Атака титанов: Байкал-88

Глава 4 Полковник молча кивнул и вышел. Разговор был окончен, а работа — нет. Все данные требовалось немедленно отправить в Москву. Он просидел за документами до глубокой ночи, проверяя каждую строчку, каждый отчёт. Утро встретило его усталостью и глухим раздражением. Не выспался. Настроение было скверным.Собрался быстро, по-военному, без лишних движений. Уже собирался выключить терминал, когда заметил входящее сообщение. Защищённый канал. Москва. Полковник нахмурился. Странно. Обычно за такими сообщениями следовал жёсткий приказ немедленно выйти на связь. Но сейчас — тишина.Он открыл файл.Прочитав текст, полковник медленно выдохнул. Согласно анализу ДНК, люди и так называемые «уроды» являлись биологически идентичными. Различий не обнаружено. Теоретически это означало лишь одно — люди способны превращаться в уродов. Отдельным пунктом Москва отметила газ, добытый учёными. Интерес был подчёркнуто высокий.Также требовалось в кратчайшие сроки разработать план возможного контакта с местным правительством.Картина складывалась сама собой.Москву всерьёз заинтересовал газ. Настолько, что она начала искать выход на руководство этого государства. А значит, простыми наблюдениями делом не ограничится. Чтобы выйти на контакт, необходимо добраться как минимум до второй стены.Полковник откинулся на спинку кресла.Реакцию местных предугадать было невозможно.Но одно он понимал точно — дальше будет только хуже.Рокоссовский нажал кнопку внутренней связи на столе - Всем старшим офицерам и главе медслужбы в также профессору Павлову быть в штабе на совещание через тридцать минут. - сказал Рокоссовский и подумал пока соберутся вместе есть время подумать а у него есть о чем думать. Через тридцать минут. Рокоссовский спустился в штаб.Все уже были на местах — сидели за длинным столом, говорили вполголоса, будто боялись, что их могут услышать даже стены. Когда в проёме двери появился полковник, разговоры оборвались. Все встали одновременно. Он лишь коротко махнул рукой, не останавливаясь.Офицеры сели, но напряжение не исчезло — наоборот, стало гуще. Полковник прошёл к своему месту во главе стола, сел, на секунду задержал взгляд на картах, разложенных перед ним, и только потом заговорил. — Товарищи, сегодня утром пришло сообщение от Москвы. Без вступлений. Москва подтвердила анализ, — его голос был ровным, почти сухим. — Люди и уроды — один биологический вид. Разница не в происхождении. Разница в состоянии.За столом кто-то шумно выдохнул. — Значит… — осторожно начал один из офицеров, подбирая слова. — Значит, любой из них потенциально может стать уродом, — резко перебил полковник. — Или уже был им. Повисла тишина. Учёный напротив него сглотнул, пальцы сжались на папке с документами. — Газ, — продолжил полковник, будто вбивал гвозди, — признан приоритетным объектом интереса. Москва требует образцы, формулы, расчёты — всё. И требует выхода на местное правительство. — Они нас не ждут, — мрачно заметил офицер разведки, не поднимая глаз от карты. — Именно, — кивнул полковник. — Поэтому времени у нас нет.Он медленно обвёл взглядом присутствующих.— Нам нужно разработать план передвижения по территории, которая кишит уродами. Мы не знаем, сколько из них уже проникло за внутренние стены. Кроме того, медслужбе поручено подготовить психологов. Им будет дан приказ разработать хотя бы примерный сценарий первого контакта с местными. — Товарищ полковник, — подал голос другой офицер, — вы же понимаете, что поведение местного населения предугадать невозможно. Мы даже не знаем их языка. Он косо посмотрел на профессора. Тот сразу понял — камень полетел именно в его сторону. — Михаил Александрович, — профессор заговорил сдержанно, но в голосе чувствовалось раздражение, — невозможно без носителей языка понять, что он вообще из себя представляет. Да, у нас есть три носителя, но они в таком состоянии, что если выживут, то не скоро мы сможем с ними говорить. И вообще… откуда такая спешка? Полковник поднял на него взгляд. — Всё из-за вас. — В каком смысле? — профессор даже приподнялся со стула. — В прямом. Вчера вы передали мне формулу местного газа. Я отправил её в Москву. А сегодня утром уже получил ответ. Конечно, напрямую никто не говорит «выдвигайтесь немедленно», — он поморщился и потёр висок, — но намёк был предельно ясен. С чего бы вдруг голова разболелась… — мелькнула мысль, но он тут же отогнал её. — А в Москве вообще понимают, какие здесь расстояния? — вмешался майор бронетанковых войск. — С высоты всё кажется близко, а по факту — несколько дней хода. Минимум. — Поэтому разведка уже разрабатывает маршрут, — жёстко отрезал полковник. Один из офицеров молча кивнул. — Инженерам предстоит решить, что мы берём с собой. Сразу говорю — никаких вертолётов. Нам не хватало, чтобы у местных случился коллективный инфаркт. Медикам тоже не нужно тащить с собой МРТ, — он снова посмотрел на присутствующих. Несколько человек нервно улыбнулись.Полковник не улыбнулся в ответ. — Ничего смешного. Я бы посмотрел на вас, если бы на Красной площади вдруг приземлилась летающая тарелка. Тишина снова накрыла штаб. Теперь — окончательно. Все разошлись выполнять приказ полковника. Он встал, подошёл к окну. За стеклом серело утро, стены поднимались над городом, как застывшие кости гиганта. Там, за ними, был мир, который не подчинялся ни приказам, ни логике. Мир, где люди превращались в уродов.Через несколько часов стало известно, что один из выживших пришёл в сознание. Это была девушка.Полковнику не пришлось идти далеко. Медики заняли один из уцелевших домов, превратив его во временный госпиталь. Он был почти пуст. Помимо выживших, здесь находились лишь несколько неудачников, которые по собственной невнимательности подвернули ногу или ударились головой о какой-нибудь твёрдый предмет. Рокоссовский вошёл в здание, прошёл по длинному, полутёмному коридору и остановился у палаты, где, по всей видимости, собрались все медики. На него никто не обратил внимания. Полковник негромко кашлянул. — Наконец-то вы пришли, товарищ полковник, — произнёс врач-реаниматолог. — Как я вижу, я здесь не первый, — кисло усмехнулся Рокоссовский. — И что вы все тут делаете? Реаниматолог понял его с полуслова и коротко распорядился, чтобы все лишние покинули палату. Картина, открывшаяся перед полковником, была неприятной: девушка лежала в смирительной рубашке. — Что произошло? — спросил он. — Она была в крайне возбуждённом состоянии. Пришлось зафиксировать. Успокаивающие вводили, но эффект оказался слабым, а повторная доза может быть опасна, — ответил врач. Девушка злобно смотрела на всех из-под лобья. Рокоссовский снял фуражку и, стараясь говорить спокойно, представился:— Михаил Александрович Рокоссовский. Он замолчал, не зная, как продолжить разговор.И тут девушку прорвало. Она заговорила быстро, сбивчиво, почти без пауз. Полковник стоял неподвижно и только моргал, не понимая ни слова. Он знал несколько языков, но этот звучал как беспорядочная смесь, режущая слух. И вдруг он уловил знакомое слово — «мама». Немецкое. С искажённым, чужим произношением. Полковник машинально повторил его. Девушка резко закивала. Её мать умерла несколько дней назад. Как можно было объяснить это сейчас?Рокоссовский медленно покачал головой. Девушка задрожала и разрыдалась. Полковник не нашёл лучшего выхода: он подошёл ближе, сел на край кровати и осторожно прижал её к себе. Девушка плакала беззвучно, судорожно втягивая воздух. Её плечи вздрагивали, а взгляд метался, будто она всё ещё ждала удара — слова, жеста, удара. Рокоссовский не торопился отпускать её. Он сидел неподвижно, позволяя слезам выйти, как выходит боль после долгого напряжения. Она снова заговорила — тише, осторожнее, словно проверяя, не причинит ли звук боль. Речь всё ещё была сбивчивой, но в ней появились знакомые интонации. Полковник уловил отдельные слова. Немецкие. Потом — что-то ещё, более грубое, резкое, будто язык был переломан и собран заново. — Медленно… — тихо сказал он, скорее инстинктивно, чем осознанно. — Медленно. Девушка не поняла слова, но уловила тон. Она замолчала, сглотнула и попробовала снова. Теперь между фразами появились паузы. Она смотрела на него, будто цеплялась взглядом за единственную точку опоры.Рокоссовский кивнул, показывая, что слушает. — Ich… — она запнулась, сжала губы. — Ich… Mama… Полковник медленно кивнул. — Я понимаю, — сказал он, хотя понимал лишь малую часть. Она всхлипнула, снова заговорила, указывая глазами куда-то в пустоту, словно за стенами палаты всё ещё существовал её прежний мир. Руки дёрнулись в ремнях смирительной рубашки. Рокоссовский мягко, но уверенно положил ладонь поверх её запястья, останавливая движение. Девушка постепенно успокаивалась. Врач, стоявший у двери, внимательно наблюдал, но не вмешивался. Полковник даже не обернулся — он чувствовал момент и не хотел его разрушить.Прошло несколько минут. — Как тебя зовут? — спросил Рокоссовский, чётко выговаривая каждое слово и сопровождая вопрос лёгким жестом на себя и на неё.Она моргнула, будто вопрос пробился сквозь туман. — …Анна, — выдохнула она. Произношение было странным, но имя — понятным. Полковник едва заметно выдохнул. Первое имя. Первый якорь. Он осторожно выпрямился, всё ещё оставаясь рядом. — Анна, — повторил он. — Всё будет не сразу. Но мы разберёмся. - Снимите с неё это - сказал полковник. Он даже не посмотрел на врача. Хотя тот даже вздрогнул от его слов, это звучало как приказ. Оденьте ее в нормальную одежду. АННА. Сначала появился звук.Странный, ни на что не похожий. Это были не капли дождя и не вода, падающая из неисправного крана. Звук был слишком ритмичным, слишком правильным — словно кто-то отсчитывал время.Я попыталась открыть глаза, но веки не слушались, будто в них насыпали песок. С усилием, через боль, мне всё же удалось их приоткрыть. Яркий свет ударил по глазам, заставив зажмуриться. Я несколько раз моргнула, пока жжение не стало терпимым, и только тогда смогла разглядеть потолок.На нём что-то висело — холодное, чужое, и именно оно источало этот ослепляющий свет.Я жива. После стольких лет ада.После нападения титанов многим удалось спрятаться. Сначала мы ждали, что нас спасут. Что придёт хотя бы Разведкорпус. Каждый день мы вслушивались в звуки за стенами, ловили любой намёк на сигнал, на жизнь. Но дни шли, и надежда таяла — медленно, мучительно. Потом начали заканчиваться продукты.Люди сходили с ума. Убивали друг друга за крошку хлеба, за гнилую картошку. Ночью мы выходили на поиски еды, затаив дыхание, ступая как тени. Днём это было невозможно — город кишел титанами, и сам воздух казался пропитанным смертью.Мы перестали считать дни. Мы просто выживали. Пять долгих зим.В конце в городе не осталось даже кошек и крыс. Есть было нечего. Маме удалось найти семена — помидоры, огурцы, даже картофель. Когда мы остались одни, мы разбили огород. Это было почти смешно — маленькие ростки среди руин. Но в последний раз титан растоптал его, не заметив. Просто прошёл мимо. Зима была беспощадной. От постоянного голода первой сломалась мама… Где мама?Этот звук снова привлёк моё внимание. Я с трудом повернула голову в его сторону. Рядом стоял ящик — он мигал и издавал тот самый писк, теперь быстрее, тревожнее. Я заметила тонкую трубку. На ней висел прозрачный пакет с жидкостью, от которого тянулась ещё одна трубка — прямо к моей руке. Я медленно перевела взгляд на левую руку. Конце прозрачной трубке была игла и она была воткнута в мою руку.От ужаса сердце словно провалилось в пустоту. Ящик тут же запищал ещё громче, будто почувствовал мой страх. Внезапно появилось лицо. Оно… нет, он внимательно посмотрел на меня и что-то сказал. Я ничего не поняла. Я перевела взгляд туда, куда он смотрел, и увидела ещё кого-то — женщину. Она подошла и стала ему что-то говорить.Я заговорила, как мне кажется, но язык сначала не слушался. Потом всё-таки получилось. Я стала спрашивать их о маме и брате, но они ничего не понимали и говорили на своём языке, наверное, пытаясь меня успокоить.Вдруг у женщины я увидела предмет, похожий на шприц. Не знаю, откуда у меня взялись силы, — я резко села. Оказалось, на груди что-то налеплено. Я сорвала это с себя, и игла… было больно.Перед моим лицом появилась рука — я укусила её. Сжала челюсти так сильно, как смогла, и услышала крик боли. Кто-то схватил меня за плечи, повернул на бок, и в ягодице вспыхнула резкая боль. Я не сдалась и кого-то пнула ногой — удачно. Затем резко навалилась слабость, но, несмотря на это, я кричала: где мама, где брат, ругала их, на чём свет держится. Они не обращали внимания. Меня одели в рубаху с длинными рукавами и завязали сзади. Руки не двигались, но ноги оставались свободны.И тут я поняла, что была голая, прикрыта одной простынёй. Я замерла.Рядом собралось много людей. Я услышала, как кто-то кашлянул, и все расступились. Появился высокий, статный мужчина, скорее всего в военной форме. Лицо уставшее, но глаза излучали силу.Он заговорил негромко, но уверенно. Один из стоявших рядом что-то ему сказал. Потом все в спешке ушли — остался он и ещё один человек. Военный снова что-то спросил, и тот ответил, трогая руку. Похоже, я его укусила. Военный снял головной убор и медленно произнёс что-то. Я ничего не поняла, снова спрашивала про родных, но, похоже, он тоже не понимал.Вдруг он задумчиво повторил слово «мама». Я закивала, но он отрицательно покачал головой. Я заплакала, и вдруг почувствовала, что он рядом, приобнял меня. Я стала рассказывать ему о том, как мы жили в аду. Он что-то сказал и кивнул. Я посмотрела на него, затем — прямо в глаза. Снова говорила о маме, глядя в одну точку. Мы так просидели несколько минут.Потом он стал говорить медленно, показывая жестами. Я поняла, что хочет узнать моё имя. Я сказала его. Он вздохнул, выпрямился, повторил моё имя и ещё что-то сказал на своём языке, улыбнувшись. Затем он что-то сказал стоявшему у двери, так, что тот вздрогнул и быстро закивал. Затем пришли две женщины с вещами. Военный встал с кровати и улыбнулся. Я спросила сможете он ещё придти но он непонял лишь растерянно улыбнулся. Женщины с опаской подошли ко мне но поня что я не собираюсь буянеть. Сняли с меня эту рубаху и стали одевать другую в такую же как и та толь не с длинными рукавами. Я увидела свои руки и испугалась какие они худые просто кости и кожа. Я снова расплакалась и закрыла руками лицо. Потом посмотрела на женщин они были в белых халатах. Это врачи. Мне стало стыдно они все хотели мне помочь а я...