовал себя маленьким и незначительным, под стать своему положению у него в ногах. Из года в год Сону об этом забывал, и каждый раз разница между ними его поражала. — Пойду я. Мы не знаем, кто он и насколько он опасен. В ответ Сону смерил его хмурым, недовольным, почти обиженным взглядом, но явного несогласия выражать не стал. Он неохотно кивнул и поднялся, чтобы подготовить одежду. Сборы прошли в тишине. Ким проверил, крепко ли завязан пояс, привязал к нему флягу с нефритовой водой, убедился, что воротник прилегает плотно и не подставит старейшину в бою, и дважды бесцельно провёл ладонями вдоль расшитых золотом одежд, расправляя невидимые складки. — Что ты хочешь сказать? — Хисын раскусил его намерения, перехватил ладони и заглянул в глаза. В их глубине горела тихая, бессильная ярость. Сколько бы Сону ни старался, он так и не смог её скрыть. Только не от него — не от того, перед кем всегда невольно обнажалась душа. — Убей его, — болезненно прошипел он. На это старейшина лишь прикрыл глаза и покачал головой: — Жестокость не идёт твоему лицу. — Это участь пятого хвоста… — тот потупил взгляд, словно почувствовал себя виноватым за свою природу. — Я почти не могу это контролировать. В следующий миг, позабыв о вине, Сону снова вздёрнул голову: — Но сейчас я говорю серьёзно, хён. Убей его. За сотню лет мы потеряли хватку, и люди забыли, на что мы способны, забылись в своей праздной жизни. Иногда я молюсь… — он осёкся, побоялся продолжать, потому что говорить об этом было неправильно, по-детски. Не ему рассказывать старейшине об истории лис, но Хисын терпеливо ждал, глядя на него до отвращения понимающе. — Иногда я молюсь, чтобы век закончился, а они не выполнили свою часть сделки, дав нам вернуться к привычной жизни — настоящей жизни, — в сердцах выплюнул Сону. — Даже мы сами забываем, кто мы… Меня мучает пятый хвост, а я не понимаю зачем. Я забыл, каков мир за пределами барьера, за пределами горы. И временами меня трясёт от желания разорвать клан местных охотников на куски, независимо от того, выполнят они свою часть или нет. Крошечные огоньки ярости потухли, когда ладонь старшего лиса скользнула по его волосам, путаясь в прядях с отческой нежностью: — Я могу тебя понять. Конечно, он всегда понимал. Понимал гнев, боль, страх, жестокость, бессилие, уповая на свой долгий век. Но сейчас Сону не хотел сомневаться в его лидерстве, не хотел ставить под сомнение его авторитет. Он прикрыл глаза и выдохнул с облегчением, словно мысли, что годами душили его изнутри, наконец ослабили хватку. Теперь он мог сделать вдох полной грудью. Но смертоносное слово так и продолжало вертеться в голове. «Убей. Убей. Убей…»

***

  Найти охотника не составило труда — им пропиталась шкурка раненного лисёнка и платье матери, а ветер услужливо разнёс этот запах по всем горным тропам. Вихрем путаясь меж деревьев, Хисын исследовал свои владения в поисках тропы, которая могла бы привести его к тому, кто потревожил их покой. Он не смел показывать младшим своего гнева, потому что нёс ответственность за каждую жизнь в деревне, должен был наставлять, являться примером, а не сбивать лис с пути. Но ярость внутри него бурлила не меньше. Сдерживать её в присутствии Сону было тяжелее всего, потому что Ким слишком хорошо его знал. Он чувствовал боль матери, боль маленького раненного лисёнка, как свою собственную, и она разрывала его изнутри. Охотник обнаружился в заброшенном храме, что больше напоминал хлипкую хижину. В последние годы он становился убежищем для заблудших паломников, воров и нищих, которым было негде перебиться в городе. Здесь останавливались потерянные души. Они искали покой… Но находили лисиц. Хисын ворвался внутрь порывом ночного горного ветра. Ослеплённый словами Сону, он сгорал от желания растерзать тело того, кто посмел причинить боль им всем, и сбросить его к подножию горы, показав клану охотников, что срок подходит к концу и слово нужно держать. Он чувствовал себя обманутым, и тот, кто обрёк его на это чувство и сомнения, должен был быть проклят на все следующие поколения. Но лисы не умели проклинать. Умели только очаровывать и убивать. Охотник сидел на полу у полуразрушенного алтаря, на котором гнили фрукты и одиноко горела свеча. Спустив тёмные одеяния с одного плеча, он хмуро рассматривал рану, оставленную лисьими когтями — три небольших, но глубоких полосы. Рана всё ещё кровоточила и жутко горела болью. Яд с когтей, должно быть, уже вовсю циркулировал по венам — кожа вокруг почернела, и эта чернота тянулась вверх по сосудам, словно трещины, напоминая о неизбежном. Его ждёт смерть. К утру тело уже остынет. Лис замер у него за спиной с занесёнными для удара когтями. В одиноком пламени свечи тёмным золотом блеснул глаз. Ударить сюда же — в открытую шею, — и парень перед ним рухнет замертво, захлебнётся кровью и тем самым расплатится за то, что принёс беду в их земли. И вместе с тем не будет мучаться от яда... Холодный ветер лизнул затылок. Охотник обернулся на его порыв, одной рукой схватился за рукоять катаны, морщась от боли, но готовый отразить удар... Но за спиной никого не оказалось. Только одиноко всколыхнулись ветхие шторы, и в проблеске между ними он на мгновение увидел, как в лунном свете тускло вспыхнул лисий мех. Юноша вернул взгляд к алтарю, где в схватке с ветром дрожал огонёк свечи. Его глаза расширились, от удивления дрогнули зрачки. Гнилые фрукты исчезли — вместо них на алтаре теперь стояли баночка из тонкого нефрита, призрачно сияющего в ночи, и фляга из бутылочной тыквы. Он схватил их, чтобы убедиться, что те не рассыпятся от одного касания. По руке прошлась горячая болезненная волна, когда он что есть силы сжал горлышко фляги. Юноша наплевал на боль, вскочил и, спотыкаясь, вырвался за пределы храма. Но лисица, — если она, конечно, не была воспалённым видением, предсмертным миражом, — уже исчезла. Остались только следы лап на влажной земле.

***

Когда Хисын вихрем вернулся в свой павильон, и его отголоски затихли в складках одежд, первым, что спросил Сону, было: — Убил? В ответ старейшина только покачал головой. Иногда младший забывал своё место и вёл себя подобно верховному лису: жестоко и властно. Ли знал, какие слухи ходят по деревне. Ким Сону называли его преемником, когда тот на самом деле даже не был связан с кланом кровью. Может, он и был выращен в лучших традициях лисиц, принят кланом Ли, как свой, но в последнее время всё чаще заставлял старейшину сомневаться. В нём. И в себе тоже. Он сравнивал себя с юным почти пятихвостым лисом, что рос и развивался с бешенной скоростью, когда сам Хисын уже второе столетие проводил с восемью хвостами. Может, это его предел? Может, он слишком много взял на себя, сменив отца на посту триста лет назад? Слишком мягкий, слишком вдумчивый… В такие моменты Ли забывал, сколько крови засохло на его когтях, въелось в кости. За сотню лет затворничества и не о таком забудешь. — Почему нет? — Поставь чайник, — попросил Хисын. За внешне мягкой просьбой на самом деле скрывался приказ. Сону тут же спохватился, испуганно вытаращился на него, извиняясь глазами, и принялся суетиться. Вскоре по комнате, озарённым светом бьющихся о бумагу светлячков, поплыл запах травяной смеси. Хисын уловил запах мелиссы и мяты и отметил про себя, что Сону чутко уловил его состояние и подобрал правильный состав. Тогда он наконец позволил себе ослабить ворот, сделал глубокий вдох, словно задыхался до этого или вообще не дышал, и опустился, почти рухнул, на колени рядом с низком столиком. Он ни сказал ни слова, пока Сону не подал чай. — Во-первых, — начал он, приняв чашку, и юный лис не узнал его голос. — Он тоже ранен. Око за око, он своё получил. Я навещал лекаря, по прогнозам рана несерьёзна, и Риу выживет. Значит и ему нельзя умирать. Во-вторых, — старейшина пугающе замолчал, отрешённо наблюдая за паром, что поднимался над чашкой. Его брови вдруг надломились, безупречная выдержка дала трещину. Когда он продолжил говорить, голос затих, словно он сам не до конца верил в то, что увидел, и в то, что произносил: — Он из клана Нишимура. Он надеялся, что пояснять не придётся, что Сону догадается сам и избавит его от необходимости произносить вслух. Но Ким предсказуемо взъелся: — Естественно, он из клана Нишимура! И что?! Они убивали нас веками, они..! — он вдруг потрясённо замолчал, оборвав себя на полуслове. Сону поднял взгляд и замотал головой: — Нет. Скажи, что это неправда… Старейшина всё также отрешённо наблюдал за паром, но так и не притронулся к чашке. Каждая секунда в тишине ощущалась тягучей и раздражающей, как смола на коже. — У него на спине вбитый под кожу контур, — севшим голосом подтвердил Хисын. Следующие его слова прозвучали как глухой удар гонга, словно вынесенный вердикт: — Нишимура выполнили свою часть договора. В груди болезненно ёкнуло. Сону в удивлении уставился на старшего лиса и прикрыл приоткрытый рот обеими руками, ногтями впиваясь в кожу, чтобы унять потрясение. Мир сузился до одной-единственной комнаты в павильоне, высовываться за его пределы теперь было попросту страшно. На несколько мгновений между ними повисла тишина — дурманящая, пропитанная ароматом трав. Сквозь навернувшуюся от шокирующего удивления пелену слёз Сону видел только его лицо — потерянное, полное противоречий, видел бегающий взгляд и нервные движения пальцев. Хисын тоже не верил. — Но они обещали тебе невесту! — воскликнул Ким, и заставшая смолой тишина треснула. — Полагаю, за это время в клане не родилось ни одной девочки, — сухо произнёс Хисын, наконец поднося чашку к губам. — Договор, который я заключил с его предком сто лет назад, истекает. Ты знаешь, как только срок выйдет, клан Ли получит право выйти за обозначенные территории и охотиться без ограничений. Это выгодно для нас, но как бы там ни было, это невыгодно им. Поэтому они исхитрились и нашли способ выполнить свою часть. В глубине души каждый из лисиц надеялся, что охотникам не хватит смелости сдержать слово, не хватит смелости отдать своего ребёнка лисе, и тогда они вернут себе власть не только в горах, но и у их подножия. Но в последний год, когда договор вот-вот должен был утратить силу, они послали им обещанное, тем самым закрепив его до конца времён. Теперь лисицы были обречены на вечное заточение в горах. Они согласились на него добровольно. — И ты считаешь условия выполненными? Да они же просто хотят провести нас! — Ким завёлся, чувство несправедливости и праведный гнев за старшего, за свой клан захлестнули его с головой. Слова полились неконтролируемым потоком: — Невеста или жених, есть разница в конце концов! Они действительно надеются, что ты примешь это? Это же то же самое, что жрать падаль! Что он делал там совсем один? А где проводы, где паланкин, где процессия? Где хоть капля проявленного к тебе уважения? Они что, просто отправили его на поиски тебя?! В противовес его голосу голос старейшины прозвучал всё так же тихо, сухо и отрешённо: — Это было больше похоже на то, что они отправили его на испытание природой. — И не дали мазь от лисьих когтей? Да это же всё равно, что отправлять его на смерть. — У него не было даже бинтов, Сону, — голос дрогнул, стал громче. Хисын вскинул голову, и его глаз сверкнул такой необъяснимой болью, что Ким чуть было не отшатнулся. — Я искал его сумку, думал, может, он потерял её во время погони, но нет, — он покачал головой. — Никаких намёков. У него с собой только катана и ничего больше. Сону тупо уставился в стол. Он понимал, что это значит, но ждал, когда старейшина произнесёт это сам. — Это уловка, — голос снова затих, утратив эмоции. — Он бы умер на нашей территории, и тогда они обвинили бы нас в его смерти, в препятствии мирному существованию, в нарушении договора. Это позволило бы им открыть охоту и вырезать нас без жалости и вины, во имя кровной мести. Они просчитали всё: нашу свободу в горах, нашу природную жестокость, нашу готовность защищать своих. Не учли только одного: я не жестокий, Сону. Больше нет. В погоне за девятым хвостом я понял, что это не имеет смысла. Когда я просил у них невесту, я имел в виду лишь то, что сказал. Для всех это должен был быть политический союз, да, и я рассчитывал, что её с детства будут готовить к этой свадьбе, но после она бы стала всего лишь частью клана Ли. Не жертвой, не подношением и не рычагом. И как бы там ни было, невеста или жених — я не мог оставить его умирать. — Разве тебе не за что мстить? — спросил Сону совсем тихо. Его голос погас, стоило коснуться запретной темы. — Твой глаз… — Это было давно, — Хисын грустно улыбнулся. — До того, как он появился на свет. Это ужасало. Глядя на него, Сону почувствовал, как сердце сжимается в когтях, и его губы предательски дрогнули, выдав боль, которую старший похоронил, а он так и не смог пережить. — Ты.. собираешься объявить о закреплении договора? — Время ещё не пришло. Сону кивнул. Как бы там ни было… Он верил, что в глубине души старейшина этого мира тоже не хотел.  

***

Рики проснулся от бивших по глазам солнечных лучей. Солнце было везде: оно проникало сквозь щели и потрёпанные шторы, играло бликами на коже, но впервые в жизни не радовало своим светом. Он пережил ночь, но понятия не имел, что готовит ему день. Он спал тут же, у алтаря, свернувшись калачиком, потому что боялся, если не умереть, то замёрзнуть насмерть. Сон не принёс спокойствия — его мучали бредовые кошмары, боль в плече и постоянный страх того, что кто-то воспользуется его слабостью, чтобы добить. Лисы, духи… Или свои же. Первым делом Рики проверил руку: рана запеклась, чёрный край посветлел, сосуды вокруг больше не напоминали трещины. Мазь работала. Кто бы ни оставил её, он явно не желал ему зла. На языке с ночи застыла горечь нефритовой воды. Рики чуть не захлебнулся от её противного вкуса, но теперь в горле не было сухости, и он не испытывал жажду. Хрустнув затёкшими суставами, юноша принял позу лотоса, положил руки на колени ладонями вверх и прикрыл глаза. Тело отозвалось слабым теплом изнутри. Ци циркулировала с перебоями, боролась с воздействием яда, но меридианы были целы. Медитация могла бы неплохо его подлатать, но он боялся погружаться в неё здесь — в месте, где не чувствовал себя в безопасности. Ощущение, что за ним наблюдают, отчётливо отпечаталось на коже, обжигая сильнее солнечных лучей. Рики дёрнулся, развернулся и схватился за рукоять катаны, когда заметил на пороге лисицу. Она сидела чинно, не двигаясь, и её единственный глаз внимательно следил за каждым его движением. Она не боялась ни его, ни его оружия. С чего бы? Его не испугался даже лисёнок. Но как давно она наблюдала? Рики передёрнуло, когда он подумал о том, что та могла видеть его спящим, и не было ничего, что могло бы помешать ей впиться ему в глотку. Вчера он совершил ошибку. Должно быть, теперь лисы со всей горы желали ему смерти. Несколько мгновений он смотрел на неё в ответ, пока не почувствовал, как жар приливает к щекам. Смущённый её присутствием, он тут же поспешно поправил разметавшееся во сне кимоно и прикрыл оголённую грудь рукой, пристыженно опустив глаза. И Рики был готов поклясться — в тот момент он услышал тихий смешок. Вспомнилась битва с лисёнком. Битва — слишком громкое слово. Нишимура тогда ударил наотмашь, почти не глядя, когда лисёнок, вероятно, увидев катану, выскочил из ниоткуда и полоснул ему по плечу. Безрассудная храбрость против рефлексов. Лиса перед ним… Должно быть, она пришла поквитаться и всё это время ждала момента, чтобы дать ему шанс отбиться или фору сбежать. — Я не хотел… — пробормотал он. — Он напал первым, я просто защищался! Я не хотел убивать, — Рики снова посмотрел на лисицу со всей искренностью в надежде, что та сможет его понять. Какая глупость. Разве лисы когда-то могли понять людей? «Он жив». Лиса не открывала рот, к удивлению Рики, голос прозвучал прямо у него в голове. Мягкий, обволакивающий мужской голос... Он звучал так, что юноша хотел ему верить. «Голоден?» — спросил лис. Этот вопрос заставил Рики растеряться. Лис был немногословен и, не дожидаясь ответа, поднялся и выскочил наружу — на залитую солнцем площадку. Нишимура предположил, что тот зовёт его за собой. Он поднялся, поморщившись от боли, что пронзила всё тело, и, едва переставляя отяжелевшие ноги, выбрался из храма следом. На мгновение свет ослепил, ударив по воспалённым от плохого сна глазам. Голова взорвалась болью, мир поплыл. Он прикрыл глаза ладонью, ощутимо пошатнулся, но чудом сохранил равновесие. В момент слабости ему почудилась горячая ладонь, что придержала за поясницу и не дала упасть, но когда он наконец решился открыть глаза, проморгался, привыкая к свету, и огляделся, лис всё так же был лисом. Он сидел напротив, обвив пушистым хвостом лапы. Перед ним лежала тушка зайца — на серой холке блестели свежие капли крови. У скалистой стены кто-то пристроил груду сухих ветвей. Прикинув расход, Рики понял, что её должно хватить на несколько дней. К тому моменту, как хворост закончится, он уже сможет собирать его сам или вообще покинет горы. По крайней мере, он хотел в это верить. Охотник принял зайца с молчаливой благодарностью, соорудил небольшой шалаш из веток и принялся разводить костёр. Он думал, что лис уйдёт, и одновременно с этим ловил себя на мысли, что не хочет оставаться один. Лиса — сомнительная компания, но в суровых условиях гор и слабости в теле Рики был рад даже такому исходу. Когда он украдкой бросил взгляд на лиса, то обнаружил, что тот единственным глазом наблюдает за ним со стороны. Под его пристальным взглядом руки окаменели, перестали слушаться. Рики кое-как выбил искру, пристроил тушку над огнём и, досчитав до трёх, чтобы подготовить себя, обернулся уже в открытую… Лис всё ещё был там, только теперь он раскинулся на траве и, кажется, задремал. Роскошный мех медью сиял в солнечных лучах. Глядя на его переливы, Рики поймал себя на том, что гадает, соответствует ли цвет шкуры цвету его волос. Чувствовал ли лис его энергию, раз мог позволить себе расслабиться, или его могущество было настолько велико, что он мог не беспокоиться об охотнике под боком, Рики не знал. Так или иначе, картина вызвала невольный трепет у него внутри. — Почему же ты меня спас? — произнёс Нишимура совсем тихо. Он не ждал ответа, просто размышлял над ним сам, но лис вдруг лениво приоткрыл глаз, сверкнувший тёмным золотом на свету, и в голове раздалось: «Смерть нужно заслужить. Тебе до подобной заслуги ещё далеко». Скользнув изучающим, проникающим под кожу взглядом по лицу охотника, он снова погрузился в дрёму, разнеженный солнечными лучами. А Рики смотрел на его рыжий мех и старался подавить в себе странное желание прикоснуться, пропустить его сквозь пальцы, зарыться носом в загривок и.. расплакаться? Что-то давило на грудь с неописуемой силой, и Рики вдруг понял: этого ему правда хотелось больше всего. Слёзы предательски обожгли глаза, застилая взор. Вместе с ними в голове прорвало стянутый хлипкой цепью сундук мыслей, они вырвались неудержимым потоком, вынуждая его задыхаться. Вспомнились обитые жёсткой лисьей шкуры зимней одеяния. В клане его ждали с трофеем или не ждали вообще. Ступив на территорию лисиц, Рики боялся, что не вернётся с неё живым, потому что в мире, где нужно бить или бежать, он был тем, кто выбирал бег, а вчера почему-то выбрал нанести удар. Лис сказал, что смерть нужно заслужить… Его учили убивать с рождения, но Рики был плохим учеником. Клан так и не смог убедить его в том, что лисы заслуживали смерти, смог убедить лишь в том, что он достоин жизни, как и все существа. Он приготовился умереть прошлой ночью и умер бы, если бы один из лис, которых его учили ненавидеть, не явился, чтобы спасти. Но смерть хотя бы была однозначной, а теперь перед ним снова стоял выбор — убить, чтобы вернуться домой, или остаться в горах, обрекая себя на вечное скитание и борьбу против лисиц. «Не надо», — раздалось в голове, прерывая поток острых, как лезвие, мыслей. В следующий миг пушистая голова ткнулась ему в колено, и от неожиданности крупные капли слёз всё же сорвались в лисий мех. Лёгкие, что до сих пор стремительно сокращались и горели, не давая сделать вдох, вдруг раскрылись, и Рики жадно втянул воздух, запрокинув голову в небо. Там, в вышине, плыли облака. Мир вокруг полнился птичьими трелями, журчанием ручья и шорохом листвы — не было звона стали, криков и стука подошв. Рука легла лису на загривок, стиснув густой мех на короткий миг. Рики почувствовал тепло лисьего тела, полного скрытой силы, и в груди что-то отозвалось на него короткой вспышкой. На огне зашипела тушка зайца. Мир, впервые показавшийся ему таким ярким и живым, не дал насладиться своей красотой. Нишимура поспешно убрал руку, отвернулся, чтобы снять дичь с огня, и потому не увидел взгляда, которым лис на него посмотрел. Может, только почувствовал… Охотник с сочным хрустом оторвал зайцу ногу и протянул её лису. К тому моменту его взгляд уже погас, но единственный глаз продолжал неотрывно следить за каждым его движением, словно оценивал. Лис не стал спорить, принял мясо и тут же вгрызся в него почти остервенело. Может, хотел напугать. А может, и правда был голоден. Наблюдая за ним, Рики поднёс тушку ко рту, оторвал зубами кусок грудины и задержал его на языке. Мясо оказалось жёстким и пресным, но воля к жизни и благодарность за еду заставили его пережевать и проглотить, не поморщившись. Кусок с трудом пролез в горло. Не дав ему застрять, Рики откусил следующий. Фляга с горькой нефритовой водой, что осталась на алтаре, сейчас оказалась бы как нельзя кстати. Они ели в тишине, нарушаемой перекличкой птиц в пролеске и ритмичным скрипом челюстей. Каждый сосредоточенно терзал свою часть и, должно быть, думал о чём-то своём. О чём обычно думают лисы? Рики понятия не имел даже о том, что на уме у его отца. Заяц довольно быстро превратился в груду костей, но его тушки хватило, чтобы утолить голод. О большем юноша просить не смел. Он отвлёкся, чтобы потушить костёр, а когда обернулся... Лис исчез. Рики был уверен, что он именно исчез, а не ушёл — слишком тихо и незаметно это произошло. На том месте, где он сидел, осталась лишь обглоданная дочиста бедренная кость. Нишимура осторожно поднялся, глядя на раскинувшиеся внизу тропы. Порыв ветра закружил засохшие листья, ударил в лицо, высушил остатки слёз и запутался в волосах. И пока он не стих, Рики поспешил сложить руки и прошептать: — Спасибо. На мгновение ему показалось, что в его потоке он услышал ответ. Той же ночью охотник засыпал, замерзая под сквозняком, что свистел в щелях. Он побоялся разводить огонь, опасаясь, что тот привлечёт лишнее внимание или его искры вместе с ветром атакуют деревянные стены храма. Всё, что ему оставалось — плотнее укутаться в кимоно. Не помогало... Сон сомкнулся над головой тяжёлым пологом. Рики снова мучился в бреду, под коркой невыносимо зудела рана, от холода ломило кости. В туманных перерывах между короткими промежутками сна он ловил себя на неблагодарной мысли о смерти, но не смел просить громче, потому что на самом деле не хотел, чтобы Небо его слышало. Он заставлял себя закрывать глаза, старался игнорировать ползучий скрежет боли и дышал, дышал, дышал, убеждая себя в том, что утром станет легче, и он всё ещё будет жив. Он проснулся в холодном поту, тяжело дыша, когда что-то обожгло его сзади. Сперва Рики подумал, что подскочила температура, что организм всё-таки не справился с ядом, и теперь из холода бросит в жар, и он будет гореть заживо…  А потом невольно застыл, уловив тихое сопение рядом. Со спины, согревая своим теплом, к нему прижималось мохнатое тельце. Лисья голова лбом утыкалась между лопаток, дыхание лиса щекотно скользило вниз по спине. В груди волной разлилось что-то тёплое, до сих пор незнакомое. Рики прислушивался к его дыханию с несвойственным ему трепетом, боялся сделать вдох, боялся спугнуть случайным движением. Постепенно юноша стал дышать с ним в такт — коротко и неглубоко. Всегда напряжённое в боевой готовности тело почти неестественно расслабилось, перестала зудеть рана, и голову накрыло покрывалом спокойного сна — без кошмаров и боли. Он засыпал, чувствуя присутствие лиса каждой клеткой своего тела. Утром его уже не было рядом. Но мягкость меха и короткое дыхание въелись в кожу настолько, что Рики до сих пор казалось, что тот обнимает его со спины...

***

Встречи участились, став приятной рутиной. Лис навещал его каждый день. Он никогда не справлялся о самочувствии Рики, и со временем юноша стал подозревать, что тот чувствует поток его Ци и способен оценить состояние без глупых вопросов. Так было лучше. Врать ему Рики совсем не хотел. Иногда они говорили — часто на отвлечённые темы, но никогда друг о друге. Иногда он молча дремал рядом, позволяя касаться своего меха. Иногда просто неотрывно наблюдал единственным глазом, смущая своим присутствием, и тогда у Рики, к собственному стыду, всё валилось из рук. Иногда лишь оставлял еду — плошку с ягодами, свежие туши или даже овощи, но сам не показывался на глаза. Так или иначе, крохотная территория горного храма, будь то внутри или снаружи, полнилась его присутствием. За то время, что они проводили вместе, Рики успел узнать то единственное, что его интересовало — его имя. И лис, в свою очередь, тоже звал его по имени — оно звучало в голове иногда строго, иногда с упрёком, но чаще с нежностью, от которой замирало сердце. Смерти Рики не заслужил, но чем он тогда заслужил присутствие лиса рядом с собой? Он был лишь тем, кого растили как убийцу, и лис прекрасно об этом знал — он чувствовал это в его пронизывающем насквозь взгляде, который временами застывал на лице, будто тот всё ещё гадал, можно ли ему доверять. Сначала Рики думал о договоре — все в клане Нишимура о нём знали, — но позже пришёл к выводу, что тот запрещал лисам спускаться с горы, но не запрещал защищать свои земли и убивать ступивших на них чужаков. Охотников в том числе. Рики представлял прямую угрозу для их земель, но ему всё ещё позволяли пить здешнюю воду, дышать здешним воздухом и питаться здешними дарами. В этом не было смысла. Бывало, в полной тишине они смотрели друг на друга, гадая об истинных мотивах, пытались заглянуть глубже, чем могли, искали подвох... А потом лис отводил взгляд и смотрел на раскинувшиеся под ними земли и на горные хребты, что растворялись в далёкой дымке. В этом было что-то, что говорило громче взглядом и слов, но юноша никак не мог разгадать что. Страннее всего было то, что лис спал рядом каждую ночь. Рики стабильно просыпался, когда он приходил и ложился под боком, неизменно утыкаясь лбом в спину — туда, где билось сердце. Своим присутствием он обрекал Рики гадать, чем он это заслужил, чем расположил это бессмертное создание. Иногда, слушая его дыхание, Нишимура мучился от морального выбора. И всё больше ловил себя на мысли, что раз так, то лучше он никогда не вернётся домой. Под действием мази рана затягивалась быстрее, чем ему бы хотелось, нефритовая вода снижала общее недомогание. Теперь приходы лиса, его отсутствие по утрам после совместных ночей и его голос у себя в голове нельзя было списать на болезненный бред. Он был настоящим. По крайней мере, Рики хотел в это верить, он же чувствовал тепло его тела, его дыхание, трогал его мех!.. Но когда тот подолгу не появлялся, Нишимура начинал думать, что он всего лишь сходит с ума. Он мог часами сидеть на камне у обрыва, вглядываясь в проблески между деревьев внизу в поисках рыжей шерсти, но в эту часть горы, казалось, никто не забредал. Даже птицы пели только в присутствии лиса, словно он приносил их с собой. Катана уже давно одиноко лежала в храме, он зарёкся прикасаться к ней, и, если лис не приносил добычу, то предпочитал руками ловить рыбу или питаться ягодами. — Он не придёт, — сказал Рики одними губами в который раз за день. Он повторял это для того, чтобы попытаться убедить себя в реальности происходящего, сделать слова осязаемыми и тем самым позволить себе сдвинуться с мёртвой точки. Чего он ждёт? Не думал же он, что это будет длиться вечно. Отсутствие лиса красноречиво напоминало, что он здоров и ему пора покинуть территорию лисиц. Наверное, стоит вернуться домой, может, его всё же примут обратно и дадут второй шанс. Второй шанс... На что? На то, чего он никогда не сможет сделать? «Горит», — мелькнуло в голове без упрёка. Рики подскочил на месте, но не успел удивиться, потому что и сам уловил запах гари. Рыба на огне и правда начала подгорать, и он поспешил её снять, разочарованно разглядывая почерневшие чешуйки. Вот по чему он действительно скучал, так это по еде. Готовили в клане отменно. «Выбросим. Я принёс тебе булочки с мясом». Тогда Рики наконец обернулся и посмотрел на лиса. Тот приблизился, опустил ему на колени завязанный в узелок платок. Булочки были ещё тёплыми. Нишимура хмуро уставился на подношение, до боли сжав руку в кулак. Тем временем лис пристроился рядом, окинул взглядом тот же вид, которым Нишимура тешился до его прихода. Не было никаких сомнений в том, что они смотрели на него по-разному. Казалось, лис безошибочно считывал его тоску, улавливал её колебания шестым чувством, но в этот раз одного его присутствия оказалось мало для того, чтобы прогнать её. — Я думал, ты больше не придёшь, — сорвалось с языка прежде, чем Рики успел обдумать эти слова, и вышло так, что они прозвучали как обвинение. Он сжал губы и потупил взгляд в землю, но не стал извиняться. В ответ Хисын промолчал. Последние дни дались ему тяжело. В клане назревали недовольства, лисы требовали расторжения договора, не зная, что охотники заявили о новых правилах игры, а старейшина покорно принял их и обрёк лис на вечное заточение в горах из-за своей прихоти. Куда хуже было то, что и Рики понятия не имел о том, кто он и зачем он здесь. Он мог догадываться, что дома его никто не ждёт, по крайней мере живым, но об истинных причинах ничего не знал. Чем больше Хисын об этом думал, тем больше путался в своих чувствах, мыслях и возможных последствиях своих решений. Он не хотел ничего решать — он хотел проводить дни в заброшенном храме, наблюдая за этим человеком, которого глубоко внутри уже называл своим. Это было неправильно, эгоистично… Но впервые в жизни Хисын просто хотел побыть эгоистом. — Я хочу увидеть твоё лицо, — произнёс Рики. Эти слова были тщательно взвешены, и, произнося их, он ставил на кон всё, что было между ними. От этих слов подскочила шерсть на загривке. Лис напрягся, но снова не сказал ничего в ответ. Он так и не отвлёкся от созерцания исчезающих вдали горных вершин, не удостоил Рики взглядом. Тогда Нишимура поспешил оправдать своё любопытство, чтобы заполнить гнетущую тишину: — Когда ты исчез, мне показалось, что я сошёл с ума. Я просто хотел бы убедиться, что это не моя выдумка или действие лисьего яда. Я знаю, что многого прошу, но не могу сказать, что мне жаль. Я- «Выше в горах есть источник», — прервал его лис. Его голос прозвучал устало и измученно, словно Небо свалилось на его плечи и теперь он вынужден был держать его в одиночку, и Рики вдруг стало стыдно за свои желания. Лис встал и, не оборачиваясь, бросил: «Жди меня там».

***

Горный источник дышал холодным паром. Рики прислушался: где-то выше бил ключ, а значит, вода здесь должна быть ледяной. Он поёжился от скользнувшего по голым лодыжкам холодного воздуха, однако дни в грязи и крови дали о себе знать — его тянуло к воде. Нишимура бросил осторожный взгляд через плечо. Какое-то время лис вёл его, потом — шёл за ним, а затем внезапно исчез на середине пути. За спиной по-прежнему возвышались осколки горных пород и темнел лес, без намёка на чужое присутствие. От мысли, что лис увидит его обнажённым, к щекам прилил жар. Часто заморгав, Рики устыдился сам себя и, прикрыв глаза, заставил себя по памяти воспроизвести несколько строк трактата, философией которого руководствовался его клан. Навязчивая мысль растворилась в монотонном бормотании. С чистым сердцем и мыслями Нишимура спустил кимоно с плеч. Ткань обрисовала силуэт, заструилась вдоль линий тела и упала к ногам. Он выдохнул, готовясь к погружению, и сразу же резко вошёл в воду, окружил себя ею со всех сторон. Чистый, всепоглощающий холод тут же прошиб насквозь. На мгновение у Рики перехватило дыхание, и он испугался, что так и не сможет сделать вдох. Постепенно судорога прошла, тело привыкло, и холод показался теплом из другого измерения. Набрав в грудь побольше воздуха, охотник ушёл под воду с головой. Когда он вынырнул, часть тела над поверхностью воды пробил озноб. Там, где он вошёл, вода доставала ему до ключиц, но в этом месте едва доходила до пояса. Его передёрнуло. И вместе с тем он ощутил позади чужое присутствие. Его присутствие, чьё тепло ощущалось, как касающийся кожи солнечный свет. По ощущениям лис сидел рядом с его одеждой. Или, то был уже не лис вовсе. Рики застыл, чуть повернув голову к плечу. Словно откликнувшись на этот молчаливый зов, за спиной раздался тихий всплеск. Вода всколыхнулась, взволновалась, и по её движению Рики понял, что к нему приближается человек. Он видел его силуэт краем глаза, но в тот момент, когда он собирался обернуться, чтобы посмотреть ему в лицо, собственное имя непривычно обожгло слух: — Рики, — голос больше не звучал у него в голове, негромко доносился из-за плеча, но оставался таким же, каким Нишимура привык его слышать. — Я докажу тебе, что я не плод твоего воображения. Но я прошу тебя, не оборачивайся. Хисын, если лис не соврал об имени, замер у него за спиной в ожидании ответа. Их разделяла всего пара шагов, и Рики мог стереть это расстояние одним словом. — Не буду, — пообещал он. Повёрнутая к плечу голова обратилась вперёд, и он опустил взгляд, посмотрев перед собой, где в чистой воде бликовало и расплывалось его отражение. Горячие руки тут же сцепились поперёк его живота, и тот все телом прильнул к нему со спины. Такой же обнажённый, как и он сам. У охотников было традицией совместно посещать бани, с детства Рики приходилось наблюдать разные вещи. В этом не было ничего необычного… Чем больше он пытался себя в этом убедить, тем меньше в это верил. Хисын провёл носом от плеча к затылку, жадно вдыхая запах его кожи. Рики знал его сдержанным и статным, представлял такого же человека, но в своём человеческом облике лис словно и не думал сдерживаться. Он чуть отстранился. Одна рука осталась поперёк живота, чтобы юноша не чувствовал себя одиноко без его тепла, кончиками пальцев другой Хисын провёл по контуру на его спине. Несмотря на аккуратность и невесомость прикосновение, Рики едва ощутимо вздрогнул: он помнил момент, когда рисунок наносили, и невыносимую боль, что сопровождала каждое касание лисьего когтя, что использовали вместо иглы, и преследовала его несколько дней после. Боль, которая до сих пор иногда давала о себе знать… Лис поглощал её своим присутствием. — Ты знаешь, что за узор на твоей спине? — голос Хисына упал до хриплого шёпота. — Нет, — Рики мотнул головой, потупив взгляд. Если быть честным, он даже ни разу его не видел, лишь знал, что он есть. — Мне обещали рассказать после того, как вернусь с добычей. Хисын нахмурился. Признание намерений впервые прозвучало так открыто, вместе с тем обнажив другую сторону медали. Хитро. Убей Рики лиса на их земле, и он бы не смог стать гарантом договора. Так или иначе, но один из кланов объявил бы другому войну. А значит целью людей никогда не был мир, как не был он и целью для лисиц... Получается, этого мира желал только Хисын. Никто не собирался приводить ему ни невесту, ни жениха. С самого начала Рики был просто пушечным мясом, как договор не был шагом к общему будущему, а паузой, необходимой, чтобы выдержать ненависть и обратить её в месть. Лис втянул воздух сквозь сжатые зубы и заставил себя побороть гнев. Это сейчас ничем не поможет, у него были дела намного важнее примитивной злости. — Это твоё предназначение. С их стороны было жестоко не рассказать тебе. — Это… — Рики запнулся, не зная, стоит ли спрашивать. — Это что-то плохое? — Зависит от того, как смотришь на это ты сам. Я.. кажусь тебе чем-то плохим? — руки Хисына замерли, считая мгновения до ответа, словно он мог стать приговором. — Нет, — Нишимура не заставил его ждать, отозвался тут же, — но разве это имеет к тебе отношение? Вместо слов Хисын снова прильнул к нему всем телом, вжавшись грудью в рисунок на спине, оставил поцелуй за ухом и проложил дорожку короткими поцелуями от мочки до плеча. Рики почувствовал, как его клычки вонзились в кожу у основания шеи, но не успели её повредить — лис тут же отстранился и зализал место укуса шершавым языком. Горечь чужой кожи таяла во рту. Лисья натура прослеживалась в каждом прикосновении, но, когда его голова по-собачьи устроилась на его плече, Рики с трепетом замер и затаил дыхание. Он чувствовал себя избранным каждый раз, когда тот проявлял свою привязанность, будто время накрывало их своей завесой, на мгновение замедляя ход и скрывая от целого мира. Небо свидетель — рядом с Хисыном его сердце сбивалось с ритма. Тихий выдох поглотила остывшая кожа, по спине пробежали мурашки. Рики смотрел перед собой, не смея злоупотреблять зеркальной поверхностью воды. Так он мог видеть только его макушку — медно-рыжую, такую же, как лисья шерсть. От мысли, что тот боится показать себя, сжалось сердце. Почему? Дело в разнице происхождений и условностях или есть что-то другое, более весомое, близкое к этому моменту и осязаемое по сравнению с другим? Горячие ладони на животе пришли в движение, двинулись вверх, задев затвердевшие от холода соски. Ледяная вода сделала тело в два раза чувствительнее, и Рики выдал первый рваный вдох, когда лис обвёл один из них пальцем, а другой чуть сжал. Тонкие пальцы скользнули вниз по натренированному телу, медленно исследуя каждую его часть от контура рёбер до выступающих тазовых косточек. По ощущениям Рики казалось, что каждая линия оставляет на его теле искрящийся след. Шершавый язык прижался к пульсирующей на шее вене. Хисын выцеловывал его кожу по-животному, касался губами везде, где мог достать, не останавливаясь ни на миг. Его горячее тело создавало сумасшедший контраст по сравнению с горной ледяной водой. Это ощущение заставляло кровь закипать, распаляло изнутри. К тому моменту, как рука Хисына нырнула в воду, чтобы коснуться внутренней стороны бедра, Рики уже знал, что всецело находится в его власти. Дыхание спуталось, стук их сердец слился в единое хаотичное эхо. Когда рука Хисына сжала его разгорячённый член, Рики лишь подумал о том, как правильно ощущается его пульсация в чужой ладони. Лис нетерпеливым стоном обжёг ему ухо. Закусив губу, Рики было подумал, что тот касается и себя тоже, но обе его руки были заняты его телом — одна ласкала ниже, другая беспорядочно скользила по телу. Так на Хисына влиял вид из-за плеча, и только он. По его напряжённой груди Рики понял, что делает гораздо меньше, чем ему бы хотелось. Они оба смотрели вниз, где алеющая головка призывно сочилась прозрачными каплями, которые тот раз за разом смазывал ладонью, распределяя по стволу. Его рука, что сперва двигалась медленно, теперь подстроилась под нужды чужого тела. Хисын дышал ему в ухо, покрывал плечи мелкими укусами, окутывал своим присутствием каждую клетку его тела, не давая сомневаться в своей осязаемости. Он был самым что ни на есть настоящим, как и каждое его прикосновение, но это казалось сном даже больше, чем лис, который спас его от смерти и чей голос он слышал у себя в голове. Рики вдруг застонал громче, чем позволял себе до этого, пальцами впился в чужое бедро. Член дёрнулся, живот задрожал от нарастающей пульсации. Хисын замер, невовремя лишив его стимуляции, увлечённый наблюдением за естественным сокращением мышц. Но большего Рики было не надо — достаточно оказалось того, что лис смотрит. Он бессознательно толкнулся ему в руку последний раз, и тягучие нити окрасили чужую ладонь. Белые сгустки ушли под воду, несколько капель осело на тонкой плёнке. Завороженный, Хисын непроизвольно сжал самое чувствительное место, заставив Рики дёрнуться и выдавить сдавленный стон. Лис любил его голос, но никогда бы не подумал, что ему доведётся услышать его вот так. Он невесомо провёл ладонью по всей длине, разгоняя тепло по дрожащему в его руках телу, а сам вжался носом Рики в висок, вдыхая горький запах его волос. Охотник почти повалился на него, откинув голову на плечо. Губы Хисына тут же скользнули по его виску, и в противовес этому невесомому движению он удержал того за талию сильной рукой. Своими изящными миниатюрными телами лисы никогда не производили впечатление сильных существ, и сотни лет назад это становилось для охотников фатальной ошибкой. Ища добычу послабее, они натыкались на свою смерть, потому что даже лисица с одним хвостом, при должной сноровке, могла одолеть охотника одной лишь грубой силой. На грани размытого сознания юноша вдруг задумался о том, сколько хвостов у его лиса, и каково было бы, если бы сейчас тот окутал его ими. Рики не знал, сколько провёл в таком состоянии: границы времени смазались, каменные плиты под ногами поплыли, и единственным, что удерживало его на земле, было горячее лисье тело, которое не давало потерять связь с реальностью окончательно. Исчез даже всепоглощающий холод горной воды, — вместо него по спине перекатывались волны жара. Но момент прошёл. Тело снова обрело форму, земля под ногами затвердела, и лис, убедившись, что тот может стоять, отступил. Там, где только что были его руки, теперь кожу вновь кусал поднимающийся от воды холод. Рики дёрнул плечами от пробежавших по спине мурашек и выпрямил спину, хрустнув суставами, — подсознательно тянулся к чужому теплу, не мог свыкнуться с его отсутствием. — Спасибо, что сдержал слово, — прошелестел Хисын так тихо, что его голос почти слился с плеском воды. — Уходишь? — Рики подавил желание обернуться, но не смог скрыть разочарования в голосе, а лис вдобавок к нему уловил в его глубине боль, от которой сжалось его собственное сердце. Лисам редко доводилось чувствовать. Они могли заводить семьи и проявлять привязанность, но это было скорее инстинктом. А эта связь между ним и охотником — она была другой… Если бы её можно было описать вкусом, Хисын бы подумал о надкушенном сладком персике, в то время как клановые инстинкты по вкусу напоминали корнеплоды. Когда они успели её установить? Зародилась ли она за эту череду бесконечных дней или нитью протянулась между ними сквозь время ещё задолго до рождения охотника и проявила себя только сейчас? А может, всё куда проще и дело лишь в контуре на спине, что был нанесён лисьим когтем, и нет никакой магии и никакой судьбы?.. — Я бы отдал тебе всё время мира, — прошептал Хисын. Его голос сорвался, и Рики почти физически ощутил то, что, вероятно, происходило у того внутри, потому что странное чувство внезапно сжало его грудь, заставив подавиться на вдохе. — Но у меня его нет, — продолжил лис сипло, — а некоторые вещи не могут ждать. Должно быть, в клане всё непросто. Иначе и не могло быть: мир, балансирующий на грани из-за условий договора, раненный лисёнок и охотник, спрятанный на территории лисиц. Если Хисын по какой-то причине скрывал его ото всех, включая старейшину, то у этого обязательно будут последствия. И если это действительно так, не просто каждая их встреча могла стать последней — каждая минута жизни Рики тоже могла стать таковой. — Я оставлю мыло на твоей одежде. Не спеши выходить из воды после моего ухода, этот источник восстанавливает силы. Здесь ты в безопасности. Рики не волновало, в безопасности он или нет. В конце концов, он мог за себя постоять. Но уход лиса ощущался так, будто сам Мир стремился забрать у него нечто важное, отрывал от плоти кровоточащий кусок. Он забрал с собой тепло и магию этого места — остались только горный ключ, бассейн, ледяная вода и мерцающие следы на коже, сравнимые с мерцанием далёких звёзд...

***

Кожа впитала душистый аромат мыла. Кутаясь в одеяло, которым лис укрыл его на третью ночь, Рики поднёс запястье к носу, чтобы ещё раз вдохнуть этот запах. Потом прижал руку к шее — туда, где кожа ещё хранила отголоски чужих прикосновений, — и принялся выводить кончиками пальцев тот же узор, что Хисын рисовал языком. Он засыпал с мыслями о нём, лёгким телом и горечью на душе. Его больше не беспокоили мысли о доме, долге и лисах. Он думал только о будущем, о котором ему твердили с рождения, но которого, казалось, у него больше нет. Нишимура не мог оставаться в горах, как не мог вернуться в клан… Оставалось лишь отправиться в странствие, жить в движении, но что-то здесь не пускало его. Он не был пленником, не был желанным гостем, но что-то в этих землях всё равно не давало ему сдвинуться с места. Рики даже знал, что… Но признавать это вслух было эгоистично, потому что тогда он захочет большего. Захочет забрать его с собой. Утром он по привычке проснулся от бьющего в глаза света. Здесь не существовало часов и минут, были только рассвет, закат и время между ними. Тело, что ещё вчера подавало признаки слабости после яда, сегодня полнилось силами. Ни температуры, ни хриплого дыхания, ни кашля — ничего из того, что ожидал Рики после купания в ледяной воде, не было. Только контур на спине потеплел и приятно покалывал. Поверх одеяла, обнимая, покоилась рука — та же рука, что ласкала его вчера в источнике, — и со спины к нему прижималось то же горячее тело. Теперь Нишимура чувствовал, как под одеялом спутались их ноги. Они спали как одно целое. От этой мысли сердце забилось птицей в ладонях. Рики боялся, что это будет один-единственный раз. Что лис единожды позволит себе вольность, удовлетворит его любопытство и исчезнет, отдав предпочтение более насущным делам. Но, кажется, присутствие Хисына в его постели впервые в облике человека было наградой за выдержку. Он осторожно повернулся на другой бок, боясь потревожить чужой сон, и, чувствуя себя нарушителем запретов, наконец посмотрел лису в лицо. Оно выглядело так, как Рики себе его представлял — аккуратное, с чёткими и тонкими чертами, наделённое магической красотой диких земель. Юноша всегда знал, что оно не идеально, и его никогда это не смущало, но этот отсутствующий глаз, который в лисьем облике давно затянулся и порос шерстью… В человеческом его пересекал длинный шрам. Нишимура узнал лезвие, которым его нанесли. Оно имело зубчатый край, оставляло характерный след и передавалось в их роду от главы к главе. Шрам нисколько его не портил, но сердце вдруг сжалось от боли, надломились брови и дрогнули губы. Рики не мог это контролировать, это чувство захлестнуло его, завладело, и на мгновение он забыл, как дышать, поражённый увиденным. Он не знал, может ли прикоснуться, но рука уже сама тянулась к чужому лицу. Ладонь осторожно легла Хисыну на щёку, большим пальцем Рики невесомо провёл по шраму, ненавидя себя за то, что не умеет исцелять раны. Стоило пальцу замереть на подрагивающих веках, и Хисын приоткрыл глаза. Не спал. Длинные пушистые ресницы щекотнули кожу; он робко взглянул на охотника из-под их завесы, но не стал прятаться — вместо этого отвёл его палец в сторону, открывая вид на затянутый мутной белой пеленой глаз. — Как тебе удалось его сохранить? — хрипло прошептал Рики, с ужасом разглядывая застаревшую рану. — Лучше бы не сохраняли, — губы лиса дрогнули в намёке на улыбку, но его голос был полон плохо скрытой грусти, часть которой даже не была его собственной. Он потянулся к лицу напротив и смахнул наливающуюся в уголке глаза слезу, не дав ей скатиться по переносице: — Не надо. Это не твоя вина. Рики зажмурился. Да, не его. Это вина их всех, целого рода, избравшего своим призванием ненависть. Их грех, который они вынуждены нести сквозь века и передавать из поколения в поколение. Сколько таких было? Сколько трупов они за собой оставили, сколько шрамов нанесли? Сколько раз они праздновали, поднимая над головой свежую тушу лисы? — Больно? — он спросил одними губами, потому что горло сдавило слезами. Рики перевёл взгляд на другую половину лица, и это стало очередным ударом под дых, потому что здоровый карий глаз впитывал солнечный свет и светился изнутри. Тяжёлая слеза непрошено скатилась по носу, и лицо Хисына исказилось так, будто чужие слёзы причиняли ему физическую боль. Он пристроил свою ладонь поверх руки Рики, прижал ту к своей щеке и поспешил заверить: — Уже нет. Давно не болит. Но я уродлив. Этого уже не отнять. Рики с трудом в это верил. С трудом верил, что это могущественное существо, способное сдержать его одним взглядом, статное и величественное, не боявшееся идти против правил, робело перед ним — простым ничтожным человеком — из-за своих шрамов, когда сам Нишимура долгое время представал перед ним грязным и потрёпанным. — Нет, — прошептал Рики. — Я так не считаю. Его ладонь нырнула в медные, горящие огнём в солнечных лучах волосы, пропустила мягкие пряди сквозь пальцы, и лис снова прикрыл глаза, нежась от его прикосновений. Нишимура не мог отвести от него взгляд, жадно впитывал его облик на случай, если это будет первый и последний раз, когда он видит его так близко. Приоткрыв рот, Хисын выдохнул: — Приятно… Приятно быть здесь с тобой. Здесь, а не где-то ещё. Не там, где волновались лисы. Не там, где обязанности дышали в затылок. Не там, где Сону грыз его не хуже мук совести. Рики замер, как на мгновение замерло сердце. Он сомневался, что лисы когда-либо с начала времён позволяли людям прикасаться к себе вот так. Он никогда не слышал даже легенд с подобным содержанием: лиса всегда выступала обманщицей, околдовывала и в конце концов вырывала человеческое сердце. Может, так лишь хотели скрыть правду. А может, это и было правдой. Но даже если так, вариант, где Хисын вырывает его сердце, не казался Рики таким уж плохим… Он аккуратно выпутал руку и рывком сел на постели, впившись пальцами в волосы. Лис был настоящим — это подтверждалось не только его присутствием, но и чистым, тесным в плечах кимоно, которое тот оставил ему вчера. Вот только легче от этой мысли не стало. Рики чувствовал себя так, будто резко повзрослел за одну ночь. И сердце вместо того, чтобы успокоиться, теперь разрывалось. Он едва мог сделать вдох. Лис поднялся следом, его руки нежно скользнули по напряжённым плечам, сомкнулись под грудью; Хисын ткнулся лбом ему в висок и принялся раскачивать из стороны в сторону, как если бы убаюкивал младенца в колыбели. Рики чувствовал частый стук его сердца, как стук своего собственного, они слились в унисон и на миг словно стали одним целым. На мгновение ему показалось, что тот хочет забрать всё себе: всю боль — физическую и душевную, — все моральные дилеммы и показать путь, где не нужно выбирать никому из них. Этого Хисын не умел... Но он мог сделать другое. Вскоре Рики почувствовал, как душащий его, давящий изнутри ком тает. Пульс замедлился, ритм сердец расслоился. Лис отпустил его только тогда, когда убедился, что тот снова дышит ровно и глубоко. Он разомкнул руки, мягко коснулся пальцем его подбородка и заставил Рики посмотреть на себя. Подсвеченный солнцем здоровый глаз лихорадочно скользил по лицу, жадно изучал его черты, пока не замер на губах. Он подался вперёд, опалил дыханием кожу и по-животному провёл по ним языком. Рики думал отстраниться, отвернуть лицо, но то в нём твердила вина за целый род, за своё происхождение. Скрытый под ней человек хотел только одного — позволить себе забыться рядом с тем, на чьё присутствие откликалось сердце. Прикрыв глаза, он дал Хисыну молчаливое согласие. Он не успел заметить, как дрогнули его зрачки, но почувствовал, как тот тут же жадно прильнул к его губам с тихим выдохом. Так, будто изголодался. Так, будто ждал этого всю свою жизнь. Рики робко смял его губы в ответ. Тягучесть переросла в настойчивость, и он послушно приоткрыл рот, позволив горячему шершавому языку проникнуть внутрь, столкнуться в мягкой, головокружительной битве с его собственным. Должно быть, именно так люди и поддавались очарованию лисиц, но, тая на чужих губах, Рики всё меньше верил в эти истории. Хисын отстранился, но не спешил отдаляться. Сперва он самозабвенно провёл носом по щеке Рики, затем заключил его лицо в ладони, соприкоснулся лбами и замер, подстроив дыхание под непривычный для него такт — размеренный и глубокий. Внутри разливалось тепло, словно кто-то сорвал печать, наконец высвободив животворящий источник. Условие было всего лишь формальностью, контур на спине — всего лишь проводником. Клан Нишимура думал, что сумел перехитрить судьбу, но посягнул на тропы, проложенные богами, и в итоге судьба вновь перехитрила их. Обещанный Небом, рождённый Землёй... Они были предназначены друг другу задолго до того, как в силу вступил договор. Задолго до того, как разгорелась вражда. Задолго до того, как каждый из них сделал свой первый вдох. Теперь Хисын это понимал. Один раз. Пусть этот проклятый мир один раз возьмёт перерыв, замрёт, перестанет дышать, дав ему побыть эгоистом. Даже если цена окажется слишком высока, он был готов расплатиться за это сотней жизней. Включая свою…