Когда лис пришёл за даром леса

      Рафаэль вошёл в будуар Аглаи не как кающийся сын, а как переговорщик, готовый к диалогу. Солнечный свет, льющийся из огромных окон, играл на хрустальных безделушках, но не смягчал напряжённости в воздухе. Аглая сидела на диване, её осанка была безупречна, но пальцы нервно перебирали складки шелкового пеньюара.       — Ну, — начала она без предисловий, — я надеюсь, у тебя есть объяснение этому… ночному безрассудству. И план, как замять скандал, который теперь, несомненно, поползёт по всем салонам.       Рафаэль не сел. Он остался стоять, глядя на мать прямо.       — Объяснение есть. Она испугалась. Ей снился кошмар об отце. Я не мог оставить её одну с этим. Скандала не будет, если мы его не создадим.       — «Если мы его не создадим»? — Аглая всплеснула руками. — Рафаэль, её нашли в твоих объятиях! В её спальне! Служанка!       — Отстранённая служанка, — холодно поправил он. — Которая наказана за распространение сплетен. И она видела не «объятия». Она видела, как наследник защищает свою невесту. Это не скандал, мать. Это долг.       Он сделал паузу, видя, как её гнев сталкивается с логикой.       — Я пришёл не оправдываться. Я пришёл просить твоего согласия на решение, которое устроит всех и обезопасит её репутацию.       Аглая насторожилась.       — Какое решение?       — Она переедет. В соседние со мной покои в восточном крыле. Комнаты соединены смежным балконом. И… — он выдержал драматическую паузу, — …между гардеробными будет потайная дверь. Скрытая за шкафами. Никто, кроме нас и самых доверенных слуг (таких, как Флора), не будет о ней знать.       Аглая замерла, её глаза расширились.       — Потайная дверь? Рафаэль, это же…       — Это гарантия её безопасности и нашего спокойствия, — перебил он. — Формально у неё будут свои апартаменты. Она будет соблюдать все приличия. Но если ей снова станет страшно, если ей понадобится помощь, ей не придётся бежать по всему замку или ждать, пока слуги поднимут тревогу. Она сможет просто… перейти ко мне. Без свидетелей. Без сплетен.       Он подошёл ближе, и его голос стал тише, но не мягче.       — Мама, ты хочешь, чтобы она стала частью нашей семьи. Чтобы она выучила наши правила. Но чтобы правила работали, нужно дать человеку пространство для манёвра. Особенно тому, кто пришёл сюда из клетки. Я не хочу строить для неё новую. Я хочу дать ей дом. Где она будет чувствовать себя в безопасности даже ночью. Эта дверь — не потачка страстям. Это инструмент защиты. Её — от кошмаров и пересудов. Нашей семьи — от скандалов.       Аглая смотрела на него, и в её глазах шла борьба. Её светский ужас от нарушения приличий сталкивался с материнским инстинктом (пусть и хорошо запрятанным) и логикой его аргументов. Она видела в этом «потачку», он — стратегическую необходимость.       — А если… кто-то узнает? О двери?       — Никто не узнает. Дверь сделают наши люди. Те, кто помнит верность дому, а не сплетни. А слухи о нашей «романтической ночи»… — тут он позволил себе лёгкую, едва уловимую улыбку, — …их уже переосмысляют. Как знак моей заботы. Не как позор.       — Переосмысляют? Кто? — насторожилась Аглая.       — Семья, — просто сказал Рафаэль, не вдаваясь в подробности о Люциусе. — Мы все заинтересованы в том, чтобы эта история работала на нас, а не против.       Аглая откинулась на спинку дивана, закрыв глаза. Она обдумывала. Решение было дерзким, почти скандальным само по себе, но… чертовски практичным. Оно снимало с неё ответственность за возможные будущие «происшествия» и перекладывало её на сына. И оно давало им контроль над нарративом.       — Твой отец… он знает?       — Он предложил рассмотреть вариант «отдельных, но соединённых покоев». Я лишь уточнил детали.       Аглая открыла глаза. Если Дементий уже в курсе и не запретил на корню, значит, сопротивление почти бесполезно.       — И… дед? Анрия?       — Они видят в Вике будущее нашего рода, — сказал Рафаэль, и это была не ложь. — Их беспокоит её благополучие, а не условности. Они согласятся.       Аглая вздохнула. Она была загнана в угол логикой, волей сына и молчаливым согласием остальных глав семьи. Оставалось только формальное одобрение.       — Я… мне нужно подумать. И обсудить с отцом, — сказала она, что в её устах означало «я сдаюсь, но мне нужно время, чтобы смириться и сохранить лицо».       — Конечно, — кивнул Рафаэль, понимая, что битва фактически выиграна. — Окончательное решение — за тобой и дедом. Но подготовку комнат и поиск мастеров для… деталей… можно начать уже сейчас. Чтобы не терять времени.       Он поклонился и вышел, оставив мать в раздумьях перед своим зеркалом. Она смотрела на своё отражение — хозяйку замка, светскую львицу, мать. И теперь ещё и — соучастницу в создании тайного убежища для странной зайчихи, которая, кажется, действительно изменила её неукротимого сына. Возможно, эта дверь — не такая уж плохая идея. По крайней мере, это избавит её от необходимости каждое утро выслушивать истерики служанок. И, кто знает, может, в этом есть своя… романтика. Опасная, тёмная, семейная романтика, которую так любили старые лисы её рода. Она позволила себе слабую улыбку. Её сын рос. И рос не так, как она ожидала. Но, возможно, именно таким, каким и должен был стать.