Когда лис пришёл за даром леса

      Путешествие прервалось самым прозаическим образом. Сперва небо потемнело, и на дорогу обрушился такой ливень, что видимость стала нулевой. Потом, когда они уже съехали в ближайшую крупную деревню у большого тракта, старая ось на багажной карете жалобно затрещала и сломалась. Починить её до утра было невозможно.       Деревня, называвшаяся просто Трактат, оказалась не бедной, а шумной и живой. А главное — сегодня у них был праздник последнего снопа. Несмотря на прошедший дождь, на огромной центральной площади горели костры, столы ломились от угощений, а музыка (две скрипки, бубен и три дудки) звала плясать так, что земля под ногами гудела.       Гордон, осмотрев ситуацию, засмеялся своим раскатистым смехом:       — Ломается то, что должно сломаться! Значит, судьба велит веселиться! — И, не теряя времени, влился в компанию местных старшин у огромной бочки с элем, быстро находя с ними общий язык.       Сначала знатные гости стояли в растерянности на краю этого людского моря. Но энергия была слишком заразительной.       Марк и Мия первыми не выдержали. Увидев зажигательный парный танец с притопами и хлопками, Марк хмыкнул: «Хуже вражеской кавалерии не станцуем», — и поволок свою жену в круг. Мия, смеясь и протестуя, быстро сдалась и отплясывала с таким азартом, что местные парни начали аплодировать.       Алекс, заворожённый цветами платков и ритмом, схватил за руку Элиану:       — Движение чистой радости! Это надо запечатлеть изнутри! — И они, слившись с толпой, стали частью живого полотна праздника.       Лео, заметив группу подростков, которые вытворяли невероятные коленца, рванул в самую гущу, увлекая за собой Гретию. Та вырывалась, шипела, но под одобрительные возгласы и смех, её ледяная маска дала трещину, и она, краснея, попыталась повторить простейшее движение.       А Вика стояла, прижавшись к стене постоялого двора, и смотрела, как её сердце билось в такт бубну. Это была та самая, простая, честная радость, которой ей всегда не хватало. И её ноги сами понесли её вперёд.       Она подошла к Рафаэлю, который, как тёмный утёс, стоял в тени, наблюдая за суетой с видом учёного, изучающего незнакомый вид муравьёв. Она взяла его за руку.       — Пойдём.       — Вика, я не…       — Все танцуют. И мы будем. — В её голосе не было просьбы. Была уверенность. И озорной блеск в глазах.       Она потащила его в круг. Он шёл за ней, неловкий и огромный, как гружёный барж, который повели на буксире. Музыканты, завидев такую пару, ударили громче и азартнее. Вика не знала шагов. Она просто отдалась музыке — кружилась, притопывала, смеялась. И Рафаэль, сначала скованный, начал двигаться с ней. Он не танцевал. Он охранял её танец. Его большие руки мягко направляли её в поворотах, ограждали от слишком развеселившихся соседей, а его тело стало живым щитом, вокруг которого она могла свободно кружиться. Это был странный, мощный и невероятно интимный дуэт.       Ясна наблюдала за этим со скамьи у крыльца. Она видела, как её дочь, та, которую учили быть невидимой, сияет в центре всеобщего внимания, ведёт за собой могущественного лиса, как будто он её самый преданный рыцарь, а не наследник империи. В груди у Ясны было странное чувство — разрывающая гордость и щемящая боль.       И тут к ней подошла бабушка Анрия. Белая лиса с мудрыми глазами взяла её под руку.       — Слишком много думаем, милая, — сказала она тихо. — Праздник даётся для того, чтобы чувствовать. Пойдёмте, у них тут, кажется, есть танец для троих. — И, не дожидаясь отказа, повела застенчивую Ясну и слегка смущённую, но заинтересованную Аглаю в более спокойный хоровод, где пожилые женщины водили круг. Скоро все трое, улыбаясь, двигались в такт простой мелодии.       Люциус, брат Рафаэля, наблюдал за всем с изумлённым восхищением. Он увидел, как дед Ливерий и Дементий, следуя за Гордоном, с серьёзными лицами обсуждали что-то со старостой, но их ноги уже непроизвольно отбивали дробный ритм. Увидел, как его чопорная мать танцует в хороводе. И свою ледяную статую брата, который... танцует. Вернее, позволяет маленькой зайчихе танцевать с ним.       Люциус покачал головой, усмехнулся своей ослепительной улыбкой и, поймав взгляд симпатичной дочки местного мельника, с изящным поклоном пригласил её на танец. Если уж корабль по имени «Протокол» тонет, то тонуть надо стильно.       Праздник в Трактате стал не просто вынужденной остановкой. Он стал великим смешиванием. Стихия народного веселья стёрла границы между господами и слугами, лисами и зайцами, стариками и молодёжью. На несколько часов они все стали просто людьми — усталыми, счастливыми, танцующими под одним небом. И когда утром они снова сели в кареты, между ними витало не прежнее напряжение, а общее, тёплое воспоминание. Они видели друг друга настоящими. И это знание было самым ценным багажом, который они могли привезти к порогу Чёрного Замка.