Когда лис пришёл за даром леса

      Тишина в покоях Вики была обманчивой. Снаружи — лишь шёпот ночного ветра в листьях черёмухи. Внутри — бушевал шторм.       Ей снился не просто кошмар. Это был памятный ужас. Она снова была в доме отца. Ледяные стены, пронизывающий взгляд Арселя, не смеющая поднять глаз Ясна. Гретия со своей холодной, совершенной улыбкой говорила что-то, а слова превращались в острые льдинки, впивающиеся ей в кожу. Она пыталась убежать, но её ноги увязали в холодном, тягучем мраморе пола, а её собственные уши, огромные и предательские, приросли к стене, не давая сдвинуться с места. Воздух выходил из лёгких, тиски сжимались…       Она закричала. Но во сне крик не издал ни звука, лишь беззвучный, душераздирающий стон.       В эту же ночь Рафаэль не спал. Беспокойство, смутное и тягучее, гнало его из кабинета. Он вышел в ночной сад, надеясь, что прохлада и тишина упорядочат мысли. Он стоял, глядя на звёзды, когда вдруг уловил звук. Не крик. Не стон. Тихий, надрывный всхлип, едва различимый сквозь толстое стекло её окна на втором этаже.       Он замер, насторожившись. Сердце сжалось. Это была она. И это была боль.       Он уже сделал шаг к двери, чтобы войти в замок и подняться к ней, но тут с ним заговорила сама ночь. Вернее, её обитательница.       На ветку черёмухи прямо под окном Вики слетела маленькая сова-сплюшка. В её огромных, круглых глазах, отражавших лунный свет, не было птичьей пустоты. Было осознанное беспокойство. Она повернула голову почти на 180 градусов, уставившись на Рафаэля, и тихо, но настойчиво процокала клювом, а потом бросила взгляд на освещённое лунным светом окно, из-за которого доносились приглушённые звуки страдания.       Это был не просто птичий крик. Для Рафаэля, чей род был близок к тайнам и знакам, это был зов. Зов природы, встревоженной страданием своей избранной дочери. Сова, ночная хранительница, указывала ему путь.       Он не стал терять ни секунды. Отступив на шаг, он снова принял свою звериную форму. Чёрный, девятихвостый лис слился с тенью стены. Мощные мышцы напряглись, и он, словно призрак, взметнулся вверх, используя выступы старой кладки и ветви плюща как опору. Через несколько мгновений он уже сидел на широком карнизе прямо под её окном.       Окно, к счастью, было приоткрыто — Вика любила ночной воздух. Рафаэль ловко просунул лапу в щель, отодвинул тяжёлую раму и бесшумно скользнул внутрь.       Комната была погружена в полумрак. На огромной кровати металась маленькая фигурка. Вика не кричала больше, она тихо плакала во сне, её тело вздрагивало в такт невидимой пытке, а слёзы струились по щекам, оставляя мокрые следы на подушке. Её руки судорожно сжимали одеяло.       Боль, которую он увидел на её лице, была острее любого клинка. Рафаэль медленно, чтобы не напугать, приблизился к кровати. Он не стал будить её резко. Сначала он осторожно коснулся носом её щеки, смахивая слезу. Потом один из его хвостов, самый мягкий, обвил её запястье, не сковывая, а просто давая опору в хаосе сна.       — Вика, — прошептал он, уже в человеческом облике, опускаясь на колени у кровати. — Проснись. Это сон. Ты в безопасности.       Она забилась сильнее, её дыхание стало прерывистым. Тогда он положил ладонь ей на лоб — тёплую, твёрдую, реальную.       — Я здесь, — сказал он громче, но всё так же мягко. — Никто не причинит тебе вреда. Я здесь.       Её веки дрогнули. Она открыла глаза — зелёные, полные неотступного ужаса, слёз и непонимания. Она увидела его, силуэт в лунном свете, и сначала отпрянула.       — Ральф? — её голос был хриплым от слёз и сна.       — Да. Это я. Ты видела дурной сон.       Он не спрашивал, что ей снилось. Он видел это на её лице. Он просто сел на край кровати и открыл объятия. Она не бросилась к нему сразу. Она смотрела на него, как бы проверяя реальность. Потом, дрожа всем телом, приползла и упала ему на грудь, вцепившись пальцами в ткань его ночной рубашки, как тонущий хватается за спасательный круг.       Он прижал её к себе, гладя по волосам, по спине, тихо напевая что-то бессловесное — не магическую мелодию, а просто успокаивающий, низкий гул, похожий на мурлыканье большой кошки. Его хвосты, материализовавшись сами собой, мягко обвили её, создавая живой, пушистый кокон безопасности.       — Птица… позвала тебя? — вдруг прошептала она в его рубашку, её ум, ещё затуманенный сном, связал его внезапное появление с тревожным писком за окном.       — Да, — просто признался он. — Даже ночь переживает за тебя. И я — тем более.       Она всхлипнула, но это был уже не плач отчаяния, а тихий, облегчённый выдох. Она была здесь. В его крепости. В его объятиях. И кошмар, каким бы реальным он ни был, остался там, в прошлом, отогнанный теплом его тела и верностью ночной птицы, что привела к ней защитника.       Он так и не ушёл той ночью. Он остался сидеть на кровати, держа её, пока её дыхание не выровнялось, а пальцы не разжались. А за окном, на ветке черёмухи, сова-сплюшка устроилась поудобнее, словно стоя на страже, её огромные глаза блестели в темноте — дозорный, принявший эстафету охраны покоя той, что умела слышать голоса земли, и чью боль теперь слышала вся ночь вокруг.Вика, прижавшись к нему, не хотела отпускать. Кошмар отступил, но холодный страх оставался где-то глубоко внутри, и лишь его реальность, его тепло могли его развеять.       — Не уходи, — прошептала она, её голос был тихим и немного детским, лишённым всей дневной стойкости. — Пожалуйста. Останься хоть… пока я не усну.       Рафаэль почувствовал, как её пальцы вцепились в его рубашку ещё сильнее. Он не мог отказать. Не после этого. Он кивнул.       — Хорошо. Я останусь.       Он попытался осторожно отстраниться, чтобы лечь рядом, но она не отпускала. Вместо этого она потянулась к его подушке, которая лежала рядом, и прижала её к себе, уткнувшись в неё лицом, словно пытаясь уловить оставшийся на ткани его запах — дымный, лесной, безопасный.       — Так… так я буду знать, что ты тут, — смущённо пробормотала она, уже почти во сне.       Рафаэль посмотрел на это — на то, как она обнимает подушку, а не его, — и в его груди кольнуло что-то острое и смешное одновременно. Ревность. Абсурдная, мгновенная ревность к куску набитого пухом полотна. Его феолетовые глаза сузились.       — Нет уж, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Этого не будет.       И прежде чем она что-то поняла, один из его тёплых, пушистых хвостов плавно проскользнул между её руками и подушкой. Он мягко, но настойчиво вытянул ненавистный предмет и отбросил его на пол. Вика ахнула от неожиданности, её руки остались пустыми.       Но пустоты не было. Потому что тот же хвост, огромный, мягкий и невероятно живой, тут же устроился у неё в объятиях, заняв место подушки. Он был в разы больше, тёплый, пульсирующий лёгкой жизненной силой и пахнущий им — не призрачным запахом на ткани, а настоящим, согревающим ароматом.       Вика замерла на секунду, ощущая под пальцами шелковистый мех и упругие мышцы. Потом её губы дрогнули в улыбке, и она прижалась к хвосту лицом, обняв его обеими руками. Это было в тысячу раз лучше. Это была не вещь. Это была часть его. Его защита, его утешение, подаренное ей с такой смешной и трогательной ревностью.       — Лучше? — спросил он голосом, в котором звучало и удовлетворение, и лёгкая смущённая укоризна.       — В миллион раз, — выдохнула она, уже почти не различая слов.       Он улёгся рядом, на спину, и позволил хвосту остаться в её объятиях, а другим — мягко укрыть её с боков. Теперь она была окружена им полностью. Через несколько минут её дыхание стало глубоким и ровным, пальцы разжались, но даже во сне она не отпускала его хвост, лишь ослабив хватку.       Рафаэль лежал, глядя в темноту потолка, и слушал её сонное дыхание. Ревность улеглась, сменившись глубочайшим, неподдельным умиротворением. Его подушка лежала на полу. Его хвост был в объятиях любимой. И это было самое правильное распределение вещей в мире. Он закрыл глаза, наконец позволяя сну забрать и себя, зная, что если ей снова приснится кошмар, его хвост почувствует дрожь первым. И он проснётся.Рафаэль уже почти проваливался в сон, убаюканный её ровным дыханием и теплом её тела рядом. Вдруг он почувствовал лёгкое движение в её объятиях — его хвост, который она держала, дёрнулся.       Он приоткрыл один глаз. В лунном свете он увидел, как её лицо, прижатое к пушистому меху, слегка задвигалось. Она что-то прошептала во сне, что-то невнятное и сладкое. Потом её губы разомкнулись, и она... взяла в рот кончик его хвоста.       Не кусала. Именно взяла в рот, как ребёнок берёт пустышку или уголок одеяла. Её щёки задвигались в сонном, ритмичном посасывании. Она даже сделала пару лёгких жевательных движений, будто во сне лакомилась чем-то невероятно вкусным — возможно, той самой «конфеткой» безопасности и тепла, которую он для нее олицетворял.       Рафаэль замер. Ощущение было... сюрреалистичным. Тёплое, влажное прикосновение её губ и языка к одной из самых чувствительных частей его звериной сущности. По спине пробежала смесь мурашек: не от неприязни, а от чего-то невероятно интимного и трогательного. Это был жест абсолютного, детского доверия, не отягощённый ни каплей эротики, но от этого — ещё более пронзительный.       Он почувствовал, как по его телу разливается волна тепла, но на этот раз — не возбуждения, а нежности, такой острой, что у него в горле встал комок. Его хвост, предательски чувствительный, сам по себе слегка дёрнулся в ответ, но он сдержал рефлекс одёрнуть его. Он не хотел её будить.       Вместо этого он медленно, чтобы не спугнуть, приподнялся на локте и посмотрел на неё. В полумраке она была похожа на большого, доверчивого ребёнка, сосущего во сне свой «пушистый палец». Уголки её губ были чуть приподняты в блаженной, сонной улыбке.       Рафаэль не смог сдержать тихого, сдавленного фырканья — смеси умиления и полного поражения. Он осторожно опустил голову и очень нежно, губами, прикоснулся к её взъерошенным волосам на макушке.       — Ненасытная, — прошептал он в её пряди так тихо, что это был лишь выдох.       Его хвост продолжал мирно покоиться в её объятиях, терпеливо перенося её сонную «дегустацию». Рафаэль снова улёгся, закрыл глаза и позволил странному, сладкому ощущению убаюкать себя. Его последней мыслью перед сном было то, что, кажется, он теперь навсегда заменил для неё и подушку, и, судя по всему, воображаемые конфеты. И это было... более чем приемлемо. Более чем.       Утренний свет, нежный и настойчивый, заполнил комнату. Именно в этот момент дверь тихо приоткрылась. На пороге замерли две фигуры.       Флора, пришедшая, чтобы помочь госпоже собраться, застыла с подносом в руках. Её серые глаза-волчицы расширились, а потом смягчились теплой, почти материнской нежностью. Перед ней была картина, от которой замирало сердце.       На огромной кровати, в переплетении простыней и нескольких пушистых чёрных хвостов с алыми кончиками, спали двое.       Рафаэль лежал на спине, одна рука закинута за голову, лицо необычайно расслабленное и молодое без привычной суровости. Вика уткнулась носом ему в плечо, её руки обнимали один из его хвостов, который она, даже во сне, не отпускала. Её щека была прижата к пушистому меху, а выражение лица было абсолютно безмятежным, будто все кошмары мира остались за порогом этой комнаты.       Флора почувствовала, как в уголках её губ дрогнула улыбка. Она запомнила эту картину — не для доноса, а как редкое сокровище, подтверждение того, что в этих холодных стенах возможна настоящая, тихая, пушистая нежность. Она сделала шаг назад, собираясь тихо притворить дверь и дать им ещё хотя бы пять минут покоя.       Но рядом с ней стояла Элис. Её лицо, уже искажённое злобой после вчерашнего унижения, теперь стало маской чистого, ледяного ужаса и торжествующей ярости. «Поймала! На месте преступления! В одной постели!» — кричало каждое её движение. Она не стала уходить. Она резко развернулась и, не обращая внимания на попытку Флоры её остановить, побежала по коридорам.       Она ворвалась в будуар Аглаи, когда та завтракала с Дементием.       — Госпожа! Господин! — выпалила она, забыв о всяком приличии. — Это непотребство! Он… они… вместе! В её постели! Я сама видела! Спит он у неё, обнявшись, и хвосты её всю обвили! Это скандал! Нужно немедленно…       Дементий поднял руку, и Элис замолкла, задыхаясь. Он отпил чаю, поставил чашку. Его лицо было спокойным.       — Вы говорите о моём сыне и его официальной невесте, Элис? — спросил он ровным голосом.       — Но… они же не женаты! Это… это бесчестье! — выдохнула Элис.       — Их брак предрешён Советом старейшин, — напомнил Дементий. — А то, что происходит между помолвленными в рамках приличий этого дома… — он посмотрел на неё так, что у неё похолодела спина, — …не является предметом обсуждения для прислуги. Особенно для той, что отстранена от своих обязанностей с сегодняшнего утра. Ты уже не компаньонка госпожи Виктории. Твое место — в прачечной. И если ты ещё раз позволишь себе врываться с подобными «докладами», твоё следующее место будет за оградой замка. Ясно?       Элис побледнела, как полотно. Её мечты о реванше рушились с грохотом. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и выскользнула из комнаты, сломленная и уничтоженная окончательно.       Дементий вздохнул и встал.       — Пойду разбужу их сам, — сказал он Аглае, которая смотрела на него с лёгкой тревогой. — А то опоздают на все утренние советы. И… посмотрю.

***

      Он подошёл к двери Вики. Флора всё ещё стояла на посту, преграждая путь любому незваному гостю, но, увидев Дементия, почтительно посторонилась.       — Они ещё спят, господин, — тихо сказала она.       — Я вижу, — так же тихо ответил он, заглянув в щель. И увидел ту же картину, что и она.       Его строгие черты смягчились. Не улыбкой, но тенью чего-то, что могло бы ею стать. Он увидел не скандал, а мир. Глубокий, заслуженный мир на лице сына, который он не видел с его детства. И доверительную безмятежность девушки, которую его дом взял под защиту.       Он постоял мгновение, потом тихо прикрыл дверь и повернулся к Флоре.       — Дайте им ещё пятнадцать минут. Потом разбудите. Вежливо. И передайте моему сыну, что его отец желает видеть его в кабинете через час. Без спешки.       Флора кивнула, и в её глазах читалась благодарность. Дементий ушёл, оставив их спать в том самом пушистом, тихом убежище, которое они нашли друг в друге. Он, как и Ливерий накануне, сделал свой выбор. Он не стал ломать эту хрупкую идиллию. Он дал им эти лишние минуты — не как нарушителям правил, а как двум уставшим душам, нашедшим, наконец, покой.       Солнечный луч, пробившийся сквозь штору, коснулся век Вики. Она заворчала во сне и крепче прижалась к источнику тепла и уюта… который вдруг показался ей слишком живым и пушистым. Память медленно возвращалась.       Она приоткрыла один глаз. Первое, что она увидела, был чёрный, шелковистый мех прямо у её носа. Мех, который она… держала в руках. И который её губы… Она отпрянула, как ошпаренная, и её взгляд метнулся вверх.       Прямо над ней, уже бодрствующий и наблюдающий, был Рафаэль. Его феолетовые глаза смотрели на неё с такой смесью нежности и тихого, смущённого веселья, что у неё в голове всё завертелось. Она вспомнила всё. Кошмар. Его приход. Его хвост вместо подушки… И то, как она…       «О, боги, я его сосала!» — пронеслось в её голове панической мыслью. Волна жара, в тысячу раз более мощная, чем вчера в саду, накрыла её с головой. Она ахнула и мгновенно схватилась за свои уши, пытаясь спрятать за ними своё пылающее лицо. Это был её детский, заячий жест крайнего смущения.       — Я… я не… это во сне… — выдавила она из-за барьера из ушей и ладоней.       Рафаэль не засмеялся. Он тихо вздохнул, и в этом вздохе звучало понимание. Он осторожно, но твёрдо взял её за запястья и оттянул её руки от лица. Она сопротивлялась, отворачиваясь, но он был настойчив.       — Вика, — сказал он мягко, но так, чтобы она услышала. — Это… нормально. Ты спала.       — Но я твой хвост…! — она попыталась снова закрыться, но он уже притянул её к себе, не дав спрятаться. Он буквально загнал её лицом себе в грудь, обняв одной рукой, а другой начал гладить её по взъерошенным волосам и затылку, медленно, успокаивающе.       — Тихо, — прошептал он ей в макушку. — Ты ничего плохого не сделала. Хвост цел. Я даже… не против. — Последние слова он произнёс так тихо, что она скорее почувствовала вибрацию в его груди, чем услышала.       Она замерла, уткнувшись носом в его ночную рубашку, вдыхая его запах и слушая ровный стук его сердца. Стыд начал медленно отступать, сменяясь облегчением и этой странной, пьянящей безопасностью его объятий.       Именно в этот момент раздался тихий, вежливый стук, и дверь приоткрылась. Вошла Флора. На её лице не было ни тени удивления, осуждения или даже особого интереса. Её выражение было таким, будто она зашла в комнату, где всё в полном порядке и соответствует высшему этикету. Она несла поднос с двумя завтраками.       — Доброе утро, господин Рафаэль, госпожа Виктория, — произнесла она своим ровным, спокойным голосом, ставя поднос на приставной столик. — Господин Дементий просил передать, что желает видеть вас, господин, в своём кабинете через час. Никакой спешки. Я позволила себе распорядиться о завтраке здесь, чтобы не тревожить ваш покой.       Она говорила так, словно завтрак в одной спальне для помолвленной пары было самой обычной практикой в доме Ливериев. Её полное, бесстрастное принятие ситуации действовало на Вику лучше любых успокоительных. Если Флора не видела здесь проблемы, значит, её действительно нет.       — Спасибо, Флора, — голос Рафаэля над головой Вики прозвучал ровно и благодарно.       — Благодарю, — пробормотала Вика, всё ещё не вылезая из своего укрытия.       Флора кивнула, бросив на них быстрый, оценивающий взгляд (удостоверившись, что госпожа в безопасности и более-менее в порядке), и так же тихо вышла, плотно закрыв дверь.       Когда щелчок замка прозвучал окончательно, Вика наконец вынырнула. Её лицо было меньше похоже на помидор, хотя румянец ещё не сошёл.       — Твой отец… он знает, что ты здесь? — спросила она шёпотом.       — После визита Элис? Безусловно, — сказал Рафаэль, его губы тронула усмешка. — И раз он прислал завтрак и дал час, значит, не видит в этом катастрофы.       Он отстранился, чтобы посмотреть на неё, всё ещё держа за плечи.       — Теперь поешь. И… не прячься больше. Ты имеешь полное право быть здесь. Со мной.       Его слова, сказанные просто и твёрдо, развеяли последние остатки ночного кошмара и утреннего смущения. Она кивнула, и впервые за это утро её губы дрогнули в робкой, но настоящей улыбке. Пусть за дверью кипели страсти и плелись интриги. Здесь, в этой комнате, с ним и подносом завтрака, присланным его отцом, она чувствовала себя не нарушительницей правил, а именно там, где должна быть. На своём месте.