«Кофе, камера, любовь!»

22 июня 2019 года. Воскресенье. 06:17.

      В комнате было темно. Не та темнота, которая обещает покой, а та, которая давит на глаза, заставляет лежать с открытыми веками и смотреть в потолок, не видя его. Шторы были задёрнуты плотно, но щель между ними пропускала бледный утренний свет, ложащийся на пол длинной серой полосой. Она тянулась от окна до самой кровати, разрезая комнату на две половины: светлую и тёмную. Эйдан лежал на тёмной стороне. Он не спал. Просто не мог.       Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ними вставала она. Её лицо. Её веснушки. Её губы, которые дрожали, когда он поцеловал её. Её руки, которые лежали на его плечах. Её глаза — широко раскрытые, удивлённые, испуганные. И тёплые, такие тёплые и сладкие.       Он провёл рукой по лицу, потёр глаза. Пальцы были холодными. «Зачем я это сделал?» — спросил он себя в который раз. Вчера, когда они готовили канапешки, всё казалось правильным, естественным. Она стояла рядом, он резали хлеб, и их руки иногда соприкасались, и она улыбалась, и он чувствовал себя рядом с ней,… как дома.       Эта мысль обожгла его. Он зажмурился, пытаясь прогнать её, но она не уходила. Она впилась в него, как заноза, которую нельзя вытащить. Но потом — поцелуй. Первый — нежный, почти невесомый, как вопрос разрешения. Второй — жадный, уверенный, как утверждение. Он помнил, как её губы приоткрылись под его губами. Как она выдохнула — коротко, прерывисто. Как её пальцы сжали его плечи. Он помнил это так отчётливо, будто это случилось секунду назад. Будто он всё ещё чувствовал её тепло. «Это были эмоции» — сказал он себе. — «Просто эмоции после стрима. Адреналин, облегчение, усталость. Вот и всё».       Он повернулся на другой бок. Скомканная простыня неприятно холодила кожу. Подушка пахла шампунем — тем самым, которым он мыл голову вчера, но ему казалось, что он чувствует её запах. Нежный, цветочный, с лёгкой ноткой арбуза. «Она не хотела этого.»— повторил он. — «Она ясно дала понять. Мы — просто друзья. Просто коллеги. Просто партнёры по контракту. Я не должен был целовать её».       Он закрыл глаза и снова увидел её лицо. Её улыбку. Её глаза, которые смотрели на него так, будто он был единственным человеком в комнате. «Это ничего не значит» — повторил он. Но голос внутри шептал иначе. Он сел на кровати, свесил ноги. Пол был холодным под босыми ступнями. Комната была залита утренним светом — тем особенным светом, который бывает только в ранние часы, когда мир ещё не проснулся, а город за окном кажется пустым. На стуле висела его синяя рубашка — та самая, в которой он был вчера. Она была расстёгнута, рукава спущены вниз, будто она ждала, что он снова её наденет. Он посмотрел на неё и почему-то вспомнил, как она коснулась его плеча, когда они стояли на кухне. Как её пальцы легко, почти невесомо, скользнули по его руке. Он встал. Ноги слегка затекли от долгого лежания. Он натянул домашние штаны — мягкие, серые, с потёртыми коленями. Накинул футболку — старую, выцветшую, которую носил только дома, и вышел в коридор.       Тишина. Не та тишина, которая бывает в пустом доме, а та, которая бывает, когда все спят, а ты один не можешь найти покоя. Родители ещё спали. Из-под двери их комнаты не доносилось ни звука. Дом был пустым, как и его мысли. Эйдан прошёл на кухню. Ноги ступали бесшумно по холодному полу. Он знал каждую половицу, каждую скрипучую доску, каждую трещину на стене. Он знал этот дом как свои пять пальцев, но сегодня он чувствовал себя в нём чужим.       Кухня встретила его прохладой и полумраком. Окно выходило на север, и утреннее солнце ещё не успело заглянуть сюда. Только тихое гудение холодильника нарушало тишину — монотонное, успокаивающее, почти гипнотическое. Эйдан включил свет. Жёлтый, тёплый, он разогнал тени по углам, выхватив из темноты ровные ряды шкафчиков, белую плиту, деревянный стол, на котором он вчера резал хлеб для канапешек.       Он открыл холодильник. Внутри — аккуратно разложенные продукты. Шпинат — в прозрачном контейнере, плотно закрытом крышкой. Огурцы — в отделении для овощей, рядом с помидорами. Веганский сыр — на верхней полке, завернутый в плёнку. Всё на своих местах. Порядок. Контроль. Он любил порядок. Он нуждался в нём, когда внутри был хаос.       Он вытащил тарелку — белую, с тонкой синей каймой, которую купила мама на какой-то ярмарке. Поставил на стол. Движения были медленными, почти ритуальными. Достал шпинат. Листья были тёмно-зелёными с лёгким травяным запахом. Он аккуратно разложил их по тарелке, расправляя каждый лист, чтобы они лежали ровно, не накладываясь друг на друга. Потом взял огурец — длинный, упругий, без пупырышек. Он любил такие огурцы. Они хрустели и пахли свежестью. Он нарезал его тонкими круглешками. Каждый кусочек был ровным, одинаковым — будто он вымерял их линейкой. Огуречные круги ложились на шпинат рядами, как мозаика. Помидоры — красные, сочные, пахнущие летом. Он взял их в руки, ощутив прохладную гладкую кожицу. Нарезал такими же круглешками — аккуратно, не торопясь. Круги ложились поверх огурцов, создавая чередование цветов: зелёный, красный, зелёный, красный. Потом — сыр. Веганский, белый. Эйдан нарезал его кругами и разложил поверх помидоров. Последний слой. Завершение. Он смотрел на тарелку. Красиво. Правильно. Как в ресторане. Композиция была идеальной — цвета, формы, текстуры. Он мог бы сфотографировать это и выложить в Инстаграм, но не стал. Это было не для показа. Это было для него. Потом он открыл шкафчик, достал три баночки: семена льна, семена чиа, кунжут. Каждую — по щепотке. Он посыпал салат сверху, равномерно распределяя семена по поверхности. Они падали на зелёные листья и сочные овощи, как мелкий дождь. Завершающий штрих — бальзамический соус. Тонкая струйка полилась на салат, стекая по зелёным листьям и красным помидорам, смешиваясь с семенами. Запах был густым, кисло-сладким, аппетитным.       Эйдан вытер руки о полотенце. Белое, хлопковое, с вышитыми цветами. Мама любила такие вещи. Он поставил тарелку на стол — ровно по центру, перед стулом. Потом достал соковыжималку. Тяжёлый прибор из нержавейки, который папа купил на распродаже. Достал яблоки — красные, сочные, с тонкой кожицей. Разрезал на дольки, вынул сердцевину. Пропустил через аппарат. Сок полился в стакан — золотистый, прозрачный, пахнущий свежестью. Он взял стакан, поставил рядом с тарелкой. А потом открыл холодильник, чтобы убрать остатки продуктов и увидел канапешки. Они лежали на тарелке, прикрытые плёнкой. Вчерашние. Оставшиеся. Он не доел их, когда убирал кухню, а просто поставил в холодильник.       Эйдан смотрел на них секунду. Две. Пять. Вспомнил, как она стояла рядом. Как её пальцы касались его пальцев, когда они передавали друг другу шпажки. Как она улыбнулась, когда он съел её канапешку. Он снял плёнку. Взял одну — без сыра, свою. Откусил. Вкус был пресным. Или это ему так казалось?       Он сел за стол. Перед ним стояла тарелка с идеальным салатом, стакан свежего сока и одна маленькая канапешка во рту, которую он не мог перестать жевать. Свет из окна падал на стол, освещая его завтрак. На подоконнике стоял горшок с базиликом, который мама вырастила из семян. Листья были фиолетовыми с зелёными пятнами, свежими, пахли летом.       Эйдан смотрел на пустой стул напротив. Там никого не было. Но ему казалось, что кто-то должен сидеть там. Кто-то с веснушками, улыбкой и глазами, которые смотрели на него так, будто он был единственным человеком в комнате. Он сделал глоток сока. Яблочный, сладкий, но почему-то с горчинкой.       — Не думай о ней. — сказал он вслух.       Голос прозвучал глухо в пустой кухне. Слова ударились о стены и упали на пол, как сухие листья.       — Она не хочет тебя. Она ясно дала понять.       Он проглотил канапешку и снова посмотрел на пустой стул. Пустота смотрела в ответ. Эйдан жевал салат медленно, почти не чувствуя вкуса. Он смотрел на пустой стул напротив, и в голове всплывали лица. Другие лица. Его бывшие девушки. Его прошлые ошибки.       Первой он вспомнил Мадисин. Мадисин Шипман. Они встречались три месяца — с мая по август 2016 года. Она была актрисой и певицей, известной по роли Кензи Белл в «Game Shakers» на Nickelodeon. Умная, талантливая, амбициозная. Он тогда был подростком, только начинал выходить из тени детских ролей, и она казалась ему идеальной — яркой, уверенной, успешной. Она была умной, очень умной. Она знала, как говорить, как держаться, как производить впечатление. В компании она была душой вечера, умела поддержать любой разговор, умела смеяться над своими ошибками и не боялась быть смешной.       Но внутри — она была холодной. Эйдан помнил, как они сидели в кафе, и она рассказывала о своих планах на карьеру — о том, как она будет покорять Голливуд, о том, какие роли она хочет получить, о том, какие люди ей нужны для знакомств. Он слушал её, кивал, улыбался, но внутри чувствовал пустоту.       Он не чувствовал любви. Он помнил, как она говорила о нём своим друзьям — не о том, что он ей нравится, а о том, какой он популярный, какие у него перспективы. «Это полезно»— сказала она однажды, когда он спросил, зачем она рассказывает о нём всем.       Полезно. Слово, которое должно было характеризовать вещи, характеризовало их отношения. Эйдан откусил кусочек помидора в бальзамическом соусе и задумчиво жевал. С Мадисин он никогда не чувствовал себя «как дома». С ней он всегда был «на сцене» — даже когда они оставались вдвоём, даже когда она обнимала его, даже когда целовала. Он не мог расслабиться. Он не мог быть собой. Он всегда чувствовал, что должен соответствовать. Соответствовать её ожиданиям. Соответствовать её амбициям. Соответствовать тому образу «идеального парня», который она себе нарисовала.       И когда они расстались — она предложила это, легко, будто речь шла о смене ресторана — он почувствовал облегчение. Он не плакал, не страдал, не пытался её вернуть. Он просто сказал «хорошо» и пошёл дальше, потому что не было боли. Не было настоящей боли, потому что не было настоящей любви.       А потом он вспомнил Мелани. Она не была идеальной. Она не была уверенной в себе, как Мадисин. Она спотыкалась, роняла вещи, краснела, когда говорила о своих чувствах. Она не строила карьерных планов и не говорила о «полезных» людях. Она просто… была. И вот именно с ней Эйдан чувствовал себя «как дома». Он мог не умыться по утрам, не причёсываться, не надевать маску. Он мог сидеть на кухне в старой футболке, есть веганский салат и разговаривать о том, что он страдает от СДВГ — и она не смотрела на него с осуждением. Она смотрела с пониманием.       Он вспомнил, как она стояла рядом, когда они готовили канапешки. Как её пальцы касались его пальцев. Как она улыбнулась, когда он съел её канапешку. Он чувствовал тепло. Он чувствовал, что она видит его настоящего. И это пугало его больше, чем холод Мадисин.       Эйдан отложил вилку., сделал глоток сока и посмотрел на пустой стул напротив.       — Это совсем другое. — прошептал он. — Она другая.       Но голос внутри спросил: «И что? Что ты с этим сделаешь?» Он не знал ответа. Вкус овощей и зелени исчез, растворился на языке, уступив место воспоминаниям. Он отодвинул стакан с соком и уставился в пустоту перед собой.       Второй он вспомнил Джессику. Джессика Белкин. Они встречались год и два месяца — с февраля 2015 по апрель 2016. Это были его самые долгие отношения. Она была актрисой, снималась в «Американской истории ужасов» и «Милых обманщицах». Красивая, с идеальной улыбкой, с волосами, которые всегда лежали как с обложки, с макияжем, который никогда не размазывался. Она была красивой, очень красивой.       Эйдан помнил, как они впервые встретились на какой-то вечеринке — он тогда был ещё совсем маленький, только начинал привыкать к вниманию, а она уже знала, как заставить всех смотреть на себя. Она подошла к нему первой, улыбнулась, сказала что-то смешное, и он почувствовал себя особенным. Но потом он понял, что она так умела делать со всеми. Она мечтала о красных дорожках. О вспышках камер. О том, чтобы её лицо появлялось на обложках глянцевых журналов. Она говорила об этом с такой страстью, с таким огнём, что Эйдану казалось — если бы она могла, она бы жила в мире, где её всегда фотографируют.       Он помнил, как они сидели в ресторане, и она рассказывала о будущем — о том, как они будут появляться вместе на премьерах, как их будут называть «одной из самых красивых пар Голливуда», как их фотографии будут украшать страницы светских хроник. Эйдан слушал её и улыбался, но внутри чувствовал пустоту. Он не хотел быть «одной из самых красивых пар Голливуда». Он хотел быть просто счастливым с ней без того, чтобы выставлять каждый подарок в соцсетях, но она никогда не спрашивала, что делает его счастливым. Ей было достаточно, что он — часть её картинки. Она была красивой и даже доброй, но поверхностной. Как открытка — яркая, блестящая, но без содержания. И с каждым днём Эйдан чувствовал, что это его истощает. Что он не может быть только «спутником», только «парнем Джессики Белкин».       Он помнил, как однажды они поссорились, потому что он отказался пойти на мероприятие, на которое его не приглашали. «Но ты же можешь сказать, что я твоя девушка. — сказала она. — Они пустят нас обоих». Он ответил: «Я не хочу идти только, потому что я твой парень, ведь приглашали тебя, а не нас двоих». Она обиделась. Он помнил, как она смотрела на него тогда. Как будто он был неудобной деталью в её идеальной жизни. И он понял — он никогда не будет её «идеальной деталью». Потому что он не хотел быть деталью. Он хотел быть человеком. Когда они расстались, она не плакала. Она сказала: «Мне жаль, что у нас не получилось». И ушла, а он почувствовал странное облегчение, потому что он снова мог дышать.       А потом он вспомнил Мелани. Эйдан взял стакан с яблочным соком, поднёс к губам, но не сделал глотка. Просто смотрел на золотистую жидкость, которая пахла летом и свежестью. «Мелани не такая» — подумал он. Она не мечтала о красных дорожках. Она не строчила планов о премьерах и обложках. Она стеснялась внимания, она прятала лицо, когда её фотографировали на съёмочной площадки, она не знала, куда девать руки, когда на неё смотрели. Она была неуклюжей. Она была настоящей.       Он вспомнил, как она сидела в его комнате после стрима — смущённая, краснеющая, нервно поправляющая выбившуюся прядь волос. Она не смотрела на камеру, она смотрела на него. Как будто он был важнее, чем все зрители. И он чувствовал, что ей не нужна слава. Ей нужен он.       Эйдан поставил стакан на стол. Сок больше не казался сладким. Он перестал жевать. Перестал дышать. Перестал чувствовать вкус, запах, время. Просто провёл рукой по волосам, взъерошил их, будто пытаясь стряхнуть мысли. «С Мелани я не чувствую себя деталью» — подумал он. — «Я чувствую себя… нужным. Настоящим».       Он посмотрел на уже пустую тарелку. Мир сузился до одной точки — воспоминания, которое он пытался похоронить глубоко внутри, но оно всё равно выползало наружу в самые тихие, самые пустые моменты. Он вспомнил Ханну. Ханна МакКлауд. Они встречались восемь месяцев — с февраля по август 2017 года. Она была актрисой, снималась в «Мести», «Надёжности» и нескольких рождественских фильмах, которые никто не помнит, но точно смотрел. Она была красивой, тёплой, открытой. Она любила смеяться, любила обнимать, любила говорить, что он — её человек. Эйдан поверил ей. Он доверял ей. Он помнил, как они сидели на крыльце её дома, смотрели на закат, и она говорила, что хочет быть с ним «всегда». Он помнил, как она держала его за руку на премьере и шептала: «Я так рада, что ты у меня есть». Он помнил, как она плакала, когда он уезжал на съёмки на месяц, и говорила, что будет скучать.       Он доверял ей. И он доверял ему. Своему другу Тому, с кем он познакомился в книжном магазине, с кем делил секреты, с кем обсуждал первые роли и первые разочарования. Они оба предали его. Эйдан закрыл глаза. Пальцы сжались в кулаки. Он снова увидел ту сцену — случайно прочитанное сообщение, встречу, о которой он не знал, фотографии, которые не должен был видеть. Он не помнил деталей — память вытеснила их, защищая его. Но он помнил главное: холод в груди, когда он понял. Они были вместе за его спиной. Восемь месяцев его жизни были ложью.       Эйдан открыл глаза. Он смотрел на пустой стул напротив. «Она тоже может предать» — подумал он. — «Она тоже может скрывать. Я не знаю её по-настоящему. Я не знаю, что у неё в голове». Он вспомнил, как Мелани смотрела на него вчера, когда он поцеловал её. В её глазах был страх. Не отвращение, не холод, а страх. Она боялась чего-то. Чего-то, что она прятала. Он думал, что она боится привязаться. Теперь он думал: «А вдруг она боится, что я узнаю правду? Что я узнаю то, что она скрывает?»       Он отодвинул тарелку. Аппетит пропал окончательно, хотя он уже всё давно съел. Эйдан взял телефон. Открыл её номер. Написал: «Привет. Как ты?» — и стёр. Написал: «Вчера было…» — и стёр. Написал: «Я думаю о тебе» — и стёр. Он не мог. Он не знал, кому верить, даже себе. Он не верил, даже себе. Эйдан сидел за столом, уставившись в пустоту, когда на кухню вошла Лорен. Она была в своём любимом светло-голубом халате, с растрёпанными после сна волосами и сонными глазами. В руках она держала пустую кружку — шла за кофе. Увидев сына, она остановилась.       — Ты чего так рано проснулся, сынок? Выходной же, я думала, что ты будешь отсыпаться после съёмок. — спросила она, зевая.       Эйдан поднял голову и натянул улыбку — ту самую, которую он научился надевать, когда не хотел говорить правду.       — Не спится, мам. — ответил он. — Решил сходить в спортзал. Пораньше, пока народу мало.       Лорен посмотрела на него внимательно. Она всегда умела видеть больше, чем он показывал, но она не стала давить.       — Хорошо. — сказала она. — Но ты же помнишь, что мы едем с твоим папой в кино? Нас не будет, когда ты вернёшься.       — Да. — кивнул Эйдан. — Хорошо.       Он встал, убрал тарелку в раковину, сполоснул стакан. Движения были быстрыми, автоматическими — он хотел уйти, пока мама не начала задавать вопросы, на которые у него не было ответов.       — Я пойду переоденусь. — сказал он и вышел из кухни.       В коридоре он столкнулся с отцом. Роб Галлахер только что встал, ещё сонный, в старой футболке, с какой-то старой газетой в руках. Он кивнул сыну:       — Рановато ты.       — В спортзал. — коротко ответил Эйдан.       Роб ничего не сказал. Только хмыкнул и пошёл на кухню. Эйдан зашёл в свою комнату, натянул тренировочные штаны, футболку, толстовку. Достал из ящика чёрную маску — ту самую, что надевал в парк перед встречей с Мелани. Подумал об этом на секунду, но прогнал мысль. Не сейчас. Он взял спортивную сумку, наушники и вышел из дома.

***

      Улица была пустой. Воскресное утро в Лос-Анджелесе — редкие машины, тишина, только птицы щебечут где-то в кронах пальм. Воздух был свежим, прохладным, но солнце уже начинало пригревать. Эйдан шёл быстро. Наушники в ушах, громкая музыка — чтобы не думать. Чтобы не вспоминать. Чтобы не чувствовать.       Он дошел до спортзала за пятнадцать минут. Здание было почти пустым — только пара человек на беговых дорожках и один тренер у стойки. Эйдан кивнул ему, прошёл в раздевалку, переоделся. Тренировка началась. Он делал подход за подходом, не считая, не думая. Штанга, гантели, турник. Он гнал себя до изнеможения, до дрожи в мышцах, до пота, до стисанных зубов. Он хотел устать так, чтобы не осталось сил на мысли. Но они всё равно приходили. Её лицо. Её руки. Её губы. Её глаза, полные страха. Он делал ещё один подход. Ещё. Ещё. Через два с половиной часа он остановился. Сердце колотилось, дыхание сбилось, мышцы горели. Он вытер лицо полотенцем, взял бутылку с водой и вышел из зала.       В раздевалке было тихо. Эйдан сел на скамейку, поставил бутылку рядом. Никто не заходил. Никто не видел его растерянного лица. Он хотел поговорить с кем-то. Сказать кому-то, что у него на душе. Но он понял, что некому. Друзья? У него не было друзей. Были только коллеги, которых он любил, но с которыми не мог быть до конца откровенным. Они не знали его по-настоящему. Они не видели его уязвимым. А те, кто видел, предали его. Ханна и Том. Он не мог доверять. Он взял телефон. Палец завис над экраном. Хотел написать Мелани. Просто спросить: «Как ты?» — ничего большего. Но он передумал. Вместо этого он зашёл на её страницу в Инстаграм. Начал листать её фотографии вниз — дальше, дальше, дальше. Он не знал, что искал. Может быть, ответ на вопрос, почему она молчит. Может быть, подтверждение тому, что она тоже чувствует что-то.       И он нашёл фотографию. Два месяца назад. Мелани с парнем. Его руки обнимают её за плечи. Её голова лежит у него на груди. Подпись: «Мой незаменимый и единственный❤️». Эйдан смотрел на фото. Секунду. Две. Пять. Его руки дрожали. Он сжал телефон так сильно, что костяшки побелели, потом резко выключил экран. Убрал телефон в сумку. Сел на скамейку и уставился в стену. Она была не его. Она никогда не была его. У неё был кто-то другой. И он просто… он просто дурак.       Он встал, начал собираться. Движения были резкими, злыми. Он не думал. Он просто действовал — оделся, закинул сумку на плечо, вышел из раздевалки. На улице солнце светило ярко, но ему казалось, что мир стал серым. Он зашагал по пустой утренней улице. Наушники он так и не надел. Музыка не нужна была — в голове и так было слишком громко. Каждый шаг отдавался в висках, каждый вдох напоминал о том, что внутри всё сжалось в тугой болезненный узел. Он смотрел прямо перед собой, но не видел ничего. Ни пальм по сторонам, ни редких машин, ни голубого неба над головой. Он видел только фотографию. Мелани с другим парнем. Её улыбку. Его руки на её плечах. Подпись: «Мой незаменимый и единственный❤️».       Два месяца назад. Они были знакомы всего неделю. Она была с кем-то. У неё был кто-то. А он просто был ещё одним парнем, который поверил в то, чего не существует. «Она предаст меня» — подумал он. — «Как Ханна. Как Том. Они все предают. Им нужна от меня только слава и деньги».       Он вспомнил, как смотрел в глаза Ханне, когда всё вскрылось. Как она оправдывалась. Как говорила, что это ничего не значит. Как просила прощения, которого он не мог ей дать. А сейчас он смотрел на фотографию Мелани — и видел то же самое. Ту же ложь. То же притворство. Те же грабли.       Он остановился, прислонился спиной к стволу пальмы, закрыл глаза. Пальцы сжимали лямку спортивной сумки так сильно, что суставы побелели. «Почему я вообще переживаю об этом?» — спросил он себя. Они не встречались. Они не были парой. Они были партнёрами по контракту. Коллегами, которых свела вместе работа и пиар-план Моники. У них не было обязательств друг перед другом. У них не было ничего, кроме сценария, подписанных бумаг и фальшивых фото в соцсетях для продвижения сериала.       Она не должна ему ничего. Он не должен ей. Он открыл глаза, снял маску, глубоко вдохнул тёплый утренний воздух. Солнце светило ярко, слепило глаза, заставляло щуриться, но он чувствовал себя в тени. Он принял решение. Он будет вести себя как партнёр по контракту. Ничего лишнего. Никаких взглядов, которые задерживаются дольше, чем нужно. Никаких прикосновений, которые не прописаны в сценарии. Никаких поцелуев, которые не нужны для камеры. Он будет профессионалом. Всё, что было вчера — канапешки, смех, её руки, его руки, их губы — это был просто сбой. Ошибка системы, которая больше не повторится. Эйдан поправил маску, закинул сумку на плечо и пошёл дальше. Он шёл домой твёрдо без сомнений. Он больше не думал о ней. Ну, почти не думал.