Когда лис пришёл за даром леса

      Ужин прошёл в уютной, почти домашней тишине.       Небольшая столовая резиденции оказалась на удивление тёплой — камин, мягкий свет настенных бра, длинный стол, за которым они сидели рядом, а не напротив друг друга. Игнатий подавал блюда с обычной невозмутимостью, Флора проверяла периметр, Элис суетилась с приборами.       Вика ела медленно, с удовольствием. После нескольких дней дорожной еды простая жареная рыба с овощами казалась пиром богов. Рафаэль следил, чтобы её бокал не пустел, и сам почти не прикасался к еде — только смотрел на неё.       — Ты не ешь, — заметила она, прожевав кусочек хлеба.       — Я наелся.       — Ты даже не начал.       — Я наелся тобой.       Она фыркнула, но уши предательски дрогнули, а щёки вспыхнули привычным румянцем.       — Нельзя питаться только мной.       — Можно, — серьёзно ответил он. — Я проверял.       Она закатила глаза, но улыбку спрятать не смогла.

***

      После ужина Рафаэля отвлёк капитан Хальдар — какие-то формальности с местной охраной, доклад о безопасности периметра, вопросы на завтра. Он ушёл нехотя, бросив на Вику взгляд, который ясно говорил: «Я вернусь. Жди».       Она осталась одна в компании Элис и двух местных горничных — молодых лисичек, которых представила экономка.       — Госпожа, позвольте помочь вам с дорожной одеждой, — робко предложила одна из них, бежевая, с пушистыми ушами и тихим голосом.       Вика кивнула. Она устала. Корсет давил, платье казалось тяжёлым, хвост ныл от долгого пребывания в фиксирующей ленте.       Она позволила увести себя в просторную ванную комнату, где уже горели свечи и пахло лавандой.       Горничные принялись за работу.       Сначала капюшон — осторожно, чтобы не задеть уши. Потом платье — шнуровка, крючки, тонкая ткань, скользнувшая с плеч. Сорочка. Нижняя юбка.       Вика стояла перед ними обнажённая, прикрывая грудь руками по привычке, и ждала, пока приготовят воду.       И тогда бежевая лисичка ахнула.       Её подруга — рыженькая, с веснушками на носу — замерла с полотенцем в руках, глядя на бёдра госпожи.       Там, на бледной коже, фиолетовели отпечатки пальцев. На талии — тёмное пятно. На запястьях — синие полумесяцы.       — Госпожа… — выдохнула бежевая. — Вас… вас кто-то…       — Всё в порядке, — быстро сказала Вика, чувствуя, как жар заливает щёки. — Это не то, что вы…       Дверь открылась.       Флора вошла без стука — как всегда, бесшумно, деловито, невозмутимо. Окинула взглядом застывших горничных, смущённую Вику, синяки на её теле.       И улыбнулась.       Редчайшее событие. Почти невероятное. Волчица, чьё лицо обычно напоминало гранитную скалу, сейчас улыбалась — тепло, понимающе, почти по-матерински.       — Это не страшно, — сказала она спокойно, обращаясь к горничным. — Госпожа молода, господин горяч. Такое бывает.       Она подошла к шкафчику, открыла его, достала знакомую тёмно-зелёную баночку.       — Приготовьте ванну. Тёплую, не горячую. Добавьте ромашку и календулу. И мазь эту вот — после купания втереть в синяки. Аккуратно, не давя.       Горничные закивали, засуетились, благодарные за чёткие указания, снимающие с них ответственность.       Вика смотрела на Флору и чувствовала, как комок подкатывает к горлу.       — Спасибо, — прошептала она.       Волчица кивнула — коротко, по-военному.       — Господин велел заботиться о вас. Я исполняю.       Пауза. Её жёлтые глаза чуть смягчились.       — И он прав. Вы — наше сокровище. Такое берегут.       Она вышла так же бесшумно, как вошла.       Горничные помогли Вике погрузиться в тёплую, пахнущую травами воду. Их пальцы дрожали, но двигались осторожно, бережно. Они втирали мазь в синяки — не спрашивая, не комментируя, только изредка переглядываясь с каким-то новым, благоговейным выражением.       Вика закрыла глаза.       Она чувствовала себя разбитой, уставшей, совершенно обессиленной.       И абсолютно, бесконечно счастливой.       Где-то в доме, решая вопросы охраны, ходил её лис. Её Рафи. Её мужчина, оставивший на её теле свои следы.       И она хотела, чтобы он оставил их снова. И снова. И снова.       — Госпожа, — робко спросила рыженькая горничная, — может быть, ещё тёплой воды?       — Да, — ответила Вика, открывая глаза. — И, пожалуйста… когда господин вернётся, скажите ему, что я жду.       Девушка вспыхнула, но кивнула.       Вика улыбнулась и снова закрыла глаза.       Впереди была ночь. И она знала, что эта ночь принесёт новые следы.       Ей не терпелось их получить. Вода смыла дорожную пыль, усталость, напряжение последних часов. Травы, которые добавили горничные — ромашка, календула, что-то ещё, пахнущее мятой и сном, — сделали своё дело. Вика вылезала из ванны расслабленная, тёплая, почти невесомая.       Рыженькая горничная, всё ещё пунцовая после поручения передать господину, что его ждут, подала ей сорочку.       — Госпожа экономка велела передать, — пролепетала девушка, не поднимая глаз. — Это из новых. Ещё не надевали. Ткань очень мягкая…       Вика взяла сорочку в руки и поняла, почему экономка велела передать это лично.       Ткань была мягкой. Почти невесомой. И абсолютно, неприлично прозрачной.       Тонкое белое кружево, переливающееся в свете свечей, обещало скорее открыть, чем скрыть. Оно струилось сквозь пальцы, как вода, и Вика смотрела на него, чувствуя, как жар заливает щёки, шею, уши, всё тело.       — Я… — начала она, но горничные уже пятились к двери.       — Мы оставим вас, госпожа. Если что-то понадобится — мы рядом.       Дверь закрылась. Вика осталась одна.       Она смотрела на сорочку. Сорочка смотрела на неё — прозрачным, кружевным, вызывающим взглядом.       — Это безумие, — прошептала она. — Я не могу это надеть.       И надела.       Ткань скользнула по влажной коже, обняла плечи, легла на грудь, спустилась к бёдрам. Вика подошла к зеркалу — большому, в тяжёлой деревянной раме, стоящему в углу спальни.       И замерла.       Из зеркала на неё смотрела женщина. Не девочка, вечно прячущая уши и хвост, не смущённая зайчиха, краснеющая от каждого комплимента. Женщина.       Белые волосы, влажные после ванны, рассыпались по плечам тяжёлыми прядями. Уши — расслабленные, опущенные вниз, кончики чуть подрагивают. Глаза — зелёные, тёмные, с расширенными от волнения зрачками.       И сорочка.       Она не скрывала ничего. Тонкое кружево обрисовывало грудь, оставляя тёмные ореолы в опасной близости от края ткани. Просвечивало на животе, делая мягкую округлость ещё более заметной, ещё более уязвимой. Спускалось к бёдрам, открывая длинную полосу кожи на ноге от самого бедра.       Она была прекрасна.       Она поверила в это — впервые, может быть, в жизни.       Вика медленно повернулась, рассматривая себя в профиль. Хвост-помпон, освобождённый от фиксирующей ленты, счастливо подрагивал, приподнимая тонкую ткань сзади. Она повела плечом — сорочка скользнула, обнажив ключицу. Она поправила её — ткань легла иначе, открывая ещё больше.       Она крутилась перед зеркалом, изучая себя, привыкая к этой новой, смелой, отчаянной себе. Её пальцы касались кружева, кожи, следов, оставленных им на бёдрах. Она улыбалась — смущённо, счастливо, не веря.       Она не слышала, как открылась дверь.       Рафаэль вошёл тихо — бесшумно, как учили с детства. Он хотел не потревожить, если она спит. Хотел просто увидеть её, убедиться, что она здесь, что она в безопасности, что этот долгий день наконец закончился.       Он не ожидал увидеть это.       Она стояла перед зеркалом — его жена, его Ви, его зайка. В тонком, прозрачном кружеве, которое обещало всё и не скрывало ничего. Она крутилась, рассматривая себя, поправляла ткань на груди, гладила свой живот, касалась бёдер.       Она не знала, что он здесь.       Она была собой. Настоящей. Уязвимой. Прекрасной.       Он замер в дверях.       Его дыхание остановилось. Сердце пропустило удар. Хвосты — все девять — застыли в воздухе, забыв о своём существовании.       Он смотрел на неё — на эту женщину, которая только вчера боялась показать хвост на палубе, а сегодня стояла перед зеркалом в кружевах и любовалась собой.       Она повернулась — и увидела его в отражении.       Их взгляды встретились в зеркальной глубине.       Вика замерла. Её щёки вспыхнули мгновенно, заливаясь алым до корней волос. Уши прижались к голове. Руки дёрнулись, пытаясь прикрыть грудь, живот, бёдра — но ткань была слишком тонкой, а его взгляд — слишком пристальным.       — Рафи… я… это не… экономка сказала… — лепетала она, сгорая от смущения. — Я не думала, что ты уже… я просто смотрела…       Он шагнул вперёд.       Один шаг. Второй. Третий.       Он подошёл к ней вплотную, встал за спиной, обхватил её плечи руками. Его грудь коснулась её лопаток. Его дыхание — восстановившееся, но всё ещё неровное — обожгло макушку.       Он смотрел на неё в зеркало. На неё. На них.       — Не смей, — сказал он тихо, и его голос дрожал. — Не смей прятаться.       Она замерла.       — Ты прекрасна, Ви. Самая прекрасная женщина, которую я видел. В этой сорочке. Без неё. В любом тряпье, которое тебе навяжут служанки. — Его пальцы легли на её плечи, оглаживая кружево. — Но сейчас… сейчас ты смотрела на себя и улыбалась. Ты нравилась себе. Я видел.       Её глаза в зеркале наполнились слезами.       — Это лучшее зрелище в моей жизни, — прошептал он. — Лучше любого заката, любого моря, любого чуда. Ты, смотрящая на себя с любовью.       Она всхлипнула.       — Потому что… потому что ты меня такой сделал, — выдохнула она. — Ты. Твоя любовь. Твои руки. Твои слова. Я никогда… никогда не думала, что смогу вот так…       — Сможешь, — перебил он. — И будешь. Каждый день. А я буду рядом и буду смотреть.       Она повернулась в его руках, прижалась лицом к его груди.       — Я тебя люблю, — сказала она в его рубашку. — Так сильно, что иногда мне кажется, что сердце разорвётся.       Он обнял её. Крепко. Навсегда.       — Значит, будем разрываться вместе.       Где-то в доме часы пробили десять. За окнами шумело море. Новая жизнь начиналась.       А они стояли, обнявшись, у зеркала, в котором отражались двое — чёрный лис и белая зайка, — и не могли оторваться друг от друга.       Впереди была ночь. И она обещала быть долгой.