Когда лис пришёл за даром леса

      Она спускалась ниже.       Медленно, сантиметр за сантиметром, оставляя дорожку из поцелуев на его животе. Здесь кожа была особенно тёплой, мышцы напряжены в ожидании. Она чувствовала, как под её губами бьётся пульс — глубокий, частый, нетерпеливый.       Её пальцы нашли край штанов.       Она замерла. Сглотнула. Щёки горели огнём, но она не отводила взгляд — смотрела на то, что делают её руки, как они справляются с пуговицами, шнуровкой, тканью.       Она стянула штаны. Бельё.       Он выдохнул — длинно, прерывисто — когда холодный воздух коснулся разгорячённой кожи.       Она смотрела на него. На то, как он напряжён, как пульсирует, как ждёт.       Её пальцы коснулись яичек.       Осторожно. Почти невесомо. Она боялась сделать больно, боялась надавить слишком сильно, боялась всего сразу. Но он только выдохнул — не от боли, от облегчения — и его бёдра чуть приподнялись навстречу.       Она гладила их. Медленно, нежно, изучая форму, тяжесть, тепло. Её пальцы скользили по коже, запоминая, привыкая, переставая бояться.       Потом она наклонилась.       Её губы коснулись головки — легко, пробуя на вкус. Он вздрогнул всем телом. Она взяла глубже — и одновременно её рука вернулась к яичкам, гладя, поглаживая, сжимаясь в такт движениям губ.       Он застонал. Громко, уже не сдерживаясь.       Она не останавливалась.       Она работала языком, губами, рукой — и следила за его реакциями, училась по этим стонам, по дрожи бёдер, по пальцам, вцепившимся в одеяло до белизны костяшек.       — Ви… — выдохнул он. — Я… сейчас…       Она не ускорилась. Наоборот — замедлилась, смакуя последние секунды перед бурей.       И когда он кончил — горячо, сильно, с хриплым, сорванным криком, — она поймала всё. До последней капли.       Она подняла голову. Её губы блестели. Глаза сияли.       Она улыбнулась.       И взяла в рот его хвост.       Тот самый, чёрный с алым кончиком, который всё ещё подрагивал после оргазма. Она просто взяла его — осторожно, нежно — и прикусила кончик, как тогда, в карете.       Два других её руки уже гладили. Мяли. Ласкали у самого основания, там, где шерсть переходила в кожу, где нервные окончания были особенно чувствительны.       Он потерялся.       Это не было постепенным — это случилось мгновенно. Его тело перестало слушаться, разум отключился, остались только ощущения. Её рот на его хвосте. Её пальцы на двух других. Её дыхание. Её запах. Её.       Он кончил снова. Почти сразу. Потом ещё раз. Короткими, судорожными толчками, без пауз, без передышки. Его тело била крупная дрожь, из груди вырывались нечленораздельные звуки, пальцы судорожно сжимали и разжимали одеяло.       А потом он просто… выключился.       Глаза закрылись. Дыхание стало поверхностным, редким. Тело обмякло, обмякло — и замерло.       Вика замерла.       — Рафи? — её голос дрогнул. — Рафи!       Он не отвечал.       Она выпустила его хвост, отдёрнула руки. Села, глядя на него широко раскрытыми, испуганными глазами.       — Рафаэль! — уже крик, срывающийся на всхлип. — Ты что… ты слышишь меня? Рафи!       Он не двигался.       Слёзы брызнули из глаз. Она схватила его за плечи, затрясла — беспомощно, отчаянно.       — Не смей! Не смей умирать, ты слышишь?! Я тебя убью, если ты… если ты… — слова захлёбывались в рыданиях. — Пожалуйста… Рафи… пожалуйста…       Она прижалась к его груди, зарылась лицом в его ключицу, и плакала — громко, навзрыд, не стесняясь, не сдерживаясь.       — Ты обещал… ты сказал, что у нас вся жизнь… ты не можешь… не сейчас… не так…       Её слёзы капали на его кожу, смешивались с потом, с запахом их близости.       И вдруг — его рука дрогнула.       Медленно, очень медленно, она поднялась и легла ей на затылок. Пальцы шевельнулись, гладя волосы.       — Ви… — выдохнул он. — Я… здесь…       Она замерла. Подняла голову, глядя на него заплаканными, недоверчивыми глазами.       Он смотрел на неё. Слабо, с трудом фокусируя взгляд, но смотрел. На его губах блуждала та самая тёплая, усталая улыбка.       — Ты… дурак… — всхлипнула она. — Ты меня напугал…       — Прости, — прошептал он. — Не хотел.       — Ты дышал еле-еле! Я думала… я думала…       Он с трудом поднял руку, вытер слёзы с её щеки.       — Помнишь карету? — спросил он тихо. — Первый день. Ты кончила — и вырубилась. Прямо у меня на коленях.       Она замерла.       — Я тогда испугался, — продолжил он, и его голос крепнул с каждым словом. — Думал, что-то не так. А ты просто спала. Сладко, без снов, уткнувшись носом в мои штаны.       Она всхлипнула — но уже не от страха, от облегчения.       — Ты — зайка, — сказал он. — Я — лис. Мы оба вырубаемся, когда слишком хорошо. Это нормально.       — Это не нормально! — возразила она, но в её голосе уже не было паники. — Ты не дышал!       — Дышал. Просто очень медленно. И очень счастливо.       Она уткнулась лицом в его шею.       — Не смей больше так, — прошептала она. — Никогда.       — Не буду, — пообещал он, гладя её по волосам. — Или буду, но предупрежу.       — Рафи!       — Шучу. — Он слабо улыбнулся. — Всё хорошо, Ви. Я просто… никогда не кончал так много и так быстро. Ты меня убила.       — Я не хотела…       — Хотела. И правильно делала. — Он притянул её ближе. — Это было… невероятно. Я даже не знал, что так бывает.       Она молчала, прижимаясь к нему, слушая, как его сердце постепенно выравнивает ритм.       — Ты в порядке? — спросила она тихо.       — Буду. — Он поцеловал её в макушку. — Дай мне пять минут.       — Десять.       — Пятнадцать.       — Час.       — Согласен.       Она вздохнула — длинно, облегчённо. И прижалась к нему ещё плотнее, обвивая руками.       — Я люблю тебя, — прошептала она. — Очень. Даже когда ты пугаешь меня до смерти.       — Я люблю тебя, — ответил он. — Ещё сильнее. Особенно когда ты пугаешь меня до смерти.       Она фыркнула.       — Я тебя не пугала.       — Ты вырубилась в карете. Я думал, ты умерла.       — Ты вырубился сейчас. Я думала, ты умер.       — Значит, квиты.       Она задумалась.       — Наверное, — согласилась она. — Но в следующий раз я буду осторожнее.       — Не надо, — сказал он. — Делай всё то же самое. Я готов умирать так каждую ночь.       — Рафи!       — Ладно, каждую вторую.       Она рассмеялась — сквозь слёзы, счастливо, освобождающе.       А он лежал, обнимая её, и чувствовал, как жизнь медленно возвращается в тело. Как мышцы перестают дрожать. Как сердце находит свой ритм.       Как он снова готов любить её — всю ночь, всю жизнь, всю вечность.       Но сначала — пятнадцать минут отдыха. Он лежал, прикрыв глаза, восстанавливая дыхание, позволяя телу медленно возвращаться из тех глубин, куда она его отправила. Пятнадцать минут отдыха — он честно пытался их выдержать.       Но Вика не умела ждать.       Она прижималась к его боку, уткнувшись носом в изгиб шеи, и вдруг начала тереться. Медленно, по-звериному, щекой, виском, всем телом. Она оставляла на его коже свой запах — смесь цветов, моря и чего-то глубокого, древнего, принадлежащего только ей.       Его хвосты дрогнули, отзываясь.       Она замерла на мгновение. Потом её взгляд скользнул по ним — по всем девяти, разметавшимся по кровати в расслабленном, послеоргазменном бессилии.       Идея пришла внезапно. Дикая. Безумная. Невозможная.       Она закусила губу.       — Что ты задумала? — его голос был хриплым, сонным, но в нём уже просыпалась настороженность.       Она не ответила. Просто протянула руки.       Одна легла на ближайший хвост — тот самый, чёрный с алым кончиком. Вторая — на соседний. Она прижалась грудью к третьему. Коленом зацепила четвёртый. Пятый обвился вокруг её ноги сам — прикосновение к прикосновению, мех к коже.       Она гладила их. Все сразу.       Медленно. Ритмично. Находила основания, где шерсть была особенно густой, где кожа под пальцами была горячей и тонкой. Водила вдоль, сжимала, мяла, перебирала пушистые пряди.       Рафаэль выгнулся дугой.       Его глаза распахнулись, но он ничего не видел — только белый потолок, расплывающийся в мареве. Рот открылся в беззвучном крике. Пальцы вцепились в одеяло с такой силой, что ткань жалобно затрещала.       — Ви… — выдохнул он. — Не могу… слишком…       Она не останавливалась.       Его тело била крупная дрожь. Хвосты, которые она гладила, подрагивали, пульсировали, жили своей отдельной, бесконтрольной жизнью. Он кончил — резко, сильно, без предупреждения.       И вместе с этим — горячая влага хлынула на живот, на бёдра, на простыни.       Он описался.       Прямо там, в кровати, под её руками, под её взглядом. Его тело, перегруженное ласками, не выдержало — и отпустило всё.       На мгновение в комнате повисла тишина. Только его сбитое дыхание и тихий, влажный звук.       А потом Вика улыбнулась.       Не насмешливо. Не победно. Счастливо.       — Ого, — прошептала она. — Я и не знала, что так можно.       Он не мог ответить. Только смотрел на неё — расширенными, всё ещё невидящими глазами — и пытался вспомнить, как дышать.       Она легла рядом, прижалась к его мокрому животу, обняла одной рукой, второй продолжая гладить его хвосты.       — Ты мой, — сказала она тихо. — Весь. Даже такой.       Он обнял её. Слабо, неуверенно, но обнял.       — Ты меня убиваешь, — выдохнул он в её волосы.       — Знаю, — ответила она. — Но ты же не против?       Вместо ответа он прижал её крепче.       Где-то в доме часы пробили полночь. За окнами шумело море. Простыни были безнадёжно испорчены, и им предстоял ещё один поход в ванную.       Но сейчас — сейчас они лежали, сплетённые, мокрые, обессиленные, и никто из них не хотел шевелиться.       Потому что это было идеально.       Во всей своей неприличной, невозможной, абсолютной правильности. Она уснула прямо на нём.       Уткнулась носом в мокрую простыню, обняла его хвост, который всё ещё подрагивал в её пальцах, и провалилась в сон — глубокий, без сновидений, абсолютный.       Рафаэль лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как жизнь медленно возвращается в тело.       Прошло полчаса. Час. Два.       Его мышцы перестали дрожать. Сердце нашло ровный ритм. Дыхание выровнялось.       Он смотрел на неё. На её расслабленное лицо, на приоткрытые губы, на уши, мягко лежащие вдоль щёк. На хвост-помпон, замерший в полном покое.       Она была прекрасна. Уставшая, разбитая, его.       И ему вдруг безумно, отчаянно захотелось вернуть ей всё.       Не в отместку. Не для мести. А чтобы она почувствовала то же, что чувствовал он — эту сладкую, уничтожающую потерю контроля. Чтобы проснулась от его рук так же, как он проснулся от её.       Он начал медленно.       Его пальцы нашли её хвост — маленький, пушистый, беззащитный. Он начал мять его. Нежно, едва касаясь, водя подушечками по самому основанию, где кожа была особенно чувствительной.       Она вздохнула во сне. Чуть придвинулась ближе.       Вторая рука легла на уши.       Он массировал их медленно, ритмично. Водил пальцами по внутренней стороне, где шерсть была тоньше, кожа горячее. Сжимал кончики, отпускал, сжимал снова.       — М-м… Рафи… — выдохнула она, не открывая глаз.       Её тело уже отзывалось. Бёдра чуть приподнялись, ища его. Хвост дёрнулся в его пальцах. Губы приоткрылись, ловя воздух.       Она всё ещё спала.       Но её тело — её тело уже было готово.       Он не останавливался. Его пальцы работали синхронно — хвост, уши, снова хвост, снова уши. Он находил самые чувствительные места, давил, гладил, дразнил.       Её стоны становились громче. Чаще. Отчаяннее.       — Рафи… Рафи, я… что ты…       Она проснулась от яркого, ослепительного всплеска.       Не оргазма — его предчувствия. Той самой волны, которая поднимается медленно, а потом обрушивается, сметая всё на своём пути.       Её глаза распахнулись.       Он сидел рядом, абсолютно спокойный, и его пальцы продолжали своё дело — массировали её хвост, гладили уши, не давая упасть, не давая взлететь.       — Ты… — выдохнула она. — Ты мстишь?       — Я возвращаю, — ответил он тихо. — Ты подарила мне три оргазма подряд. Я дарю тебе один. Во сне. Честно?       — Честно? — её голос сорвался в писк. — Ты с ума сошёл! Я спала! Я даже не чувствовала толком!       — Чувствовала, — он улыбнулся. — Ты стонала. Звала меня. Двигалась навстречу.       Она замерла. Её щёки вспыхнули алым, заливая шею, грудь, кончики ушей.       — Я… я не…       — Ещё как, — перебил он. — Очень громко. И очень откровенно.       Она спрятала лицо в ладонях. Потом, когда ладони перестали спасать, — прижала уши, пытаясь закрыться ими.       — Ты невозможный, — прошептала она в свои пальцы. — Совершенно невозможный лис.       — Знаю, — ответил он. — И ты меня таким любишь.       — Люблю, — согласилась она. — Но лучше бы ты мстил, когда я не сплю!       Он поднял бровь.       — Чтобы я чувствовала всё, — выпалила она и тут же зарылась лицом в подушку, сгорая от стыда. — До конца. До последней капли. А не просыпаться на полпути…       Она замолчала, понимая, что сказала.       Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой.       — Ви, — его голос был хриплым, напряжённым. — Ты сейчас серьёзно?       Она не отвечала. Только сильнее зарывалась в подушку, пряча пылающие уши.       — Вика.       Медленно, очень медленно, она повернула голову. Один глаз выглянул из-за края подушки.       — Да, — прошептала она. — Серьёзно.       Он смотрел на неё долго. Очень долго. Так долго, что она уже начала думать — сейчас засмеётся. Скажет, что это была шутка. Переведёт всё в безопасное, привычное русло.       Вместо этого он убрал подушку.       Притянул её к себе.       И сказал:       — Хорошо. Тогда не спи.       Она не спала.       Всю оставшуюся ночь.       Он усадил её сверху — не двигаясь, не входя, просто удерживая на бёдрах. Полусидя, опираясь спиной на подушки, он смотрел на неё снизу вверх, и в его фиолетовых глазах горел тот самый огонь, от которого у неё подкашивались колени.       — Не спи, — напомнил он тихо.       — Не сплю, — выдохнула она.       Его пальцы вернулись к её хвосту.       Медленно. Нежно. Смакуя каждое прикосновение.       А его собственный хвост — тот самый, чёрный с алым кончиком — скользнул по её бедру.       Она вздрогнула.       Он не остановился.       Хвост двинулся выше — по животу, очерчивая мягкую округлость, которую она так долго ненавидела. Обвёл пупок. Поднялся к груди.       Она закусила губу.       Кончик хвоста коснулся соска — через тонкую ткань сорочки, которая всё ещё была на ней. Обвёл кружок. Надавил. Отпустил.       Из её горла вырвался тихий, дрожащий стон.             — Здесь? — спросил он, касаясь того же места.       Она кивнула, не в силах говорить.       Хвост двинулся дальше.       Он знал её тело. Все эти дни, все эти ночи — он изучал его, запоминал, учился. Теперь его хвост скользил по ней, как смычок по струнам, находя каждую чувствительную точку, каждую ноту, каждый аккорд.       За ухом. Под коленом. Внутренняя сторона локтя. Поясница. Основание хвоста.       Она таяла.       Её дыхание сбивалось, пальцы вцепились в его плечи, глаза закатывались от удовольствия. А он не останавливался. Его пальцы на её хвосте работали в унисон с его хвостом на её теле, создавая симфонию, от которой у неё разрывалось сердце.       — Рафи… — выдохнула она. — Я… я не выдержу…       — Выдержишь, — ответил он. — Ты сильная.       — Нет…       — Да.       Его хвост скользнул между ног.       Она вскрикнула.       Не больно — сладко, остро, почти невыносимо. Он не входил, не давил — просто гладил, обводил, дразнил, заставляя её тело выгибаться навстречу, умолять, требовать.       — Пожалуйста… — прошептала она. — Рафи… пожалуйста…       — Что — пожалуйста? — его голос был низким, хриплым, но в нём звучала улыбка.       — Ты знаешь…       — Скажи.       Она закусила губу. До крови. До белизны.       — Войди в меня, — выдохнула она. — Пожалуйста. Я хочу чувствовать тебя. Всю. Сейчас.       Он улыбнулся.       И его хвост уступил место ему самому.       Она застонала — громко, уже не сдерживаясь, — когда он вошёл в неё одним долгим, плавным движением.       А его пальцы и хвосты не останавливались. Они продолжали ласкать, дразнить, сводить с ума — даже когда он начал двигаться, даже когда она уже кричала его имя, даже когда мир за иллюминатором перестал существовать.       Она кончила три раза.       Он — два.       А потом они лежали, сплетённые, обессиленные, и не могли пошевелиться.       — Теперь честно? — прошептала она в его плечо.       — Теперь честно, — ответил он, целуя её в макушку.       За окном светало.       Море шумело.       Их ждал новый день.       Но сначала — несколько часов сна.