Когда лис пришёл за даром леса

      Первые часы пути прошли в гнетущем молчании. В карете «молодых» напряжение висело почти осязаемо.       Усталость взяла своё. Вика, сидевшая рядом с Рафаэлем, начала клониться. Он, не говоря ни слова, осторожно обвил её плечи рукой и притянул к себе, позволяя её голове устроиться у него на плече. Она вздохнула и замерла, погружаясь в сон. Он накинул на неё край своего плаща.       Лео, сидевший напротив, смотрел на них широкими глазами. Ему было скучно, неудобно и одиноко. Звериная часть его натуры требовала тепла и безопасности. Он посмотрел на Рафаэля, затем, не выдержав, тихо превратился в своего барсёнка — маленького, пушистого, с большими лапами.       В форме зверя его сомнения исчезли. Он подошёл к Рафаэлю и аккуратно ткнул лапой в его колено, издав вопросительный писк. Рафаэль посмотрел на него, потом на спящую Вику, и в его глазах мелькнуло понимание. Он кивнул и приоткрыл плащ с другой стороны.       Лео не заставил себя ждать. Он ловко вскарабкался к ним на колени, устроился между Викой и Рафаэлем, свернулся тёплым, мурлыкающим комочком и почти мгновенно засопел.       Гретия наблюдала за этой метаморфозой, сидя напротив. Её аристократический ум кричал о неприличии. Но её звериное сердце, заглушённое годами дрессировки, заныло от тоски и холода. Она видела, как её младший брат, всегда такой напряжённый, теперь спит, беззащитный и довольный. Видела, как её сестра, которую она презирала, дышит ровно в безопасном убежище.       Борьба длилась недолго. Стыд проиграл потребности в тепле. Отвернувшись к окну, чтобы никто не видел её лица, Гретия тоже позволила себе трансформацию. Вместо безупречной барышни на сиденье оказалась изящная, но жалкая белая барсиха, съёжившаяся в углу. Она сидела так минуту, затем, крадучись, словно делая что-то запретное, перебралась на другую скамью. Она не легла на них. Она пристроилась у ног Вики, свернувшись калачиком и прижавшись спиной к её голеням, под защитой свисающего края плаща.       Рафаэль наблюдал за этим, не двигаясь. Он лишь ещё больше растянул плащ, накрыв своим тёмным крылом и Гретию. В карете теперь не было четырёх людей. Были двое людей и трое зверей, сбившихся в кучу ради тепла и безопасности в качающемся деревянном ящике, увозящем их от прошлого.       Так, в полной тишине, нарушаемой только храпом Лео и равномерным дыханием спящих, они и доехали до первой ночёвки.       Когда карета остановилась на постоялом дворе, первым к дверям подошёл Алекс. Он распахнул дверцу, чтобы помочь дамам выйти, и замер.       Перед ним открылась картина, достойная самой нежной его акварели: его сестра, спящая на плече чёрного лиса; между ними, как живая тёплая игрушка, свернулся барсёнок-Лео; а у её ног, подобрав лапки, дремала белая как снег барсиха-Гретия. Все накрыты одним большим плащом.       Алекс ахнул. И вместо того чтобы будить их, он молниеносно выхватил из кармана всегда носимый с собой небольшой альбом и уголь. Присев на корточки перед открытой дверцей, он начал стремительно, с любовью и точностью, зарисовывать эту сцену.       Шум привлёк других. Подошли Марк и Мия. Марк, увидев картину, хмыкнул, но уголки его губ дрогнули. Мия улыбнулась, прижав руку к груди.       Но самый неожиданный зритель подошёл сзади. Ливерий, поддерживаемый Анрией и Ясной, остановился позади Алекса. Старый лис долго смотрел на спящих внуков (и тех, кто стал ему как внуки). Ничего не говоря, он положил руку на плечо Алекса, когда тот заканчивал набросок.       — Молодой человек, — тихо произнёс Ливерий, и в его голосе звучала непривычная мягкость. — Когда закончите в красках… я бы хотел иметь копию. Для семейного архива.       Ясна, стоявшая рядом, лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова от нахлынувших чувств. Её дети были вместе. Они были в безопасности. И они были так… естественны. Это было всё, о чём она могла мечтать.       Алекс, ошеломлённый такой просьбой от самого Ливерия, покраснел и кивнул:       — К-конечно, господин. Две копии. Одну — вам, другую… — он посмотрел на Ясну, — для матушки.       В этот момент Рафаэль открыл глаза. Он встретил взгляд деда, потом увидел Алекса с альбомом. Вместо гнева или смущения, на его лице появилась лёгкая, почти неуловимая улыбка. Он бережно потряс плечом, будя Вику, и прошептал.       — Приехали. Нас уже увековечили для потомков.       Лео, почуяв движение, потянулся, неуклюже перевернулся и свалился с колен прямо на спящую Гретию.       Белая барсиха взвизгнула от неожиданности и, не успев сообразить, инстинктивно выпрыгнула из кареты одним грациозным, но стремительным движением. Она оказалась на траве постоялого двора — все ещё в звериной форме, пушистая, беззащитная и абсолютно голая с точки зрения человеческих норм.       Не успела она опомниться от шока и прохладного ветерка, как на неё сверху, с визгом, налетел Лео, тоже всё ещё в форме барсёнка, счастливый и разыгравшийся.       — Поймаю! — пропищал он и рванулся за ней.       И что-то в Гретии щёлкнуло. Стыд, ужас, условности — всё это смылось приливом чистой, звериной радости движения. Она фыркнула и бросилась прочь от брата, её белое тело мелькало в сумерках как призрак. Она забыла. Забыла о платьях, о позах, о том, как на неё смотрят. На несколько минут она была просто молодой барсихй, играющей с братом.       Они носились по двору, вызывая недоумённые взгляды слуг и обитателей постоялого двора. Вика, вылезая из кареты, увидела это и ахнула, а потом, прикрыв рот рукой, залилась беззвучным смехом, трясясь от напряжения и восторга. Рафаэль, стоя рядом, приподнял бровь, но в его глазах танцевали искорки веселья.       Но отрезвление наступило быстро. Гретия, сделав особенно резкий поворот, вдруг осознала прохладу вечера на всей своей шкурке и полное отсутствие хоть какого-то покрова. Она замерла как вкопанная. Лео, пронесшись мимо, тоже остановился, огляделся и, наконец, понял их положение.       Наступила секунда панического, комического молчания. Затем, не сговариваясь, они оба рванулись к крыльцу, где уже стояли слуги лисов с их дорожными сундучками. Лео юркнул между ног удивлённого лакея, а Гретия, гордо задрав хвост, но с горящими от стыда ушами, грациозно взбежала по ступенькам и скрылась в дверях, издав повелительный, хоть и немного писклявый, звук, означавший: «Моё платье! Немедленно!».       Секрет их беззаботной минуты был раскрыт, но быстро похоронен под слоем социальных норм. Через пять минут на крыльце появилась уже безупречно одетая Гретия с ледяным выражением лица и слегка влажными, аккуратно уложенными волосами. Рядом топтался Лео в свежем костюмчике, всё ещё порыкивавший от смеха и тыкавший сестру в бок.       — Молчи, — шипнула она ему, но без прежней ядовитости, а скорее с смущённой досадой.       Наблюдавшие за этой немой пантомимой Алекс судорожно дорисовывал в альбоме не только сцену в карете, но и стремительный эскиз двух голых зверьков, несущихся по траве. Ясна, краснея и пытаясь не смеяться, качала головой. Ливерий, наблюдавший из окна своей кареты, позволил себе тихое, хриплое «кхм-кхм», которое было самым настоящим смехом.       Первый день пути закончился не скандалом. Он закончился минутой чистой, звериной свободы, мгновенным возвращением к условностям и общим, сдерживаемым смехом взрослых, которые только что стали свидетелями того, как самые крепкие доспехи высокомерия могут быть сброшены в порыве детской игры. Это было неловко, смешно и невероятно живительно.       Так началось их путешествие — не с тревоги или ссор, а с немой картины доверия, запечатлённой углём и попросившейся на холст. Это был лучший прогноз на всё долгое дорогу впереди.