Когда лис пришёл за даром леса

      Его руки всё ещё лежали на её плечах, но хвосты — хвосты жили своей жизнью.       Они не спрашивали разрешения. Не ждали команды. Они просто потянулись к ней — сами, инстинктивно, повинуясь древнему, глубинному зову.       Один скользнул по её спине, мягко, почти невесомо, касаясь кружева там, где ткань прилегала к коже. Второй обвил её талию, притягивая ближе. Третий — самый смелый — забрался под край сорочки и коснулся голого бедра.       Вика вздрогнула.       — Рафи… — выдохнула она, и в этом имени смешались удивление, смущение и тот самый, уже узнаваемый, низкий отголосок желания.       — Я не трогаю, — ответил он, и его голос был хриплым, почти неузнаваемым. — Это они.       — Но это же… твои хвосты…       — Они тебя любят. Сильнее, чем я. И гораздо наглее.       Она хотела возразить, но хвост на её бедре двинулся выше, оглаживая внутреннюю сторону, и её возражение превратилось в тихий, сдавленный стон.       Она прикусила губу, пытаясь сдержать звуки. Но хвосты не унимались — они гладили, дразнили, находили самые чувствительные места, которые он уже изучил за эти дни. Основание уха. Шея. Поясница. Внутренняя сторона бедер.       Она таяла.       Её пальцы вцепились в его рубашку, ноги подкашивались, дыхание сбивалось на короткие, поверхностные всхлипы.       — Не здесь… — прошептала она, но в её голосе не было уверенности. — Дверь… нас могут увидеть…       Он сделал шаг вперёд.       Она — назад, повинуясь его движению.       Ещё шаг. Ещё.       Её спина коснулась двери. Холодное дерево — и горячие хвосты, обвивающие её со всех сторон.       — Так лучше? — спросил он, и в его голосе звучала улыбка. — Теперь никто не войдёт.       — Я не об этом…       — Я знаю.       Он наклонился к её шее, и его губы коснулись того самого места за ухом, от которого у неё подгибались колени.       Она застонала — громче, уже не сдерживаясь.

***

      За дверью послышались шаги.       Лёгкие, быстрые, женские. Кто-то приближался по коридору, не скрываясь, уверенный в своём праве находиться здесь.       — Госпожа? — раздался робкий голос. Кажется, рыженькая горничная с веснушками. — Я забыла отдать… экономка велела передать чулочки и… и повязку на бедро… Вы просили…       Вика замерла.       Её глаза, расширенные, тёмные от желания, встретились с его глазами в полумраке спальни. В них плескался ужас. И возбуждение. И что-то ещё — опасное, отчаянное, жадное.       — Рафи… — прошептала она. — Она откроет…       — Не откроет, — ответил он, и его хвосты обвили ручку двери, блокируя её. — Но если ты хочешь…       Он чуть отстранился, давая ей выбор. Давая ей право решить — остановиться или продолжить.       Она смотрела на него. На его фиолетовые глаза, тёмные, как ночное море. На его губы, влажные после её шеи. На его хвосты, всё ещё ласкающие её тело, не в силах остановиться.       — Госпожа? — снова позвала горничная. — Вам нужны чулочки?       Вика глубоко вдохнула.       — Оставьте у двери, — сказала она, и её голос дрогнул только самую малость. — Я потом возьму.       — Хорошо, госпожа. Спокойной ночи.       Шаги удалились. Где-то в коридоре тихо скрипнула дверь.       Вика выдохнула.       А потом — рассмеялась. Тихо, счастливо, освобождающе.       — Ты невозможный, — прошептала она, уткнувшись носом в его грудь. — Совершенно невозможный лис.       — Знаю, — ответил он, и его хвосты снова пришли в движение. — И ты меня таким полюбила.       Она не стала спорить.       Она просто обвила его шею руками и поцеловала — долго, глубоко, отдаваясь этому поцелую без остатка.       А за дверью, на полу, лежали забытые чулочки и тонкая кружевная повязка для бедра.       Они подождут.       Он вернулся к ней — медленно, смакуя каждое мгновение.       Его губы скользнули по ключице, оставляя влажную дорожку. Ниже. Ещё ниже. Там, где тонкое кружево сорочки натянулось на груди, открывая тёмный ореол в опасной близости от края ткани.       Он обхватил сосок губами — прямо через кружево.       Вика ахнула.       Её руки вцепились в его плечи, пальцы впились в ткань рубашки. А он не останавливался. Он сосал — медленно, ритмично, посасывая и покусывая чувствительную плоть через влажное кружево. Ткань терлась о разгорячённую кожу, усиливая ощущения, делая их почти невыносимыми.       Из её горла вырвался звук — высокий, дрожащий, почти звериный писк.       — Рафи… — выдохнула она, запрокидывая голову. — Там же… ткань…       В ответ — только низкое, довольно рычание, вибрацией отдающееся в её груди.       Она дёрнулась. Сильнее, чем хотела. Её пальцы сжались на его рубашке, дёрнули — и тонкая ткань жалобно хрустнула, разрываясь у ворота.       Она замерла.       — Я… я не хотела… — её щёки полыхали огнём. — Оно само…       Он поднял голову. Посмотрел на порванную рубашку, на её испуганно-виноватое лицо — и улыбнулся.       — Теперь ты мне должна новую, — сказал он, и в его голосе не было ни капли сожаления. — Или можешь забрать эту.       Он стянул остатки рубашки через голову, отбросил в сторону.       — Так честнее.       Она смотрела на него. На его обнажённую грудь, на свежие царапины на спине, на хвосты, которые уже снова тянулись к ней, не в силах ждать.       — Ты… — начала она, но он не дал ей договорить.       Один из его хвостов — тот самый, чёрный с алым кончиком — скользнул вниз по её животу. Медленно, дразняще. Опустился ниже. Ещё ниже.       И провёл по самому центру, прямо через тонкую, влажную ткань сорочки.       Вика вскрикнула.       Её бёдра рефлекторно сжались, ловя его хвост в ловушку. Она прижала его к себе — сильно, судорожно, не давая убрать. Её дыхание превратилось в сплошной, прерывистый всхлип.       — Видишь? — прошептал он, и его голос был низким, хриплым, торжествующим. — Ты уже готова. Давно готова.       Она не могла ответить. Только смотрела на него — тёмными, влажными, совершенно бесстыдными глазами — и прижимала его хвост к своему пульсирующему центру.       — Рафи, — выдохнула она. — Пожалуйста…       — Что — пожалуйста? — он не двигался. Не убирал хвост. Не давал большего. Просто ждал, глядя на неё с той особенной, нежной жестокостью, от которой у неё подкашивались колени.       Она закусила губу. До крови. До белизны.       — Пожалуйста, — прошептала она. — Не останавливайся.       Он улыбнулся.       И его хвост начал двигаться.       Медленно. Ритмично. Смакуя каждое движение, каждую дрожь её тела, каждый сдавленный стон, срывающийся с её губ.       Она таяла. Растекалась по двери, по его рукам, по этому бесконечному, сладкому моменту.       А он смотрел на неё и думал, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее.       И что он готов смотреть на это вечность.       Что, собственно, и собирался сделать. Десять минут.       Целых десять минут она висела на грани, дышала рвано, вцепившись в его плечи, и каждый раз, когда волна поднималась почти к самому верху, он чуть замедлялся, не давая ей упасть.       Её тело превратилось в натянутую струну. Каждый нерв, каждая клетка кричали о разрядке. Она была мокрой, готовой, открытой — и он знал это. Он чувствовал это каждым миллиметром своего хвоста, зажатого между её бёдер.       — Рафи… — выдохнула она, и в этом имени была мольба. — Пожалуйста… я уже…       Он убрал хвост.       Медленно. Неумолимо. Выскользнул из её судорожно сжатых бёдер, оставляя после себя только влажный след и пульсирующую, неутолённую пустоту.       Вика замерла.       Она смотрела на него — широко раскрытыми, непонимающими глазами. Её грудь вздымалась, губы дрожали, на ресницах блестели слёзы, которые она даже не заметила.       — Ты… — её голос сорвался. — Почему…       Он не ответил. Только смотрел на неё — тёмными, тяжёлыми, ждущими глазами.       И она поняла.       Он ждал, когда она попросит по-другому. Когда перестанет ждать милости и возьмёт сама.       Вика закусила губу.       Медленно, очень медленно, она отвела взгляд от его лица. Опустила его ниже. Туда, где его хвост — тот самый, чёрный с алым кончиком — мирно лежал на бедре, влажный от неё.       Она двинула бёдрами.       Неуверенно. Робко. Попыталась поймать его хвост, прижаться к нему, потереться — но промахнулась. Кончик скользнул по бедру, не задев самого нужного места.       Она попробовала снова. Сместилась, выгнулась, потянулась — снова мимо.       Из её горла вырвался тихий, жалобный скулёж.       — Не получается… — прошептала она, и в её голосе звенели слёзы. — Я не могу…       Рафи, я не…       Она начала отстраняться.       Её бёдра перестали двигаться. Пальцы разжались на его плечах. Взгляд опустился вниз, спрятался за влажными ресницами.       — Наверное, не сегодня, — сказала она тихо, смиряясь. — Я устала. И вообще… уже поздно. Наверное, не надо было…       Она сделала движение, чтобы отойти от двери, уйти в ванную, спрятаться — от него, от своего поражения, от этого жгучего, неутолённого желания, которое теперь будет жечь её всю ночь.       Она сдалась.       — Ви.       Его голос остановил её.       Она замерла, не поднимая глаз.       — Посмотри на меня.       Она покачала головой.       — Вика.       Медленно, очень медленно, она подняла взгляд. Его лицо было серьёзным. В фиолетовых глазах не было насмешки — только глубокая, тёплая нежность.       — Ты думаешь, что проиграла? — спросил он тихо. — Что не справилась?       Она молчала.       — Ты не проиграла, — сказал он. — Ты училась. Пробовала. Не попала — и что? В следующий раз попадёшь.       Она всхлипнула.       — А сейчас?       — А сейчас я помогу.       Его хвост снова скользнул между её бёдер. На этот раз — медленно, целенаправленно, точно зная, куда нужно.       Она выдохнула.       — Но ты же хотел, чтобы я сама…       — Я хотел, чтобы ты попробовала, — перебил он. — Ты попробовала. Не вышло. — Его губы коснулись её виска. — Не беда. У нас вся жизнь, чтобы научиться.       Его хвост начал двигаться. Ритмично. Твёрдо. Идеально.       — Но сейчас, — прошептал он ей в ухо, — сейчас ты кончишь. Потому что я не могу больше смотреть, как ты страдаешь.       Она застонала — громко, облегчённо, благодарно.       Волна поднялась мгновенно. Через минуту — всего через одну короткую минуту — она разбилась о берег его имени, срывающегося с её губ.       И когда последние судороги стихли, она повисла на нём, обессиленная, опустошённая, абсолютно счастливая.       — Дурак, — прошептала она в его шею. — Невозможный лис.       — Знаю, — ответил он, гладя её по волосам. — И ты меня таким любишь.       — Люблю, — согласилась она. — Очень.       За окном шумело море. В доме было тихо. И у них была вся ночь, чтобы пробовать снова.       И снова.       И снова.       Она висела на нём, обессиленная, опустошённая, всё ещё вздрагивающая остаточными судорогами удовольствия. Её дыхание постепенно выравнивалось, пальцы расслабленно гладили его плечи, уши мягко лежали вдоль шеи.       Но внутри уже разгоралось что-то новое.       Не благодарность. Не желание получить ещё. Что-то другое — тёплое, требовательное, не терпящее отлагательств.       Она хочет дать ему.       Не потому что должна. Не потому что он помог. А потому что он — её. И она хочет, чтобы он чувствовал то же, что чувствовала она минуту назад. Эту потерю контроля. Этот сладкий, уничтожающий взрыв.       Она заерзала в его руках.       Её хвост-помпон, только что расслабленно висевший, вдруг задрожал, задвигался, выдавая внутреннюю борьбу. Пальцы перестали гладить — вцепились в его плечи.       — Рафи, — выдохнула она.       — М-м?       — Я хочу… — она замялась, сглотнула. — Ты тоже хочешь? Чтобы я…       Она не договорила. Слова застревали в горле, путались, разбегались.       Он ждал. Не торопил. Не помогал. Просто смотрел на неё — тёмными, терпеливыми глазами.       Она глубоко вдохнула.       — Что ты хочешь? — спросила она прямо, глядя ему в глаза. — Сейчас. Чтобы я сделала. Что угодно.       Её голос дрожал. Щёки горели. Уши прижались к голове, прячась от стыда.       Но она спросила.       Он смотрел на неё долго. Очень долго. Так долго, что она уже начала думать — не ответит. Скажет, что не надо. Что он и так доволен.       А потом его рука легла на её затылок, пальцы зарылись в волосы, и он притянул её ближе.       — Я хочу, — сказал он тихо, — чтобы ты делала то, что хочешь сама. Не потому что я попросил. Не потому что должна. А потому что тебе этого хочется.       Она замерла.       — Ты уже знаешь, что мне нравится, — продолжил он, и его голос стал ниже, хриплее. — Ты видела мои реакции. Слышала, как я дышу. Чувствовала, как дрожит моё тело.       Пауза.       — Ты умеешь доставить мне удовольствие, Ви. Ты уже это делала. И делала прекрасно.       Её глаза наполнились слезами.       — Тогда почему ты не… — она запнулась. — Почему не просишь?       — Потому что я хочу, чтобы ты выбирала сама. — Его большой палец гладил её висок. — Каждый раз. Свободно. Не из страха отказать, не из чувства долга. А потому что в этот самый момент ты хочешь меня так сильно, что не можешь не прикоснуться.       Она смотрела на него. На этого невозможного лиса, который только что довёл её до исступления, а теперь говорил о её свободе.       — Я хочу, — выдохнула она. — Прямо сейчас. Очень сильно. Но я не знаю… чего именно ты хочешь. Ты такой разный. Иногда тебе нравится, когда я медленно. Иногда — когда я беру сама. Иногда ты просто лежишь и позволяешь…       Она замолчала, подбирая слова.       — Я боюсь ошибиться, — призналась она шёпотом. — Сделать не то. Не так. И ты разочаруешься.       Он прижал её к себе — крепко, сильно, почти до боли.       — Глупая, — прошептал он в её волосы. — Ты не можешь ошибиться. Всё, что ты делаешь — правильно. Потому что это делаешь ты.       Она всхлипнула.       — Даже если я сделаю не так, как ты любишь?       — Даже тогда. — Он чуть отстранился, заглядывая в её глаза. — Потому что ты учишься. А я — твой ученик. И мне нравится твой метод обучения.       Она рассмеялась — сквозь слёзы, счастливо, освобождающе.       — Ты невозможный.       — Знаю.       Она выдохнула. Провела ладонями по его груди — вверх, к плечам, к шее. Остановилась на его скулах, обвела пальцами линию челюсти.       — Тогда, — сказала она тихо, глядя ему в глаза, — сейчас я хочу, чтобы ты лёг. На спину. И ничего не делал.       Он моргнул.       — Совсем ничего?       — Совсем. — Её голос дрогнул, но она не отвела взгляд. — Просто лежи и смотри на меня. А я… я попробую снова.       Он лёг.       Без вопросов, без улыбок, без этой его опасной, дразнящей полуусмешки. Просто лёг на спину, раскинул хвосты, положил руки вдоль тела.       И смотрел на неё.       Она стояла над ним, дрожащая, красная, совершенно неуверенная в себе.       И абсолютно решительная.       — Не смей закрывать глаза, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучала та самая командная нотка, которую он так долго в ней взращивал. — И не смей помогать.       Он улыбнулся — уголками губ, одними глазами.       — Слушаюсь, капитан.       Она наклонилась.       И начала учиться заново. Она села сверху, оседлав его бёдра, и сорочка — эта тонкая, прозрачная, безумная сорочка — разошлась на коленях, открывая бледную кожу.       Он смотрел на неё снизу вверх. Ждал. Дышал.       Она медленно, очень медленно, положила ладони ему на грудь. Провела вниз — от ключиц к соскам, очерчивая пальцами каждый мускул, каждую линию.       Потом наклонилась и поцеловала.       Не в губы. В шею. Туда, где билась жилка.       Он вздрогнул.       Она запомнила. В первую брачную ночь он целовал её именно так — медленно, невесомо, исследуя каждый сантиметр, будто боялся, что она исчезнет.       Теперь её очередь.       Она целовала его ключицы. Ямочку между ними. Твёрдую линию челюсти. Острый кадык, который дрогнул под её губами.       Она опускалась ниже.       Грудь.       Она остановилась там, где его кожа была особенно горячей, особенно гладкой. Её губы коснулись правого соска — легко, почти невесомо.       Он выдохнул сквозь зубы.       Она повторила. Медленнее. Смелее. Приоткрыла рот, взяла в губы — нежно, пробуя на вкус.       Его пальцы вцепились в одеяло.       — Ви…       — Тсс, — прошептала она, не отрываясь. — Ты обещал не помогать.       Он заставил себя разжать пальцы. Положил руки вдоль тела. Закрыл глаза — и тут же открыл, вспомнив её приказ.       Она улыбнулась — смущённо, счастливо, победно.       И провела языком по его груди.       Медленно. От соска к соску. Очерчивая мускулы, задерживаясь на чувствительных точках, которые находила интуитивно, по его дыханию, по дрожи его тела.       Она изучала его.       Запоминала.       Присваивала.       — Это моё, — прошептала она, касаясь пальцами его правого соска. — И это моё, — провела по левому.       Он смотрел на неё — снизу вверх, на эту женщину в прозрачной сорочке, сидящую на его бёдрах и с таким серьёзным, сосредоточенным лицом заявляющую права на его тело.       — Всё твоё, — ответил он хрипло. — Всё.       Её глаза загорелись.       Тем самым огнём, который он видел на носу корабля, у воды, в момент её танца. Огнём открытия, свободы, чистой, нерастраченной силы.       Она наклонилась снова.       И её губы нашли его губы — долгим, глубоким, обещающим поцелуем.       А сорочка — тонкая, прозрачная, безумная — соскользнула с плеча, открывая ещё больше кожи, ещё больше её.       Но она не заметила.       Она была занята — изучала своё.       А он — позволял.       И это было лучше, чем любое «я тебя люблю».