Когда лис пришёл за даром леса

      Первые лучи рассвета прокрались в комнату, окрасив пылинки в золото и коснувшись пушистого чёрного бока лиса. Вика проснулась от странного чувства пустоты. Нет, не эмоциональной — физической. Тёплая, тяжёлая стена меха и мышц, к которой она привыкла за ночь, вдруг исчезла.       Её заячий инстинкт сработал раньше разума. Она резко открыла глаза, её маленькое сердце забилось тревогой. Он исчез? Она быстро, по-звериному, осмотрелась. Нет. Он был тут. Рафаэль-лис лежал рядом, его огромная голова покоилась на лапах, глаза закрыты, бока поднимались в ровном, медленном ритме. Он спал. Просто перестал её накрывать.       Облегчённо выдохнув (её заячий носик прошелестел), Вика решила воспользоваться моментом. Осторожно, чтобы не дрогнул ни один волосок на её белой шкурке, она отползла от него и спрыгнула с подоконника на прохладный пол. Мягкие подушечки лап беззвучно коснулись камня.       Она огляделась. Её платье, корсет и нижнее бельё лежали аккуратной кучкой там, где она сбросила их перед превращением. В звериной форме ткань не переходила — она просто спадала, становясь бесполезным тряпьём. Теперь же, чтобы одеться, нужно было принять человеческий облик.       Вика сосредоточилась. Переход из формы в форму всегда был быстрым, но в этот раз она почувствовала лёгкое головокружение — от спешки или от утренней слабости. Тень скользнула по её заячьему силуэту, тело вытянулось, округлилось, приняло знакомые очертания. И вот она стояла на холодном полу полностью обнажённая, её кожа покрылась мурашками от утренней прохлады.       Она на мгновение застыла, потягиваясь, как это делала всегда в своей комнате, когда думала, что одна. Плечи откинулись назад, позвоночник с приятным хрустом выпрямился, а её мягкий, округлый живот, который она обычно втягивала под корсетом, естественно расслабился, образуя милую, пухлую складочку. Она даже непроизвольно повиляла бёдрами, разгоняя остатки сна, и потёрла глаза, её зелёные глаза были заспанными и невинными.       Она не знала, что Рафаэль проснулся раньше. Он почувствовал, как исчезает маленький тёплый груз у его бока, и приоткрыл один глаз ещё до того, как она спрыгнула. Он наблюдал за её звериной суетой с ленивой нежностью. А потом она превратилась.       Его второй глаз открылся. Он лежал, не двигаясь, но его феолетовые глаза (редкий, почти мистический оттенок в их роду) были широко раскрыты, впитывая картину. Он видел её обнажённую спину — нежную, с веснушками на плечах, изгиб позвоночника, ведущий к пышным, мягким бёдрам. Видел, как она потягивается, и это движение было настолько естественным, настолько не для чужих глаз, что у него в горле перехватило дыхание.       Его собственный переход в человеческий облик случился непроизвольно, под наплывом чувств. Тень пробежала по его лисьей форме, и на полу рядом с огромным чёрным зверем появился мужчина. Голый. Его одежда, сложенная на стуле, была в двух шагах. Но он даже не посмотрел в ту сторону.       Он видел, как она наклонилась за платьем, и её мягкий живот согнулся, став ещё более заметным, трогательным в своей естественности. В нём не было ни грамма стыда или желания его спрятать. Это была просто часть её, Вики, как её веснушки или зелёные глаза.       Рафаэль почувствовал, как по его щекам разливается жар. Он резко закусил нижнюю губу, пытаясь подавить прилив эмоций, который был смесью острого смущения, немого восторга и стремительно нарастающего, чисто физического возбуждения. Он не ожидал этого. Не ожидал, что вид её утренней, нецеленаправленной наготы, этого пухлого, беззащитного животика, обрушит на него такую волну нежности и желания.       Инстинктивно, не в силах отвести взгляд, он сделал единственное, что пришло в голову. Несколько его лисьих хвостов, материализовавшихся в человеческом облике сами по себе (редкая потеря контроля для него), плавно обвились вокруг его бёдер, создавая пушистое, но довольно прозрачное прикрытие. Он не стал прятаться полностью. Это было бы трусливо. Но и демонстрировать свою реакцию наголо… нет. Не сейчас. Не так.       Вика, наконец подняв платье, почувствовала на спине взгляд. Густой, тяжёлый, почти осязаемый. Она медленно обернулась, прижимая ткань к груди.       Вика, почувствовав его взгляд, замерла. И тут её собственный взгляд упал вниз, на её собственное отражение в тёмном стекле окна. Она увидела свой живот — мягкий, округлый, ясно видимый в утреннем свете. Волна жгучего, детского стыда нахлынула на неё, привычная, как дыхание. Её отец, Гретия, даже порой взгляды служанок — все они годами вбивали в неё, что это недостаток, признак слабости, отсутствия дисциплины.       Она инстинктивно втянула живот, так резко, что у неё перехватило дыхание. Её лицо пылало, и она, не в силах выдержать интенсивность его феолетового взгляда, прижала своё лицо к платью, которое держала перед собой, словно пытаясь спрятаться целиком.       Рафаэль видел это. Видел этот мгновенный, болезненный спазм стыда на её лице. И всё его собственное смущение, всё возбуждение уступило место чему-то острому и защитному. Он не думал. Он действовал.       Он подошёл к ней. Разница в росте (целых 35 сантиметров) делала её особенно маленькой и беззащитной перед ним. Он наклонился, и его губы, тёплые и мягкие, нежно прикоснулись к кончику одного из её огромных, бархатистых, дрожащих от смущения ушей.       Вика вздрогнула всем телом. От неожиданности и от этого странного, интимного прикосновения, на которое её уши отреагировали сами — она фыркнула, именно так, как это делала в заячьей форме, и резко отодвинула ушко в сторону, открывая наконец свой заплаканный от стыда зелёный взгляд.       И только теперь, когда она посмотрела на него, а не внутрь себя, она увидела его. Голого. И то, как несколько его пушистых чёрных хвостов, нервно шевелясь, образовывали не совсем убедительное прикрытие у него между ног.       Мысль вырвалась наружу раньше, чем она успела её остановить, тихий, смущённый шёпот:       — Твои хвосты… они тебя… не совсем прикрывают…       Рафаэль не ожидал этого. Он посмотрел вниз, на свои собственные предательские хвосты, и на его обычно суровом лице расплылась нежная, по-настоящему смущённая улыбка. Он не стал оправдываться или шутить. Вместо этого он сказал тихо, глядя прямо в её зелёные глаза:       — Они никогда не врут. И сейчас они показывают… что я не владею собой. Что рядом именно ты.       Он сделал паузу, впервые в жизни находя нужные слова не для совета, а для сердца.       — Моя любовь.       Это были первые слова. Простые. Не поэтические, как в стихах на флейте, а сырые и настоящие. И от них у Вики внутри всё перевернулось.       Он, видя её потрясение, взял инициативу в свои руки. Аккуратно, чтобы не спугнуть, он взял со стула свои вещи — просторные штаны и рубашку.       — Теперь моя очередь стыдиться, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, смиренная ирония. — Дай мне минуту. И… оденься. Пожалуйста.       Он развернулся к ней спиной, демонстративно начиная натягивать штаны, давая ей драгоценное пространство и приватность.       Вика, кивнув, хотя он её не видел, тоже быстро развернулась. Платье, корсет, нижнее бельё — она торопилась, пальцы дрожали. С платьем и юбкой она справилась. Но корсет… Этот проклятый инструмент пытки, который нужно было так туго зашнуровать на спине. Она извивалась, пытаясь дотянуться до шнурков, но они выскальзывали. От напряжения и досады она тихо ахнула.       За её спиной стихли звуки одевания. Потом она почувствовала его тепло. Он подошёл, уже в штанах, но всё ещё босой и с голым торсом. Молча, без лишних слов, его большие, ловкие пальцы взяли шнурки корсета. Он не стал затягивать его туго, как это делала Элис. Он просто аккуратно, с практичной нежностью, стянул его ровно настолько, чтобы он держал форму, не сдавливая.       В процессе его пальцы, неизбежно, коснулись её обнажённой спины, её боков, чувствуя под тонкой тканью сорочки мягкость её тела. Когда он закончил, его руки на мгновение не отпустили её, а мягко обхватили её талию. Он снова наклонился, и на этот раз его губы прикоснулись не к уху, а к чувствительному месту у неё на шее, чуть ниже затылка. Это был поцелуй-вдохновение, поцелуй-признание.       — Не прячь его, — прошептал он ей в кожу, его голос был низким и густым. — Твой живот. Мне он нравится. Сильно. Он… часть тебя. А ты для меня… — он искал слово, и нашёл самое простое и самое верное, — …идеальна. Всей своей пухлой, смущённой, нежной реальностью.       Он почувствовал, как она вся затрепетала в его руках, не от страха, а от нахлынувших чувств. Он позволил себе на миг прижать ладонь к её мягкому животу сквозь ткань сорочки, не как обладатель, а как благодарный свидетель её существования. Потом аккуратно отпустил.       — Готово, — сказал он уже обычным, слегка хрипловатым тоном, отступая на шаг. — Теперь я. Не оборачивайся, а то мои «честные хвосты» опять что-нибудь выкинут.       В его голосе звучала та же лёгкая, смущённая улыбка. И в этот раз Вика, уже застёгивая платье спереди, не смогла сдержать тихого, счастливого смешка. Стыд растаял, оставив после себя тёплое, новое, ещё не осознанное до конца чувство: её любили. Всю. Такую, какая она есть. И это было сильнее всех уроков этикета, всех взглядов и всех страхов в мире.