Когда лис пришёл за даром леса

      Вика проснулась от лёгкого движения. Его хвост, который она всё ещё бессознательно обнимала и сосала, мягко выскользнул из её рук и губ. Она потянулась, морщась от приятной боли в мышцах, и открыла глаза.       Он уже не лежал рядом, а сидел на краю кровати, спиной к ней, глядя в окно. На нём были простые штаны, а спина, широкая и мускулистая, была испещрена тонкими белыми царапинами — немыми свидетельствами её страсти и неопытности. Вика покраснела, вспоминая, как вцепилась в него.       На столике у камина стоял завтрак, и аромат тёплых булочек, мёда и жареного бекона донёсся до неё. Но Рафаэль, казалось, не замечал еды. Он сидел, слегка наклонив голову, и его выражение было задумчивым, почти отрешённым. Он смотрел на что-то за окном, но его взгляд был устремлён внутрь себя, возможно, обдумывая ответственность, которую возложил на них вчерашний разговор о вечности, или просто наслаждаясь тишиной после бури.       Вика приподнялась, накинув на плечи простыню, и подошла к столику. Она налила в чашку ароматный травяной чай, намазала тёплый хлеб маслом и мёдом, положила сверху ломтик бекона. Потом, осторожно, чтобы не уронить, подошла к нему.       Он не обернулся, пока она не остановилась прямо перед ним, загораживая вид из окна. Он поднял на неё глаза, и в них на мгновение мелькнуло удивление, а потом — такая тёплая, глубокая нежность, что у неё ёкнуло сердце.       Не говоря ни слова, она протянула ему тарелку с импровизированным бутербродом и чашку.       Рафаэль замер, глядя то на еду, то на её серьёзное, слегка смущённое лицо. Потом его губы медленно растянулись в самой искренней, самой беззащитно счастливой улыбке, которую она когда-либо видела. Это была не ухмылка хитрого лиса и не официальная улыбка наследника. Это была улыбка человека, которого накормили, о котором позаботились самым простым и важным способом.       Он взял чашку и тарелку, поставил их на подоконник, и прежде чем она успела что-то сказать, его руки обхватили её за талию, а сзади обвились его хвосты — не один, а несколько, создавая вокруг неё тёплый, пушистый, живой кокон. Он притянул её к себе, уткнувшись лицом в её живот, в то самое место, которое она всегда стыдилась, а он, казалось, обожал больше всего.       — Спасибо, — его голос был приглушён тканью простыни и её телом. — Просто… спасибо.       Он просидел так несколько секунд, просто дыша ей в живот, а потом откинулся назад, всё ещё удерживая её в объятиях хвостов.       — А теперь садись и ешь сама, — сказал он уже более твёрдо, но с той же улыбкой в глазах. — Или я буду кормить тебя с ложки. Выбирай.       Вика фыркнула, но послушно уселась на подоконник рядом с ним, забрав свою чашку. Они завтракали молча, плечом к плечу, под лучами утреннего солнца, из одной тарелки, попеременно откусывая от одного бутерброда. Иногда их взгляды встречались, и они просто улыбались друг другу — глупо, по-детски счастливо.       Никаких слов о вечности, о долге, о вчерашней ночи. Только тихий завтрак, тёплые хвосты вокруг её ног и его рука, лежащая поверх её на подоконнике. В этом простом моменте — в протянутой булочке, в обнимающих хвостах, в совместной тишине — было больше настоящего брака, чем во всех клятвах и ритуалах. Это был их первый обычный день. И он начинался идеально       Они закончили завтрак, и тишина снова стала комфортной, а не тяжёлой. Рафаэль наблюдал, как Вика доедает последний кусочек яблока, её уши слегка подрагивали от удовольствия. Он положил свою руку поверх её на подоконнике.       — Ви, — начал он осторожно. — Твоя семья здесь. Ненадолго. Может, стоит устроить для них… что-то неофициальное. Только для семьи. Может, ужин сегодня вечером? Здесь, на нашем балконе. С видом на закат.       Вика повернулась к нему, её глаза сразу же стали серьёзными.       — Ты… ты будешь там? — спросила она без колебаний. Не «придёшь ли ты», а «будешь ли ты». Он был её частью, её опорой, и такой разговор без него был немыслим.       — Конечно, я буду с тобой, — он сжал её руку. — Это первое.       Он помолчал, собираясь с мыслями, его взгляд стал более сосредоточенным.       — И второе. Этот ужин… может быть, подходящий момент. Чтобы сказать им. О том, что мы обсудили утром. О времени. О твоей… новой продолжительности жизни.       Вика замерла. Мысль о том, чтобы выложить это её матери, братьям, особенно отцу… Это было страшно. Страшнее, чем признаться ему самой.       — Ты думаешь, это нужно? Сейчас? — прошептала она.       — Я думаю, что скрывать от них что-то столь важное — нечестно по отношению к ним и к тебе, — сказал он мягко, но твёрдо.       — Они твоя кровь. Они заслуживают знать, как изменится твоя судьба. Да, это будет больно. Но это будет правда. И они услышат это от нас обоих, вместе, в спокойной обстановке. Не как слух или сплетня позже.       Он видел страх в её глазах и добавил:       — Мы не будем бросать это им в лицо. Мы просто… объясним. Что из-за природы нашей связи, из-за помавки, ты теперь разделяешь долголетие моего рода. Что ты будешь жить очень, очень долго. И что это значит для тебя. И для них.       Вика смотрела в окно, на мир, который теперь был её навсегда. Мысль о том, чтобы видеть, как стареют Марк, Алекс, мама… Это было невыносимо. Но он был прав. Они должны знать.       — Хорошо, — выдохнула она. — Но… но ты будешь говорить тоже. Я… я могу расплакаться.       — Я буду говорить столько, сколько нужно, — он притянул её к себе и поцеловал в макушку. — И если ты расплачешься — ничего страшного. Ты имеешь на это право. У нас есть время, чтобы всё объяснить и дать им время это переварить. Они сильные. Твоя мать… она поймёт. Марк, думаю, будет больше беспокоиться о твоей безопасности, чем о времени. Алекс… возможно, нарисует тебя вечной музой.       Она слабо улыбнулась этой мысли.       — А отец… — её голос стал тише.       — Арсель, — произнёс Рафаэль, и в его тоне появилась та самая холодная, лисья твёрдость, которую она редко слышала, обращённую на себя. — Он услышит это как факт. Не как обсуждение. Его мнение по этому вопросу больше не имеет значения. Но он должен знать, что его дочь теперь принадлежит к иному порядку вещей.       Он встал, всё ещё держа её за руку.       — Так что решено? Ужин на балконе. Только семья. Мы вместе всё расскажем.       — Решено, — кивнула Вика, чувствуя, как страх отступает перед решимостью. С ним рядом она могла сделать даже это.       Он улыбнулся, и в его глазах снова засветилась та самая тёплая нежность.       — Тогда я распоряжусь насчёт ужина. А ты… может, выбери платье попроще. И, пожалуй, не надевай браслет Гордона. Чтобы не отвлекать.       Она кивнула, понимая. Этот разговор должен был быть о них, о семье, о будущем, а не о политике и статусе. Она посмотрела на свои руки, на простую, смертную плоть, которая теперь таила в себе семя вечности. Сегодня вечером ей предстояло открыть эту истину тем, кто любил её дольше всех. Это будет одним из самых трудных разговоров в её жизни. Но она не будет делать это одна