Вёльва

      Тишину, повисшую после его последней фразы, Ланда не торопил, дал ей отстояться, как настойке, и только потом негромко заметил всё тем же ровным служебным голосом:       — На сегодня всё, фройляйн Шульц. Снял ладонь с блокнота, поднялся с края стола и без лишних движений обогнул Аннику тем же безмятежным полушагом, на котором держался весь вечер, дошёл до двери, открыл её и придержал.       — До следующей встречи. В более рабочей обстановке, как договорились. Слово «договорились» прозвучало так, словно договор и впрямь был. На это слово у Анники не нашлось ничего, и она прошла мимо, чувствуя только знакомый тёплый кожаный запах, всегда сопровождавший офицера. И на пороге не остановилась, не оглянулась, дверь за её спиной закрылась тихо и аккуратно. И впервые за всё их знакомство она не сказала ему на выходе ничего. Ни «до свидания», ни хоть какой-нибудь маленькой ехидной колкости, какие у неё в обычные дни вылетали даже против её собственной воли. Улица встретила её всё тем же. Мокрыми булыжниками, редкими фонарями, плотной апрельской сыростью, только небо на востоке посветлело уже на полтона и выгнулось серой, ещё не утренней, но и не совсем ночной дугой. Где-то за крышами зазвенел первый ещё пустой трамвай. Сесть в него под жёлтую лампу, рядом с равнодушными утренними людьми, среди их пальто, газет, чужого дыхания, чужого молчания она сейчас не смогла бы и поэтому, поправив на груди влажные витки шарфа, двинулась пешком. Маршрут ноги знали сами, и она его не вспоминала. Голова работала вяло, по-утреннему, всплывая короткими волнами и тут же опадая. Анника шла, и над ней понемногу разворачивалось небо в розовых и сиреневых перламутровых прожилках, и где-то за подъёмом улицы открылся длинный ряд крыш, на самой высокой из которых медленно мигал красный фонарь для лётчиков, но она не смотрела на крыши, смотрела перед собой, на мокрые булыжники, на свои собственные тёмные туфли, на тёмное пятно собственной тени, удлинявшееся впереди по направлению к восходящему солнцу. На углу первой попавшейся пекарни уже горел свет и тянуло свежим хлебом, таким тёплым, по-домашнему живым запахом, что Анника невольно замедлила шаг, не от голода, а просто потому что запах этот был, ну, обыкновенный, такой, какими пахнут нормальные жизни до всякого. В витрине стояла одинокая корзина с круглыми булками, а за прилавком хозяйка лет пятидесяти с круглым красным лицом и руками по локоть в муке выставляла в очередь ещё. Та подняла голову, увидела Аннику, коротко, по-соседски кивнула, и девушка, отвечая ей таким же кивком, поплелась дальше. Дворник в форменной куртке мёл тротуар у соседнего дома и гремел совком в такт осторожному скрипу метлы, на подоконнике второго этажа сидел крупный полосатый кот, наблюдавший за дворником долгим внимательным взглядом, в котором не было ни одобрения, ни осуждения, а было простое равнодушие домашнего животного, никогда не работавшего и не собиравшегося. Где-то на половине дороги начало светать всерьёз, низкое восточное солнце пробило краешек крыш и легло косой узкой полосой на тротуар у её ног, и Анника пошла прямо по этой полосе, по этому тёплому розоватому свету, пока не пересекла его и не вышла на свою улицу. Между вторым и третьим кварталом от дома желудок напомнил о себе, и она отметила это с каким-то облегчением. Значит, внутри ещё работала простая бытовая механика, не зависевшая ни от вёльвы, ни от Ланды, ни от чьих-то ещё внутренних кризисов. Дверь её квартиры привычно скрипнула, но этим утром после такой ночи скрип показался ей необыкновенно громким, прямо-таки оглушительным. Она аккуратно затворила дверь за собой, повернула ключ и постояла, прислонившись к ней спиной, давая глазам привыкнуть к полумраку прихожей. Пальто она сняла медленно, повесила на спинку стула, размотала шарф и опустила его поверх, села на кровать, не разуваясь, и сидела долго, глядя в окно, где утренний серый свет лениво растекался по подоконнику, потом перевела взор на шарф, и при взгляде на эту шерсть, ещё пахнущую улицей и им, до неё дошло окончательно, что это всё ей не приснилось, это было. Перевернулась на бок прямо в одежде, подтянула колени к груди, подумала вяло, что надо хотя бы туфли снять, и не сняла. Потом, кажется, ещё о чём-то подумала, но не запомнила о чём, потому что сон взял её мгновенно и грубо, без вступления, просто навалился сверху и накрыл с головой тяжёлым тёплым одеялом. Подвал утром выглядел так же, как и в любой другой день. Анника отметила это с лёгким удивлением, потому что где-то под рёбрами у неё, оказывается, сидело смутное ожидание перемен. Переставленной мебели, например, или другой лампы, или новой щели в стене. Но подвал остался привычным со всех сторон, кроме одной. Девушка зажгла свечи, разложила руны на бархате, села за стол и стала ждать клиента, и пока ждала, ловила себя на странном ощущении, будто кто-то заранее распланировал её движения и теперь она просто проигрывает их по записи. Первый клиент пришёл в десять. Невзрачный мужчина лет сорока в форменном костюме чиновника невысокого ранга, с волосами, прилипшими к черепу от дождя, и с программкой какого-то концерта в кулаке, которую он во время разговора то крутил, то выпрямлял, то крутил опять. Анника спросила, о чём он хочет узнать, и он что-то рассказал про работу, про повышение, про брата, который, кажется, опять что-то задумал, а она положила руны, прочитала, сказала нужные слова, и всё прошло так гладко, что снаружи никто бы и не заметил, что внутри у вёльвы всё это время не работала её главная машина. Не работало её обычное быстрое сканирование, обычное чтение десятков мелких признаков. Куда смотрит, что трогает руками, какое обручальное кольцо, какой воротничок, есть ли мозоль от пера на боковой стороне среднего пальца. Анника просто смотрела на этого человека и видела мокрого, уставшего, бесцветного мужчину, такого же, как всё в этой стране в этом году. Когда он ушёл, рассыпавшись в благодарностях, на которые она кивала, и дверь закрылась за ним, Анника постояла ещё немного, потом тихо вернулась к столу и положила ладони на бархат.       Это, — отметила она вяло, — Нехорошо. Холодное чтение было её хлебом, оно решало, доживёт ли она до лета. Без него она была мошенницей без ремесла и ведьмой без рун, и своё ремесло она как будто оставила вчера на чужом столе рядом с фуражкой и блокнотом, и забрать его сегодня обратно было неоткуда. Циммерманн с папкой подмышкой возник в дверях вскоре после второго клиента с лицом, тут же на пороге нахмурившимся, как только он рассмотрел Аннику в неровном свете свечей.       — Фройляйн Шульц, — произнёс он с растерянным беспокойством, в которое впадал всякий раз, как обнаруживал у вверенного ему оккультного ресурса любые отклонения от рабочей бодрости, — Вы… вы плохо выглядите.       — Спасибо, герр Циммерманн. Утро.       — Утро у всех, — он уже шёл к столу с очевидным намерением никуда не уходить, пока ситуация не прояснится, — А выглядите вы… знаете... плоховато. Простите за прямоту. Круги. Под глазами. И вообще.       — Спала плохо.       — А что у вас на завтрак было?       — Кофе.        — Один кофе? Это не завтрак, — Циммерманн произнёс это с такой убеждённостью, что девушке на секунду в нём почудилась давно почившая бабуля, — Это закусочный диуретик. Я вам сейчас принесу что-нибудь из буфета.       — Не надо.       — Надо. У меня есть пирожок, — он покопался в кармане и торжественно извлёк завёрнутый в бумажную салфетку предмет неопределённой формы, — С капустой. Свежий. Я для себя брал, но вам сейчас нужнее.       — Герр Циммерманн, это лишнее, правда.       — Я ещё в буфете куплю, это не проблема. Скажите, — он сунул ей пирожок в руки, и Анника, не успев возразить, взяла его, — А может быть вам сходить к доктору? У меня есть знакомый врач, очень порядочный человек, не из этих новых, он ещё мою матушку лечил…       — Не надо доктора.       — Точно?       — Точно. Он посмотрел на неё долгим, до неприличия искренним взглядом, в котором сочувствие плескалось через край и не помещалось в скромные служебные берега, поковырял языком зуб, помялся, сказал ещё что-то про чай с лимоном, тот, правда, в буфете есть не всегда, но если будет, он лично принесёт, и про то, что переутомление штука серьёзная, и что начальство, в общем-то, не звери, и что отгул всегда можно оформить, и ушёл, унося свою папку и сложное выражение озабоченности, обернувшись по дороге к двери ещё два раза. Дверь за ним закрылась, и девушка осталась с пирожком в руке, развернула бумажную салфетку. На удивление, капуста была прекрасная, солёная, перчёная и ещё чуть тёплая.       Так нельзя, — подумала она равнодушно, продолжая жевать, — Циммерманн не должен меня жалеть. В подсобке у Марты пахло бумажной пылью и старой кожей переплётов. Девушка сидела на подоконнике, поджав одну ногу под себя, и грызла яблоко. На столе у Марты лежали два бутерброда, обёрнутых в газету, и когда Анника вошла, та только подняла на неё глаза, и по этим глазам стало понятно сразу, что она видит состояние подруги и задавать вопросов не собирается, что было сейчас, пожалуй, единственное, чего Анника от неё хотела.       — Один с сыром, один с колбасой, — сказала Марта, кивая на стол, — Выбирай. Анника опустилась на табурет, развернула газету с тем бутербродом, который был с сыром, и стала есть, не торопясь. Марта тоже молчала, неторопливо доедая яблоко, когда оно закончилось, она свернула огрызок в ту же газету, которая раньше была обёрткой для бутербродов, и заговорила спокойно, без перехода, словно продолжала какой-то начатый раньше разговор:       — Сегодня вечером я иду в кино.       — Угу.       — На «Концерт по заявкам». Очень хвалят.       — Угу.       — Ты идёшь со мной. Анника подняла голову от бутерброда.       — Я не пойду.       — Пойдёшь.       — Мне нечего надеть.       — У меня есть платье бордовое, мне на Рождество стало мало. Тебе будет в самый раз.       — Я не хочу. Марта посмотрела на неё спокойно, без давления и без вызова, тем самым взглядом, перед которым Анника обыкновенно сдавалась. Девушка помолчала, доедая последний кусок бутерброда, сыр прилип к нёбу, и какое-то время она пыталась его отлепить, и наконец ответила вопросом, который и сам по себе уже был ответом:       — Во сколько? Марта удовлетворённо улыбнулась, слезла с подоконника, отряхнула юбку и сказала, что зайдёт за ней в семь, платье принесёт, и косметику тоже. Про косметику, по правде сказать, договора не было, но возражать у Анники сил не нашлось, и она только пожала плечом, что Марта приняла за согласие.       Подруга пришла без двадцати семь, с платьем, переброшенным через руку, и с холщовым мешочком, в котором что-то постукивало. Вошла, как всегда, с шумом и с возгласом «Я!», что было совершенно лишним сообщением, ибо больше прийти в это время к Аннике было некому. Стряхнула с пальто капли дождя на половичок и принялась раскладывать платье на кровати, разглаживая его обеими ладонями от пояса к подолу. Платье оказалось тёмно-бордовым в едва различимую крапинку, с маленьким белым отложным воротничком, на котором симметрично, друг напротив друга, у застёжки, расположились два аккуратных бантика, от воротника шла ровная вертикальная цепочка маленьких обтянутых пуговок, талия была подрезана точно по линии, юбка раскинулась широким полусолнцем, доходившим, по всей видимости, до середины голени, а короткие рукава заканчивались такими же белыми манжетиками, как и воротничок. Платье было свежеотглажено и слегка отдавало лавандой, которую Марта всегда раскладывала по гардеробу в маленьких холщовых мешочках от моли. Анника натянула его перед маленьким круглым зеркалом в углу комнаты, и Марта тут же подскочила сзади, нащупала пуговицы на спине и стала их застёгивать одну за другой, бормоча себе под нос «эта… эта… эта… а эта на полсантиметра в сторону, чёрт, кто их шил…», пока не дошла до последней между лопаток. Платье село как влитое, и Марта обошла её кругом, поправила воротник, разгладила складку на спине, отступила на шаг и прищурилась оценивающим взглядом, как смотрела обычно на сданную опись.       — Хорошо сидит, — сказала наконец Марта, — Молодец платье.       — Молодец платье, — согласилась Анника, оглядывая себя в зеркале и поворачиваясь чуть боком, чтобы посмотреть, как ложится юбка, — Я что, теперь должна благодарить тряпку?       — За хорошее поведение обязательно. Косметику Марта высыпала из мешочка прямо на стол и принялась размачивать тушь. Плюнула на жёсткую щёточку, потёрла, нахмурилась, плюнула ещё раз, потёрла ещё, и тушь нехотя, понемногу превращалась из чёрного сухого кирпича в нечто, чем можно было бы пользоваться.       — Это ужасно негигиенично, — заметила Анника, наблюдая за процессом, выгнув бровь.       — Зато удобно. Сиди. Марта взяла её за подбородок прохладными пальцами, повернула голову к свету настольной лампы и начала тонко, осторожно наводить стрелку, прикусив нижнюю губу. Стрелки получились симметричные, ровные и аккуратные, и Анника даже похвалила бы её вслух, если бы тушь, которую Марта тут же принялась наносить короткими движениями, не требовала держать глаза открытыми, моргать поменьше и, в идеале, не двигаться. Когда с глазами разобрались, Марта отступила на шаг, оценивая работу, удовлетворённо кивнула и достала помаду.       — Это слишком, — сказала Анника, оценив цвет в коричневом цилиндре.       — Это бордо. Не выпендривайся. Не принимая возражений, Марта принялась красить её губы, ведя помаду от уголков к центру с двух сторон, потом одним движением по нижней, потом ещё подровняла кисточкой. Они посмотрели в зеркало вдвоём. На бледном Анникином лице бордовая помада сидела с откровенностью гербового знамени, вывешенного над крошечным гарнизоном, и Марта, увидев результат, какое-то время молчала, оценивая степень катастрофы.       — Марта, — произнесла Анника тихим, серьёзным тоном, не отрывая глаз от отражения, — Я выгляжу как портовая проститутка. Марта посмотрела на её отражение, перевела глаза на саму Аннику и начала смеяться. Сначала тихо, в ладонь, потом, не сдержавшись, в голос, хватаясь рукой за край стола, чтобы не сесть мимо, и плечи у неё тряслись, и заколка в рыжих волосах съехала набок, и Анника, пытавшаяся продержаться с серьёзным выражением ещё секунды три, не выдержала, после чего тоже хмыкнула, потом фыркнула и расхохоталась.       — Ой не могу, — выдохнула Марта, вытирая глаза тыльной стороной ладони, — Ой я не могу… какая ты… какая ты…       — Портовая.       — Гамбургская, — поправила её Марта, потому что портовые в принципе разные, но в Гамбурге, по её сведениям, лучшие, — Боже, ну смешно же.       — Стирай давай, — сказала Анника, не переставая трястись. Марта, всё ещё всхлипывая, достала из мешочка ватку, обмакнула её во что-то, пахнущее одеколоном, и стёрла почти всю помаду, оставив едва заметный розоватый оттенок, настолько слабый, что Анника в зеркале наконец узнала своё собственное лицо. Стрелки и тушь Марта трогать не стала.       — Ну, — она отступила на шаг, оглядела результат и кивнула, — Теперь хоть на человека похожа. Анника внимательно посмотрела в зеркало. Лицо в нём было человеческое, и одновременно слегка не своё, потому что стрелки добавили ему неожиданной аккуратности, какой у её обыкновенно небрежного лица отродясь не было, тушь сделала ресницы видимыми и длинными, а едва уловимый розовый оттенок на губах, чудом удержавшийся после одеколона, добавлял всему лицу того самого выражения, которого у неё давно не было. Оно стало живым.       В фойе кинотеатра, в волнении предсеансного ожидания, толпились люди в пальто, дамы с замёрзшими носами и в фетровых шляпках, мужчины в шляпах и с зонтами под мышкой, и звучали разговоры о погоде, о трамваях, о том, что у соседки мать снова попала в очередь за маслом без талона, а из ароматов в плотном тёплом воздухе фойе преобладали сырая шерсть пальто и духи «Кёльнская вода», которые в этом году носили все, у кого они когда-либо были, и которые в этом тёплом влажном воздухе сливались с шерстью в один густой, влажный запах предвкушения. Марта и Анника заняли свои места в середине ряда, между тучной парой, от которой «Кёльнская вода» шла особенно решительной волной, и худой пожилой дамой в одиночестве, у которой на коленях лежала плоская сумочка и две пары очков. Свет в зале погас, занавес медленно ушёл в стороны, и на экране пошли титры под медные аккорды, и в темноте, как только она наступила, Аннике стало немного легче, потому что в темноте никто не видел её лица, и она могла наконец позволить своему лицу не выражать ничего. «Концерт по заявкам» начинался как и положено военной мелодраме, медленно, с длинными планами загородного дома где-то в Баварии, с большой струнной музыкой, с лицами молодых женщин, у которых горе только намечалось в углу рта или в линии плеч. Главную героиню звали Инге, у неё был жених Герберт, лётчик. Он ушёл на фронт и пропал, просто перестал писать, и Инге не знала, жив ли он, и месяцами ждала, не зная. Анника, в общем-то, сначала смотрела сквозь экран, картинки шли, голоса звучали, лица сменялись, и всё это шло мимо неё, через довольно толстое стекло, по другую сторону которого она и сидела со своими собственными мыслями. Марта рядом ела какие-то леденцы из бумажного кулька, изредка предлагая, Анника изредка брала. А потом в один момент картинка её затянула. Инге, стоя у радиоприёмника в гостиной маленького дома, слышит знакомую мелодию, и в ту самую секунду, как первая нота звучит в воздухе, по её лицу проходит что-то такое, что в кинематографе обыкновенно не показывают, а в жизни иногда видят. Жив. Это его заявка. Он жив, сидит где-то, она не знает где, но жив. И вот из-за того, что Инге всё это время не знала, а потом услышала мелодию и узнала, почему-то у Анники в груди что-то стянуло.       Я ведь тоже не знаю. Мысль возникла и сразу опала. Не знала ни что значит «вот вы и попались», ни что такое «несколько направлений», ни кого ещё он раскрыл и не сказал, ни когда придёт «следующая встреча в более рабочей обстановке», ни чем эта встреча кончится, ни зачем он это всё устроил, ни чего он хочет. Не знает, как и Инге. И неизвестно сколько ещё ждать. В темноте кинотеатра ей слегка защипало глаза. Анника не вытерла, темно, никто не видит, и сидела моргая, пока не привыкла. Марта на левой стороне вздохнула и тихо высморкалась в платок. Фильм шёл дальше, Инге плакала, Герберт летал, мелодии играли, и сюжет двигался к финалу с аккуратной, заранее известной неотвратимостью, обыкновенной для военных мелодрам того года. Когда зажгли свет, у Марты глаза были красные, и она, громко высморкавшись в платок, объявила, что это было прекрасно и ужасно одновременно, и Анника сказала, что да. Они прошли через медленную плотную толпу в фойе, оделись. На улице после душного зала холодный весенний воздух показался хорош до головокружения, и они пошли пешком, рядом, без разговоров, и молчание это было лёгкое, без всякого напряжения. Подруга понимала, что Анника думает о чём-то своём, и не лезла. У подъезда Марта остановилась, поправила девушке шарф на груди, как младшей сестре, и сказала:       — Завтра в шесть в архиве. И ешь нормально, не один только кофе.       — Слушаюсь. Обняла её быстро, по-сёстрински, и зашагала прочь, каблуки её застучали по тротуару и стихли за углом. Анника поднялась к себе. В квартире было прохладно, серо, тихо, впрочем, как обычно. Она аккуратно расстегнула пуговицы на спине бордового платья, потратив на это немного больше времени, чем требовалось, застёжка шла высоко, и без помощи Марты приходилось доставать её через плечо и наощупь, стянула платье через голову, повесила на плечики так, чтобы ткань не помялась за ночь, разгладила ладонями белый воротничок и оба маленьких бантика. Стрелки и тушь смыла маленьким куском ваты, розовый оттенок с губ сошёл вместе с тушью, и из зеркала на неё посмотрело собственное лицо, такое бледное, уставшее, с глазами, слегка покрасневшими от смеха и от слёз, и с двумя ещё не отошедшими полосочками туши под нижними ресницами, которые она нехотя оттёрла ещё одним движением ватки. Легла, подтянула одеяло до подбородка, закрыла глаза. Завтра придёт на работу. Что-то будет, и она не знает что, но сегодня было кино, и Марта, и этого хватало.       Подвал утром в понедельник встретил Аннику привычной полутёмной тишиной, в которой ничего не происходило и не собиралось, и в этом отсутствии происшествий пока не было ничего странного, неделя только начиналась, а Ланда обыкновенно приходил то в понедельник, то во вторник, а то и в среду, в зависимости от каких-то своих, ей неведомых соображений. Зажигая свечи, разложив руны на бархате и усевшись за стол, Анника говорила себе именно это, что неделя только начинается, что соображения у него всегда были свои, и что вообще она не ждёт никого, а просто работает. Говорила это себе с такой убедительностью, что и сама почти поверила бы, если бы при каждом скрипе половицы в коридоре наверху не поднимала головы. Клиенты приходили и уходили. Сначала пришла молодая женщина в чёрном с расспросами про мужа, ушедшего на фронт, и руны, по своему обыкновению, ничего ей не сказали определённого, но сказали достаточно, чтобы клиентка вышла приободрённой. Потом пришёл мужчина средних лет с какими-то служебными неурядицами, которые Анника, к своему лёгкому удивлению, опять смогла различить по мелким признакам, по подёргиванию век, по бессознательному поглаживанию большим пальцем края рукава, по интонациям, с какими он произносил слово «начальство». И это означало, что её ремесло понемногу возвращалось, переползало назад в подвал из той далёкой квартиры, где она его, как ей казалось, оставила. Между клиентами она ждала. Не признавалась себе, что ждёт, но ждала. Каждое движение наверху, каждый стук двери и шаги по коридору поднимали ей голову от рун автоматически, без её участия, и Анника с лёгкой досадой ловила себя на этом и заставляла смотреть обратно на стол. В голове у неё всё это время крутился монолог. Продуманная, аккуратная речь, которую она проговаривала про себя в трёх или четырёх вариантах. Первый, сдержанный и профессиональный, со спокойным голосом, прямыми формулировками, ничего личного, ничего обидного, ровный тон взрослой женщины, разговаривающей с куратором по поводу рабочих обстоятельств. Штурмбаннфюрер, ввиду состоявшегося разговора в прошлый вторник позвольте уточнить рабочие условия. И так далее, каждое слово на своём месте. К полудню она знала эту речь наизусть. К трём часам переработала её во второй версии, где можно было позволить себе чуть больше остроты, но без срыва. К пяти она добавила третью, на случай если он начнёт играть в «а что вы имеете в виду». В половине шестого, когда стало понятно, что сегодня он не придёт, Анника погасила свечи, ссыпала руны в мешочек, и пошла домой злее, чем обычно уходила с работы за последние полгода.       Ладно, — подумала она, шагая через лужи на тротуаре, — Пусть завтра. Вторник прошёл как понедельник, только хуже. В среду стало совсем плохо. Подвал, свечи, полынь, цикорий, клиенты, руны. Всё то же самое, что было неделю назад, и две недели, и месяц назад. Только сидела Анника за столом уже не той Анникой, которая в понедельник ещё надеялась, что Ланда придёт во вторник, а той, которая ко вторнику поняла, что во вторник он не придёт тоже, и которая к среде окончательно осознала, что её намеренно держат в подвешенном состоянии, и не для каких-то особых надобностей, а просто потому, что Ланда — это Ланда, и это его обычная тактика, и единственное, что ему нужно от этой паузы, так это посмотреть, как она будет себя чувствовать. И чувствовалось ей, естественно, паршиво. Монолог в голове за два дня разросся до состояния, которое нормальному человеку не пришло бы в голову проговаривать перед самим собой, не то что перед штурмбаннфюрером СС. К рабочим условиям прибавились риторические вопросы (вам не кажется, штурмбаннфюрер, что элемент неожиданности у вас несколько извращён?), к риторическим вопросам лирические отступления о природе его методов (вы знаете, в большинстве европейских традиций пытка ожиданием рассматривалась как самостоятельная категория, и вашему ведомству, возможно, имеет смысл присоединиться к одной из них), а к лирическим отступлениям одно особенно точное наблюдение про то, как у него работают паузы (у вас, в общем-то, ничего нового, но какое исполнение). И весь этот монолог занимал у Анники в голове, если проговаривать его подробно, добрых двадцать минут, в течение которых человек в кресле напротив мог считать, что вёльва пребывает в состоянии глубокого медитативного транса, тогда как вёльва, на самом деле, медитировала примерно на одну тему: как же ты, мужик, меня доводишь. К среде раздражение приобрело уже бытовой характер, узнаваемый по всем своим симптомам. Цикорий заваривался сегодня особенно горький, и всячески спешил покинуть кружку или чайник, свеча коптила больше обычного, потому что фитиль кто-то опять отрезал криво, сборник Асбьёрнсена лежал не на том краю полки, на котором ему было положено лежать, а на сантиметр правее, и Анника, увидев это, передвинула его обратно с настойчивой, явно избыточной аккуратностью, на его памяти такого с ним ещё не случалось. К концу среды Анника поняла, что она уже не боится. То, что было страхом в понедельник, к среде переплавилось в чистое, ровное, выдержанное как вино раздражение, и единственное, чего ей хотелось, так это чтобы он наконец пришёл и ощутил на себе лично негодование вёльвы. В четверг после обеда, когда Анника, проведя третий за день сеанс, сидела за столом, перебирая руны и допивая, наверное, десятый за неделю цикорий, по коридору наверху раздались знакомые шаги. Лёгкие, быстрые, не похожие ни на чьи другие шаги в этом здании, потому что так ходил один Дитрих, и так ходил он только тогда, когда нёс что-нибудь в подарок. Дверь распахнулась без стука, и в подвал ввалился он сам, гауптштурмфюрер фон Штайн, румяный с улицы, с глазами, в которых ещё стояло какое-то весеннее оживление, а подмышкой у него лежала книга в плотном тёмно-зелёном переплёте с золотым тиснением, которую он торжественно водрузил на стол перед Анникой.       — Наконец-то принёс! — объявил он, расплываясь в улыбке, — Помните, я обещал? Тот самый перевод Младшей Эдды! Нёс прямо из дома, в кармане, всю дорогу проверял, не выпала ли... Анника, вы будете возмущены, я обещаю! Там перевод такой, что Брюнхильда вообще не та, и Сигурд тоже какой-то заметно не тот, а уж Локи я даже описать не могу, его словно пересказывал благовоспитанный приходской дьякон, и местами хочется… Анника подняла на него глаза. Дитрих, у которого слова сейчас лились лёгким, тёплым, ничем не омрачённым потоком, натолкнулся на её взгляд и остановился.       — Замечательно, гауптштурмфюрер, — сказала Анника, и голос её прозвучал чуть суше, чем она хотела бы, — Спасибо. Брюнхильда, я уверена, подождёт. Дитрих помолчал. Улыбка у него не пропала, он был не такой человек, чтобы улыбка пропадала от одной фразы, но стала чуть менее выраженной, и в глазах у него появилось небольшое, мужественное недоумение.       — Я… — он замешкался, — Я думал, вам будет интересно посмотреть. Вы говорили в прошлый раз, что хотели бы сравнить с оригиналом, и я подумал…       — Очень мило с вашей стороны, — отозвалась Анника, — Я обязательно посмотрю.       — Может быть, — он попробовал ещё раз, со всей своей неубиваемой добросовестностью, — Мы с вами могли бы как-нибудь почитать вместе? Я плохо разбираюсь в скандинавской метрике, но если бы вы пояснили…       — Конечно. Как-нибудь. Сейчас, простите, у меня плохо с головой. Это была правда. Только не с той стороны, с какой он её сейчас услышал. Дитрих посмотрел на неё ещё секунду, в глазах его всё ещё стояло то самое мягкое непонимание, кивнул, проговорил, что да, конечно, понимает, у каждого бывают такие дни, что он не будет её больше отвлекать, что книга останется у неё, пусть полежит, она ему не нужна, у него есть второй экземпляр. И эту последнюю фразу он добавил, очевидно, чтобы избавить её от чувства неловкости, что было особенно невыносимо, потому что неловкость от этого только усугубилась. И ушёл. Шаги его по коридору наверху были уже не такие лёгкие. Анника осталась сидеть, глядя на тёмно-зелёный переплёт с золотым тиснением, лежащий посреди стола немым укором. Она знала, что была несправедлива. Дитрих ни при чём, он и в худшие свои дни был ни при чём. Принёс ей подарок, который долго выбирал, и нёс с собой через весь город в кармане пальто, а она огрызнулась на него просто потому, что огрызаться на того, на кого ей хотелось, она не могла себе позволить, а злость в ней копилась за всю неделю с нарастающей скоростью. В пятницу он наконец пришёл. Её пятница, её привычная пятница, как и было заведено в их с ним календаре до того самого дня, когда он впервые сдвинул порядок и появился вне очереди. Три коротких удара, после чего, по их давнему молчаливому уговору, дверь открывалась без приглашения. Ланда вошёл, как всегда входил, и Анника, прислушивавшаяся к каждому шагу за эту неделю до такой степени, что услышала бы его подход даже из соседнего здания, увидела его теперь воочию и поймала себя на одной мимолётной мысли.       Явился. Не запылился. Мужчина снял пальто, повесил, снял фуражку, надел её на крючок, сел на стул для клиентов, подтянув брюки на коленях, достал из внутреннего кармана блокнот, положил на стол, достал карандаш. Огляделся по своему привычному маршруту, который Анника знала наизусть.       — Добрый день, фройляйн Шульц, — голос ровный, спокойный, без тени неловкости, словно никакой квартиры в три часа ночи, никакого «вот вы и попались» в природе не существовало, или, если и существовало, происходило с кем-то третьим, с кем у них с Анникой не было общих знакомых.       — Добрый, штурмбаннфюрер, — отозвалась Анника тоном настолько ровным и настолько вежливо-холодным, насколько ей хватило самообладания, — Я уж было подумала, что вы перешли на квартальный график. Поздравляю с возвращением к недельной отчётности. Ланда едва-едва приподнял правую бровь, не отвлекаясь, впрочем, от карандаша, который в эту секунду укладывал точно по своей невидимой линейке, и ничего не ответил. Это была его обычная тактика. Все три варианта монолога, которые она вылизывала за пять предшествующих дней встали у неё в голове на свои места и дружно из этой головы вылетели, и вместо них Анника услышала свой собственный голос, произнёсший вслух одну фразу, не входившую ни в один из вариантов:       — Мы будем делать вид, что ничего не было, штурмбаннфюрер? И сказав, Анника тут же подумала, что лучше бы выложила это одним из заготовленных вариантов, потому что заготовленные были, в общем-то, поприличнее, но Ланда уже поднял на неё взгляд от стола, и переигрывать было поздно. И не удивился. Сидел так, словно именно этого вопроса и ждал, и не просто ждал, а почти что мысленно делал ставку, в какой именно день и в какой именно фразе она его задаст. И теперь, услышав, удовлетворённо отметил, что ставка сыграла. Подержал её взглядом ещё две-три секунды, за которые она успела пожалеть о выборе формулировки семнадцатью разными способами, и легко, со своей привычной безмятежностью, спросил:       — А что именно вы имеете в виду под словом «ничего», фройляйн Шульц?       — Под словом «ничего», штурмбаннфюрер, — ответила Анника тем ровным профессорским тоном, каким когда-то в Упсале разговаривали с особенно тупыми студентами, — Я имею в виду ровно то самое «ничего», по поводу которого вы сейчас уточняете формулировку. Полагаю, для нас обоих было бы быстрее, если бы вы признали, что прекрасно понимаете, о каком «ничего» идёт речь, и мы перешли бы непосредственно к практической части. У меня впереди недельная сводка для Циммерманна, у вас, я не сомневаюсь, есть дела поважнее. Офицер улыбнулся уголком рта куда-то в сторону и легонько постучал указательным пальцем по краю стола.       — Тем не менее, фройляйн Шульц, — заметил он мягко, — Я бы предпочёл услышать формулировку из ваших уст. У вас обычно она получается точнее, чем у меня.       Ах ты сукин сын. Какой комплимент. Под рёбрами у Анники закипело уже знакомое раздражение, потому что комплимент был, как обычно у Ланды, абсолютно неотразимый. Ну как тут поспоришь.       — Хорошо, штурмбаннфюрер, — сказала Анника, чувствуя, как раздражение прорывается в голос, — Извольте формулировку. Под словом «ничего» я имею в виду события минувшего вторника. Нет, среды. В одной чужой квартире около трёх часов ночи.       — А, — он чуть наклонил голову, словно сверяясь с расписанием, — Те события.       — Те события, штурмбаннфюрер. Если вам так удобнее.       — Понятно. Помолчал, Анника не помогла ему и молчала тоже, не отводя глаз, потому что отводить взгляд первой в этой ситуации категорически отказывалась.       — Видите ли, фройляйн, — начал мужчина после паузы тем своим ровным, ничего не выдающим голосом, каким говорил с ней в подвале последние месяцы и который сейчас, после той ночи, звучал чуть иначе, хотя ни одна интонация не изменилась, — Я задал вам этот уточняющий вопрос не из педантизма. Слово «ничего» в нашем с вами случае может относиться к довольно разным «ничего». Например, к тому, что мы с вами знаем друг о друге сейчас больше, чем неделю назад. Это одно «ничего». Или к тому, что у нас по этому поводу есть некие… назовём это договорённости. Это уже другое «ничего». Или, если позволите, к тому, что вы, скажем, провели последнюю неделю, — он чуть-чуть прищурился, и Анника поняла, что он за ней наблюдал, и едва не закатила глаза, — В некотором определённом эмоциональном состоянии. Это третье «ничего». Все разные.       — У вас, штурмбаннфюрер, — отозвалась Анника, — Даже у простого слова есть подразделы. Любо-дорого. Завидую.       — Спасибо. Я хотел бы понимать, какое именно из них вы имеете в виду.       — Прекрасно понимаю. Уточню. Меня в первую очередь интересует второе ваше «ничего», то, которое о договорённостях. Я хочу знать, в каких именно я с вами договорённостях, и что эти договорённости от меня требуют. Ланда внимательно посмотрел на неё ещё мгновение и кивнул.       — Хорошо. Это разумный вопрос. Отвечу. Ещё немного помолчал, прокручивая карандаш между большим и указательным пальцами.       — Договорённость заключается в следующем. Вы продолжаете работать здесь, в этом подвале, встречаться с клиентами, писать ваши еженедельные сводки для Циммерманна, передавать мне ваши еженедельные наблюдения. Словом, оставаться в этом учреждении на той роли, на какую вас сюда приняли. Я, в свою очередь, продолжаю, как продолжал всё это время, не посылать определённые сообщения в определённые инстанции относительно того, что я о вас знаю. Очень простая договорённость, фройляйн. Грубо говоря, статус кво. С единственной поправкой, что теперь вы знаете, что я знаю.       — Грубо говоря, штурмбаннфюрер, — отозвалась Анника, чуть наклонив голову, — Статус кво это, всё-таки, когда у обеих сторон сохраняется прежнее положение. А у меня прежнее положение слегка изменилось. Теперь у меня в комплекте идёт ещё и эта самая ваша осведомлённость. То есть, формально говоря, у нас не статус кво, а статус кво минус некоторое количество моего сна. Но я понимаю, что для общей картины это, возможно, мелочь. Эта вторая мысль шла уже постфактум, потому что фраза была сказана и поправить нельзя. Ланда, к её удивлению, никак не ответил, только посмотрел на неё ещё короткую секунду, и в этой секунде Анника поймала что-то новое, лёгкое, почти что одобрительное удовольствие.       — Хорошо подмечено, фройляйн, — ответил офицер, — Поправку принимаю. Статус кво минус некоторое количество вашего сна. Я надеюсь, что в дальнейшем сон удастся восстановить.       — Спасибо за заботу. И ещё одно, штурмбаннфюрер, — добавила Анника, потому что её уже несло, и остановиться сейчас она бы всё равно не смогла, — В вашем определении договорённостей вы упомянули, что я продолжаю делать ровно то, что делала. Это превосходно. Но я хотела бы убедиться, что мы одинаково понимаем фразу «то, что я делала».       — Фройляйн Шульц, — он чуть наклонил голову, — Мы оба, я думаю, понимаем, что некоторые ваши, скажем так, внерабочие активности нам с вами больше нежелательны. Я мог бы выразить это в форме запрета, но не сторонник запретов в принципе, они слишком прямолинейны, и слишком много места оставляют для трактовок. Я надеюсь, вы и сами понимаете, в чём именно я заинтересован. Это была её слабость. Это была её вина. Это было то, в чём она проиграла, и проиграла катастрофически. Её ночные вылазки, её самонадеянность, её уверенность, что она осторожна. И вот сейчас он, не повышая голоса, без единой жёсткой ноты, обозначил ей границу, обозначил так, что и спорить с этой границей было нечем, и принимать её было невыносимо.       — То есть, штурмбаннфюрер, теперь мне даже к мужчине в гости в три часа ночи без вашего ведома сходить нельзя? Простите, не знала о такой строгости регламентов. В следующий раз буду заранее согласовывать кандидатуру. Ланда впервые за этот разговор посмотрел на неё строгим взглядом, после которого её язык, обыкновенно столь резвый, прикусывался сам. Голос остался ровным, как и до этого, ни на полтона не сдвинулся, чуть-чуть только улыбнулся, Анника готова была поклясться, не ей, а её ходу, в его собственной шахматной классификации, вероятно, вполне симпатичному.       — Кандидатуру согласовывайте обязательно, фройляйн. Особенно, если у выбранного вами кавалера в гостиной голые стены, а сам он, по последним сведениям, выехал в командировку без права переписки. Такие кавалеры обычно дверь ночь открывают не сами. И, замечу, фройляйн, эту дверь не всегда буду открывать вам я. От этой ровной, никому напрямую не предъявленной угрозы, у Анники под лопатками медленно прошёл холодок. В следующий раз дверь могла открыть не его рука. Кто-то другой. У кого, в отличие от Ланды, нет привычки сначала открывать, потом разговаривать. Кто-то, кому она не интересна никак, кому она будет просто посторонней женщиной на чужой лестнице в три часа ночи, без документов и с очень неудобной биографией. Под рёбрами у Анники неприятно похолодело, и она невольно опустила глаза на стол.       — Поняла, штурмбаннфюрер.       — Я и не сомневался. И ничего не стал добавлять ни про санкции, ни про последствия, ни про возможные сценарии, потому что добавлять, очевидно, считал лишним. Она и так знала.       — И ещё одно, — Ланда чуть подался вперёд, и Анника невольно подалась тоже, — Я понимаю, что эта неделя была для вас… скажем так, нелёгкой. Я мог прийти раньше. И сознательно не пришёл. Это, как и всё в нашей с вами работе, имело определённую цель.       — Какую же? — спросила Анника, и голос у неё прозвучал ровнее, чем она ожидала, потому что злость, на пять секунд притихшая под холодком в лопатках, поднималась уже обратно.       — Дать вам время сформулировать, — он чуть улыбнулся, — То, что вы только что и сформулировали. Это удобнее, чем если бы это делал я. Спасибо. И от этого у Анники под рёбрами поднялась, наконец, после стольких дней, простая, чистая ярость, от которой засвербело в кончиках пальцев. Сукин сын. Он не просто её обыграл, он обыграл, а теперь ещё и поблагодарил за помощь в собственной победе.       — Не за что меня благодарить, штурмбаннфюрер, — Анника подняла глаза от стола, изо всех сил скрывая в своем голосе клокочущее негодование, — Я по вашим правилам не играю. И быть для вас подопытным кроликом я не нанималась. Ланда улыбнулся теперь уже шире и дольше, и это была отдельная, оскорбительная для Анники штука, что он не только не реагировал на её колкости, но и получал от них чуть ли не спортивное удовольствие.       — Вот, — заметил он, — Это уже хорошо. Я скучал, фройляйн Шульц.       — А вам, штурмбаннфюрер, сейчас сильно повезло, — сказала Анника, понизив голос, внутри не оставалось ни места для ёрничества, ни сил его изображать, — Что мне в этом подвале запрещено держать при себе тяжёлые предметы, — повисла пауза, которую она разбавила ещё тише, — Я по вам не скучала. И не собиралась. Офицер не ответил. Это была первая её колкость за весь разговор, на которую он промолчал. Анника поймала это молчание целиком и поняла, что попала. Куда именно она попала и насколько сильно, этого ей знать было не положено, а мужчина сообщать не собирался. Девушка, перекатив руну в ладони, разрешила себе на одну короткую, мрачную секунду испытать это тёмное, тяжёлое удовлетворение. Потом Ланда взял карандаш в руки и склонился над блокнотом, и привычный их рабочий разговор пошёл дальше как ни в чём не бывало. Беркана, ушедшая у неё на бок не туда. Текущие записки. К концу часа офицер закрыл блокнот, поднялся, обогнул стол, надел пальто, снял фуражку с крючка. Дверь за ним закрылась, шаги в коридоре стихли, и в подвале осталась она одна, с тяжёлым, не приносящим облегчения, чуть-чуть только заметным удовлетворением от того, что сегодня она всё-таки смогла уколоть его.