Glaciers

На плазме синяя неспокойная бездна накатывает пузырящуюся пену, и доска с всадником на ней волны не рассекает, она парит и касается кормой с любовью, с безмерным уважением к неумолимой стихии. Оскар в оранжевой футболке посреди бирюзового океана точно огонёк — вспыхивает, колышется вверх-вниз, оставляет за собой брызги и порезанные трубчатые склоны. — Оценка 4.81 за эту волну — Оскар Пиастри только разогревается, — доносится уверенный голос диктора из телевизора, и Ландо наблюдает, как Оскар наконец позволяет волне догнать себя и забрать на секунду в нежные объятия. Он выныривает из воды грациозной стрелой, полностью доверяясь своей драгоценной доске — она ловко выбрасывает его на воздух, и Ландо может лишь догадываться, каково касаться мокрой кожей августовских ветров Французской Полинезии. Ландо провалил все попытки понять этот спорт, но всякий раз преданно вглядывался в цифру восемьдесят один на широкой спине и старался не думать о том, как мокрая ткань облегает выпирающие лопатки. Про шорты и обтягивающий ноги гидрокостюм и говорить нечего — не до этого, преступно не до этого. Оскар замирает на выбранном лайн апе, всматриваясь в горизонт в ожидании подходящего сета; зачесанные назад потемневшие пряди небрежно липнут к голове, и Ландо благодарен камере, что не видит его лица — он правда пытается любить каждую его частичку, но не эту высокую линию роста волос, которую знает наизусть. В обычной жизни Оскар прикрывает лоб спадающими локонами челки, и Ландо рад этому, если не кривить душой. Как назло, мозг подкидывает воспоминание, как мягко ощущаются эти волосы под пальцами, и Ландо возвращает в реальность только искусственный шум океана, доносящийся из телевизора. Рядом с табличкой «Полуфинал» по секундам неумолимо сокращается время сессии, а Оскар все ещё уступает пару сотых сопернику — какому-то бразильцу, — Ландо ненавидит эти минуты затишья перед бурей и никогда не сможет понять, как у Оскара хватает терпения. Вот у Ландо все просто: раз начинаешь спускаться по склону, то летишь всегда строго вниз, зигзагами, но до самого конца. Спустя пару мучительных мгновений Оскар с соперником припадают грудью к доске, как гончие, замечающие добычу, и все это дело правда напоминает охоту, — кто быстрее и кто поймает, — и начинают грести навстречу океану. Дикторы что-то говорят про борьбу за приоритет, но Ландо ничего в этом не смыслит, главное, что Оскар первый сходится в схватке со стихией на самой верхушке нарастающего гребня — оранжевая точка посреди синей жидкой стены, — пока бразилец теряется по ту сторону волны. Оскар резво разворачивает борд и ныряет прямо под козырек белой пены. И вот она — любимая у Ландо картина: Оскар плавно скользит в водной трубе, нежно поглаживая подставленный текучий бирюзовый бок вытянутой ладонью. Он — грация и легкость, когда вот так красиво седлает стихию, он и сам радуется, вскидывая кулак на выходе из «бочки» и заканчивая взлетом над самым гребнем, прежде чем снова отдаться колючим фонтанам брызг. Дикторы хором ликуют и обещают много очков с вероятным выходом в финал. Ландо отнимает руку от губ, с удивлением обнаруживая, что столбом застывает посреди номера в одном крошечном шаге от плазмы во всю стену. Погрызанная вокруг ногтя кожа на большом пальце превращается в розоватое мясо. Ландо переводит взгляд на окно и тяжело вздыхает на бесконечную, слепящую белизну. Она знакомая с самого детства, родная почти, но сегодня режет глаз и отвлекает. Он в снежной Новой Зеландии на высоте почти трех тысяч метров над уровнем моря, а хочет быть среди песка и суровых вод Тихого океана, чтобы лично видеть, как Оскар берет медаль на Олимпийских играх. А он возьмет, тут и говорить нечего, и Ландо чувствует, как такое просто непростительно не увидеть лично. Ландо должен быть там. Хочет быть там. У Ландо двадцать четыре часа до финала. Он лихо проходил и не такие трассы.

***

Они пересекаются где-то посередине, в начале мая, когда зимний сезон в Альпах подходит к концу и лезть ради тренировок на ледники уже не хочется, а волны в Австралии успокаиваются и выравниваются аккурат для новичков. Ландо узнает об этом не сразу: они с друзьями оседают на белых песках Бали, чтобы прогреть заледенелые косточки и променять хруст снега на шум прибоя. И в целом весь отпуск их занимает только алкоголь, пляжный волейбол и ленивые тюленьи посиделки, где они прожигают время за наблюдением кочующих под виллами косяков мелких рыб, пока Джордж не объявляет, что пора заняться делом и встать на доску. Где он возьмет снег посреди тропической жары, Ландо решает не уточнять, он продирает глаза под какофонию бьющего кулака Джорджа в его дверь и стрекот заморских птиц, а может, даже живности — он не разбирается. Ландо забывает почистить зубы и умывается кое-как, натягивая вчерашнюю полупрозрачную безрукавку в сеточку и короткие шорты скорее для приличия, чем для защиты от солнца — все равно уже кожа цветом ближе к Льюису, благо не сгорает, как Макс. Они едут неприлично долго в пикапе по убитой сельской дороге, и всех вокруг это почему-то веселит, но Ландо устает и хочет тишины. Он вдруг чувствует, как преступно быстро садится социальная батарейка, а значит, пора сворачиваться в свою монакскую берлогу, но потом они останавливаются на берегу полубухты, и Ландо в очередной раз замирает от местных красот. Боковое зрение выхватывает закрученный скалистый холм, заросший кустарником и зеленью, — в нем стрекочут местные попугаи и копошится жизнь, подпевая мерно бьющейся о хаотично торчащие камни воде. Эти одинокие зародыши скал опасно щерят свои наточенные потоком клыки, стоит прибойной волне добраться до берега и обнажить морскую гладь. А за ними простирается пока еще серый океан. Небо только начинает наливаться оранжевым, Ландо давно не поднимался так рано: уже успевает позабыть, как красиво порой танцуют молодые лучи, пробивающиеся сквозь горизонт. Но он фокусируется даже не на этом, вглядываясь, Ландо замечает несколько двигающихся по волнам точек. — Погоди-ка, Джордж, — до Ландо медленно, но доходит. — Ты же не хочешь сказать?.. Тот хлопает его по плечу ладонью со всей силой своего понимания. Но Ландо в его глазах не видит ни намека на раскаяние. — Да, именно, — он радостно ухмыляется, потягиваясь и разминая знакомыми движениями суставы — привычка. — Сегодня мы будем серфить! Ландо мученически стонет и из всей их разношерстной компании выглядит единственным недовольным. Льюис многозначительно улыбается морю и отправляется босиком прогуляться по кромке воды (Ландо иногда кажется, что ему с ними, с молодежью, с каждым годом скучнее), сам Джордж уползает в сторону спасительной тени из плотных рядов пальм в поисках оговоренного инструктора, пока Макс с Шарлем усаживаются на песок встречать рассвет, тихо переговариваясь. Ландо даже не помнит, зачем они взяли с собой этих неразлучников. Точки тем временем обретают очертания вместе с двигающимся прибоем. Они медленно возвращаются к берегу, но все равно ловят волны, словно никак не могут распрощаться с океаном. Поднимающееся солнце отбрасывает блики на глянцевых кантах их досок, превращая обычных людей в настоящую россыпь звезд. Ландо вдруг ловит себя на мысли, что залипает: то ли на плавность чужих движений, то ли на вспыхивающую бирюзовым воду. Им, сноубордистам, никогда не быть такими невесомыми — это и неплохо, Ландо любит твердость свалявшегося снега под доской, она дает определенность, которой в жизни всегда не хватает. И все же… — Хэй, ребята! — вопит Джордж через весь пляж, тут же привлекая внимание подтягивающегося к берегу народа. Серферов оказывается хоть отбавляй — люди просыпаются и устремляются к соленой воде, словно это древний инстинкт. Именно так они и знакомятся с Алексом Албоном — владельцем местного серф-клуба, а потом с Даниэлем — их инструктором на сегодняшний день. Тот вышел из воды, будучи окликнутым Алексом, и сверкнул белозубой улыбкой — она была ярче, чем пузырившаяся на солнце морская пена, — отряхнул волосы, активно размахивая головой на манер собаки, и обдал всю компанию тонной холодных брызг, в которых Ландо померещились родные кристаллики снежинок. С Дэном теория, на которую они убивают пару часов точно, переносится как легкая простуда, а не грипп с температурой и удушающим насморком, с Дэном все они смеются ярче и искреннее, и к ним в импровизированную группу даже подтягивается пара зевак. Со вставанием тоже разбираются, как Ландо кажется, быстро, он даже с воодушевлением поднимает доску под мышку, обхватывая поудобнее за упругие гладкие бока, потому что для них это не должно быть сложным — все они (кроме Шарля) уже однажды обуздали суровую ледяную стихию, смогут справиться и с её более покладистым теплым братом. А потом Ландо поворачивается к океану лицом и наконец понимает. Пена уже облизывает пальцы ног, все парни вокруг с воодушевленными воплями несутся навстречу первым падениям, а Ландо застывает как вкопанный, когда осознает, что в этом случае придется заплыть особенно далеко. Он поначалу тушуется, как и всякий раз, но быстро сглатывает и догоняет своих, с замиранием сердца ощущая, как лихо вода захватывает его в ненадежные объятия. Дэн, видимо, что-то замечает, потому что спрашивает, все ли в порядке. Ландо лишь отрывочно кивает пару раз — пока что они стоят по шею в воде, и с этим можно работать. Ландо вообще любит себя перебарывать, у него когда-то и страх высоты был, а теперь он может часами всматриваться в пушистые заснеженные кроны елей под канаткой на склоне и даже хвалиться медалями с кубками. И все идет хорошо, все идет просто замечательно: солнце, отражаясь от неспокойной глади, шпарит как сумасшедшее со всех сторон, и тылы Ландо верно прикрывает только доска под ногами — вода как парное молоко: опусти пальцы и обожжешься. Пару раз он все же падает и зарабатывает героические синяки на коленях и локтях, отбивает живот, но все равно седлает свою первую волну. Для него это дважды невероятно — дежавю из счастливого детства, когда удается спуститься с учебной горки всего в пару резких поворотов. Он улыбается вместе с такими же довольными Джорджем и Льюисом, а потом зачем-то оборачивается и не видит линию берега — поднимающиеся гребни лазурного океана искажают весь обзор. К горлу подкатывает такая паника, что темнеет в глазах, и вместо того, чтобы радостно грести навстречу очередному вызову, он разворачивает борд туда, где, как он запомнил, должна быть суша и думает о том, как важно вернуться к знакомой тверди. Интуитивно он понимает, что ошибается, но уже поздно — волна обрушивается на голову так, словно специально поджидала и копила всю мощь для него одного. Ландо не чувствует под собой спасительную плоскость доски, он вообще ничего не чувствует — только бездну вокруг. Она сдавливает легкие, она утягивает на дно, забираясь в самые дальние уголки души и тела как склизкие щупальца. Ландо остервенело дергается во все стороны и пытается ухватиться хоть за что-нибудь, но он один, а вокруг пустота или, что ещё хуже, морские твари, и он один против неизвестности и бесконечности, он один, и он тонет-тонет-тонет… Именно в момент, когда кажется, что конец уже близок, что-то рывком подхватывает его за талию и вытаскивает наверх. Ландо вдыхает целительный воздух и даже нащупывает ногами дно, тут же зарываясь пальцами в зыбучий песок, который колышется, конечно, но держит. Он понял, что на талии все это время были чьи-то руки, только когда они пропали. Тут же становится холодно. — Парень, ты в порядке? Голос где-то над головой приятный и глубокий, но спокойный, как ночной штиль. Ландо пытается отфыркнуться и проморгаться, лишь бы избавиться от лишней соленой воды, что продирает горло, и наконец фокусирует взгляд. На него внимательно смотрят отдающие золотом на солнце янтарные глаза, и Ландо позволяет себе подумать, что он все-таки умер и попал в рай. Он почему-то на сто процентов уверен, что в раю его ногу не будет уводить в сторону, а сердце не должно на остаточном адреналине пытаться выпрыгнуть из ноющей груди. Ногу тянет сильно, и он, чертыхаясь, поворачивается, чтобы обнаружить плавающую по левую руку оранжевую доску, прикрепленную к лодыжке этой, как её… Веревкой какой-то. Все умные слова вылетают из головы, стоит снова вернуть на парня глаза. — Да, спасибо, — Ландо по ожиданию на чужом лице понимает, что был задан какой-то вопрос, поэтому ляпает ответ наугад. — Все нормально. Попадает, видимо. — Эй, эй, — рядом материализуется Дэн и даже Джордж, и только теперь до Ландо доходят их взволнованные окрики. — Ты что, чуть не утонул? Ландо закатывает глаза и взмахивает руками, тут же поднимая вокруг себя кусачие брызги. — Ну подумаешь, упал, я же первый раз на серфе. С кем не бывает, — хмыкает он. — Нечего переживать, я в порядке. Он не говорит о леденящем ужасе, который все ещё отдается эхом в голове, не говорит о пустоте, что грозится разрастись в черную дыру, и старается не думать о том, как парализует все тело, когда под ногами не обнаруживается твердая почва. Он улыбается, хотя чувствует, что если их внимание будет направлено на него чуть дольше, то сломается. Дэн оценивает его последним строгим взглядом, а потом что-то едва слышно бросает стоящему в стороне парню, который спас Ландо, и тот кивает. Ландо хочет узнать подробности, но Джордж хватает его за плечи и смотрит прямо в глаза. — Ты вчера сказал, что это не будет сложно, Ландо, — лихорадочно начинает он, но Ландо лишь предостерегающе шикает, поджимая губы. — Если я переборщил, если все это слишком, давай уйдем… Джордж был неплохим другом и отличным товарищем их британской сборной по сноуборду, но Ландо уже пожалел, что однажды сболтнул по пьяни лишнего. — Мы на чертовом Бали, Джордж, куда я уйду? — шипит полушёпотом он. — Все хорошо, правда. Мы тут уже вторую неделю, и я в норме. — Но мы ещё не заплывали так далеко… — И я больше не планирую этого делать, — отрезает Ландо, желая только поскорее закончить этот разговор и убраться поближе к берегу. Благо теперь он очень четко различает желтую полоску суши. — Будет лучше, если ты вернешься на доску и забудешь об этом, как будто ничего не случилось. Ничего и не случилось. Я в порядке. Джордж глядит с сомнением, но пауза затягивается, и Ландо, многозначительно зыркая, сообщает, что они все ещё не одни и купающиеся неподалеку люди с интересом на них косятся. Когда в груди становится чуть свободнее, а друг ретируется, Ландо на мгновение прикрывает глаза, чувствуя, как подбородок облизывают кромки волн, а плечи припекает полуденное солнце. На их виллах океан доставал ему до груди, а во время прилива доходил до ушей, но, чтобы заплыть на глубину, нужно было долго идти по плавному спуску, и они с парнями редко этим занимались. Нырять в открытой воде любил Льюис, все остальные предпочитали охлаждать тела в чистых бассейнах и нежиться на солнце. Ландо наивно полагал, что ему нечего было бояться даже на серфинге. Доски под ногами его ещё никогда не подводили, а принцип тот же. Он ведь даже не думал, что хоть раз упадет в воду. Удивительно, что он спохватился так поздно. — Итак, — голос снова вырастает над ним, и Ландо вздрагивает, оборачиваясь. — Ты чуть не утонул на глубине двух метров. Ландо видит сначала разбросанные по светлому лицу коричневые крапинки веснушек и родинок, а только потом общую картинку: как спадают мокрые пряди волос на лоб, как блестит в шоколадных глазах океан, а с тонких губ юркий язык слизывает соленую капельку морской воды. Ладно застывает и поначалу даже не может придумать ответ, но, когда до него доходит, вспыхивает смущением и отводит глаза. — Я не тонул. — Ты очень многозначительно размахивал ладонями над водой, — у него дергается краешек губ, а в глазах зарождаются смешинки. Ландо бы вспылить или обидеться на необоснованные (они должны быть такими!) намеки, но он вдруг обнаруживает себя улыбающимся в ответ. — Я Оскар, если тебе интересно. — Очень интересно, Оскар, я Ландо, — хмыкает он, и они, даже не сговариваясь, просто поддаваясь порыву, приветственно отбивают кулачок. — Ландо, — Оскар повторяет то ли на пробу, то ли продолжает пытаться задеть, но работает все ровно наоборот: от едва заметного акцента и мягкости в произношении в груди зарождается что-то светлое, теплое. — Планируешь выброситься на берег? Он лихорадочно кивает, игнорируя возможную шутку, и снова тоскливо поглядывает на сверкающий в солнечных лучах песок. Паника улеглась, но противное послевкусие ещё стояло в горле, пока он плавно раскачивался на полуденных волнах. Ничего страшного не случилось, и он уже через это проходил, надо было просто продолжить пытаться бороться со страхом. Инстинкты были сильными, но ещё сильнее оказалось желание прекратить наматывать сопли на кулак, пока рядом стоял Оскар — расслабленный и уверенный в своем спокойствии. Плотно облегающий черный гидрокостюм отблескивал серебром собравшихся капелек и подчеркивал подтянутое тело. Внимание Ландо плавно утекло от собственных проблем к нему. Он потусторонний какой-то — вроде здесь, а вроде и повсюду, — уверенно держит доску и заранее приподнимается на волнах, оставляя голову сухой, из-за чего подсыхающая на солнце золотая прядь собирается в еще одну волну. Она ему подходит — хорошо констатирует с бирюзовыми гребнями океана и его плавными движениями, когда тот разворачивается и пристраивается на доску грудью. — Ты ведь сноубордист, да? — Ландо лишь кивает, хмурясь, — откуда только узнал, — а Оскар вдруг робко улыбается, и его взгляд едва уловимо мутнеет, пока пальцы скорее неосознанно поглаживают кромку воды за кормой борда. — Не воспринимай волну как своего врага. Ты пока этого не видишь, но это такая же горка, как и склоны в Альпах, её отличает только подвижность. Нужно лишь присмотреться, и в определенный момент ты заметишь, как возникнет достаточный угол для скольжения вниз. Стихия все так же подвластна тебе. Просто двигайся ей навстречу. Он устремляет взгляд в горизонт и срывается с места широкими сильными гребками, оставляя Ландо хватать ртом воздух и морщиться от брызг соленой пены. Он прослеживает его грациозные движения: как поджарое тело периодически скрывается за волнами и как Оскар садится, расправляя плечи на доске, в ожидании своей, особенной. Он — средоточие воды и воздуха, океана и берега и кажется единым, кажется главным посреди бескрайней сини, заполняя её необъятность всем собой. У Ландо в душе собрание крошечных колючих льдинок, но Оскар что-то в нем топит, когда подныривает под волну и тут же встает на ноги, направляя доску резким наклоном прямо на злобно нависающий гребень, и вот уже не Посейдон владеет этими местами — это Оскар, парень с едва заметным акцентом и глубокими темными крапинками в глазах, исчезает за фонтанами пены и спустя долгое мгновение на приличной скорости выскальзывает из жидкой трубы. За его спиной схлопывается волна, а он даже не оборачивается на этот холодный взрыв брызг, раскидывая руки в стороны и подставляя лицо солнцу. Он сияет и успевает эффектно взмыть в воздух, отталкиваясь от океана как от трамплина, будто он застывает под ним и подкидывает пружиной. Ландо не верит глазам, но снега нет — вокруг все ещё бездна и сливающаяся с голубизной неба бесконечность. Он не знал, что можно оседлать невесомость. И глядя на умиротворенное лицо Оскара, Ландо влюбляется в него где-то между «вау» и «восхитительно». Хотя, по правде говоря, до этой встречи он даже не знал, что его ледники были способны сдвигаться с насиженных мест.

***

Ландо целует его до умопомрачения, и это начинается ещё с лифтов: просто хочется слизать его морозное дыхание, согреть своими пальцами покрасневшие от кусачего холода щеки и наполнить Оскара теплом, потому что это правильно и ему подходит больше, чем застревающие в ресницах снежинки. А ещё хочется урвать кусочек его таланта — Оскар в первый день со сноубордом обращается лучше, чем Ландо за неделю с серферной доской, и это при том, что до встречи с ним только пару раз стоял на лыжах (кощунство). Оскар в северной стихии так же безусловно красив, но Ландо он больше нравится с меньшим количеством слоев одежды. Они возвращаются в номер с припухшими губами и прижимаются к противоположным стенам узкого коридора, пытаясь отдышаться с глупыми улыбками на лице, параллельно лениво скидывая экипировку. Учитывая минус за окном и разыгравшийся снежный шторм, от которого не спасало уже даже термобелье, покорение Орегонских склонов было принято отложить. А может, это просто Оскар приучил его к тропической жаре и ощущениям кожа к коже — Ландо быстро привык к хорошему. Он прикидывает — они вместе ровно месяц, но кажется, что Ландо в Оскаре пропадает гораздо дольше, может быть, вечность, как нашедшиеся противоположные полюса, — даром теперь не могут друг от друга отлипнуть. И, пока Ландо позволяет себе погружаться в грезы, в полумраке комнаты Оскар неуловимо меняется, он замечает это, только когда тот отрывается от стены и подходит к окну, вглядываясь в стену падающих хрусталиков воды. Это все ещё непривычно и даже абсурдно — они оба олицетворение одного и того же, но с разными гранями, пытаются найти середину, лишь бы не пришлось разойтись, поэтому просто кочуют друг за другом. Момент настанет, и их снова разгонит стихиями, но это не тот вечер. Пока нет. Он обнимает Оскара сзади, сцепляет руки у него на животе в замок и приподнимается на носочках, чтобы уложить голову на обтянутое тонкой тканью термобелья плечо — так же идеально в пазы креплений доски входят тяжелые ботинки. Ему даже мерещится характерный щелчок. Оскар оставляет невесомый поцелуй на носу, прежде чем снова всмотреться в заснеженные очертания нависающих над ними гор. Ландо знает эту задумчивость. — Чего ты так боишься? — тихо начинает он, с удовлетворением наблюдая, как пускает по шее Оскара волны мурашек. Он выдыхает громче, чем хочется Ландо, и от этого тревожно сжимаются внутренности. — Вторых мест. Где-то в глубине души он не удивляется даже — сразу ведь почувствовал, насколько они идентичны. У Оскара на носу Олимпиада, и с Ландо на горных склонах он больше в долг, чем здесь и сейчас, потому что через три дня улетает на сборы, и потом снова нужно будет вылавливать случай, чтобы увидеться. Чувство, что у Ландо отрывают кусок души, зарождается уже сейчас. — Я видел тебя на доске. Ты готов. Просто приди и сделай то, что умеешь лучше всего — пари. Оскар оборачивается, перехватывая Ландо за талию (и вот уже не он маленькая ложечка) и обводя потеплевшим взглядом. — Ты ничего не смыслишь в серфинге, — улыбается он, и Ландо тает-тает-тает, ему кажется, что ничего не стоит пойти и растопить тонны снега своими кипящими чувствами. Может быть, Ландо так ничего и не понял про водный спорт, но он знает стихию по имени Оскар Пиастри, и ему этого достаточно для того, чтобы не сомневаться, что его парень лучший.

***

— Хочу на доску. Ландо приоткрывает один глаз, сморенный приятной посторгазменной усталостью и нежностью губ Оскара на своих лопатках. Он вообще-то думал, что тот тоже постарался достаточно, чтобы отрубиться, но нет, Оскар выглядел на удивление решительным. Сколько русалку не корми, а она все равно в воду смотрит. — Ты время видел? На улице ночь, Оск. — Слышишь волны? Сейчас самое то для простенького сета. Сонливость сходит с Ландо окончательно, и он приподнимается на локтях, глядя, как Оскар сползает с кровати и мечется по тускло освещаемой комнате в поисках плавок. Ландо облизывает взглядом подтянутую задницу, пока на ней не оказываются подворачивающиеся под руку боксеры. За открытым окном и правда шумит океан, но Ландо это совсем не впечатляет, в отличие от Оскара, который вытягивает голову, чтобы всмотреться в темноту и повернуться к нему со светящимися глазами. — Идёшь? Они не поднимали этот разговор всю неделю с момента знакомства. Ландо попробовал встать на доску ещё пару раз, но интереснее было тихо восхищаться Оскаром с берега. Пару раз он наблюдал за ним в открытом океане, оставаясь на катере, и это его максимум. Оскар же смотрел на него так, будто ему одному были известны все тайны мира. — Я не могу, — вздыхает Ландо, понимая, что придется объяснить через рот. — И я не совсем понимаю, с чего ты вдруг подорвался. Полночь, Оскар, там ничего не видно. Совсем ничего. — У меня было много времени изучить эти места, — спокойно отвечает тот и на мгновение пропадает в коридоре, чтобы подтащить доску к выходу в «задний дворик» виллы. Лишь на мгновение у Ландо вспыхивают щеки — все ещё не может привыкнуть, что Оскар переселился на время отпуска к нему. И это даже не курортный роман, Ландо уже не готов просто так отказаться от его присутствия. Но идти в бескрайнюю, движущуюся неизвестность ночью ради серфинга? — Никаких рифов и хорошее освещение с вилл и пляжа. Ради Оскара? Тот уже исчезает за широким выходом на террасу, где, чтобы попасть в воду, достаточно спуститься по ступенькам, когда Ландо чертыхается себе под нос и выскакивает следом. Вода приятно охлаждает разгоряченную за день кожу, но все равно сдавливает грудь, и первые разы он едва способен контролировать своё дыхание, не то что стойку на доске и равновесие, но Оскар особенно рьяно заставляет смотреть на себя, постоянно привлекая внимание то словом, то движением, и Ландо толком не замечает, как далеко они уходят от вилл. Под лунным светом море серебряно-черное и рябью идет небольшой свелл — волны скорее шепчут и шуршат своими гребнями, чем опасно шумят. Они не хватают все подряд, Оскар следит и выбирает только лучшие сеты, в основном они тихо переговариваются, сидя на доске и касаясь друг друга свободно болтающимися в воде лодыжками. Ландо это заземляет и отвлекает от переливающегося бескрайнего горизонта. А потом они ловят особенно длинную быструю волну, Ландо вскакивает на борд в последний момент, едва не теряя драгоценный баланс, размахивая руками и покачиваясь, но рядом в момент появляется Оскар, и их вытянутые навстречу друг другу ладони крепко сцепляются в замок. Ландо держится за него и выравнивает тело, пока они впервые скользят по воде синхронно, доска к доске, превращая пену в белое звонкое крошево. Волна несет их к берегу и постепенно успокаивается, но Ландо не падает, не смотрит на расстояние, которое ещё нужно преодолеть, — его взгляд замирает на их переплетенных пальцах и носах досок, рассекающих воду одной линией. Глубина его больше не заботит, только счастливый смех Оскара, разбивающий полночную безмятежность.

***

Сначала Ландо не может понять, каким образом его заносит в такую даль, а потом с трудом переваривает факт того, что серфинг на Олимпийских играх — самом престижном соревновании в их спортивном мире — проводится в глухой деревне на полторы тысячи человек. И все это в самом сердце Тихого океана на клочке земли два на два метра, принятой называться островом. А ещё по пути он погуглил на свою голову и узнал, что местные волны были включены в список самых смертоносных и тяжелых, и после такой информации сон в самолете его так и не посетил. Здесь не было отелей или гостиниц, не было даже привычной для Ландо олимпийской деревни, но где-то там, в беспокойных водах, был Оскар, его Оскар, который даже не подозревал, что Ландо собрался выкинуть очередной отчаянный номер. Вместо трибун и экранов на пляж кто-то вытащил проектор и раскатал полотно, вкрутив ножки подставки прямо в песок. Ландо чувствует себя не на летней Олимпиаде, а в детском лагере — от этого не становится легче, ладошки потеют как в детстве, и в горизонт вглядываешься до рези в глазах. На воде россыпь катеров и гидроциклов, выше них только волны, и, боже правый, они правда огромные: раскрывают свои бездонно-синие пасти и упиваются серферами как соком через соломинку. Люди на берегу разбиты на маленькие кучки, и со всех сторон доносятся разные речи, но все они с синхронным ахом задерживают дыхание, когда очередной серфер заходит под схлопывающийся гребень. И, подобно волне, толпа так же шумно выдыхает, а Ландо громче всех, потому что, конечно же, это Оскар выскальзывает из трубы и делает пару эффектных разворотов на спадающем пике. У Ландо от облегчения плывет картинка, Ландо чувствует, как жжет глаза — от соли, наверняка от долетающих брызг соли, ветер разыгрывается не на шутку. С его расстояния Оскар на тусклом от дневного света экране почти сливается с океаном, Ландо скорее чувствует, чем видит его сосредоточенность. Это его день, его время и была его волна, но… В таблице «Матч за золотую медаль» на краю экрана обновляются результаты: Оскар отстает от какого-то француза на смешные два балла, пока по рупору отсчитывают секунды до окончания сессии. У Ландо с хрустом ломаются кости — два чертовых балла, — и вспыхивает злость невероятных масштабов. Он, если бы мог, пнул бы эту воду, превратил бы её обратно в ледники или сразу в песчаную пустыню, разнеся пылинки по миру. Но ему остается лишь наблюдать, как Оскар откидывает волосы со лба и подгребает к сопернику, обнимая и похлопывая ладонью по спине, бросая что-то наподобие поздравления. Ландо видит его улыбку и не верит ей ни на дюйм — она не касается глаз и не собирается на коже морщинками. Он слышит, как где-то в стороне скандируют имя Оскара и включают гимн Австралии, но французской речи куда больше, и их песни перебивают даже шум слизывающей каменистый берег пены. Оскар однажды сказал ему, что серфинг — это набор случайностей, которые можно прочесть и использовать, но последнее слово всегда, всегда за стихией. Ландо считает, что водные боги просто слепые и тупые. Ожидание его возвращения на берег превращается в бесконтрольное хождение туда-сюда по пляжу — белые кроссовки промокают и темнеют, а суставы пальцев рук болят от того, как Ландо их заламывает. Впервые так сильно хочется отжать у кого-нибудь доску и рвануть в океан, лишь бы побыстрее Оскара обнять. У кромки воды собирается все больше людей, все всматриваются в даль и нервно переминаются с ноги на ногу: кучку журналистов отличают бейджики на шее, но в основном сюда забираются самые близкие родственники, подружки и пара друзей. Ландо лениво обводит взглядом чужие макушки и лица, и что-то внутри щелкает оглушающим осознанием. Где-то здесь наверняка и родители Оскара. Возможно, даже сестры. Возможно, даже все три. В груди настоящим цунами поднимается паника, и она быстро перерастает в праведный ужас — Ландо наслышан про его семью, но лично ни с кем не знаком, у них не было столько времени. Он чувствует, как бьется в груди сердце, подстраиваясь под ритм прибивающихся к пляжу волн. Это плохо, очень плохо, он не думал об этом. Он, по правде, мало о чем думал, когда срывался с собственных сборов и лавиной спускался с гор в аэропорт. Ему, конечно, не сложно представиться (даже несмотря на то, что спина покрывается холодными мурашками), но они с Оскаром это ещё не обсуждали, и это Ландо дал заднюю, когда его пригласили на Олимпиаду, о чем сразу же пожалел, и… Рычание приближающихся катеров его сбивает, со всех сторон поднимаются восторженные вопли и взмывают руки в воздух с аплодисментами. Ландо видит, как Оскар спрыгивает с гидроцикла и вышагивает по мелководью, разрезая сильными ногами береговую пену. Он дает себе секунду на восхищение: под пробивающимися из плотных облаков солнечными лучами Оскар величественно блестит, пока с него серебром стекают соленые капли, а потом срывается с места. Вокруг все ещё много камер и фотографов, и кто-то обязательно признает в Ландо олимпийского чемпиона по борд-кроссу. Он может и не хочет заявлять об этом на весь мир, но очень хочет, чтобы Оскар знал, как он важен. Просто получается, что мир Ландо незаметно и тихо сужается до одного человека, и теперь ему жизненно необходимо дать Оскару понять, что тот не один со своими неудачами, не второй на этой чертовой Олимпиаде, а самый лучший и единственный. Весь остальной мир может идти к черту. Ландо врезается в Оскара так быстро, что не успевает заметить изумление на его лице. К промокшим насквозь кроссовкам и ушедшим по колено в воду джинсам присоединяется футболка, когда он сжимает Оскара в своих руках до сдавленного писка. — Эй, эй, — у Оскара ломается от неверия голос, он пытается его от себя отстранить, чтобы просто заглянуть в лицо и убедиться, что нет, не кажется, но Ландо обвивается цепко и повсюду, точно осьминог. — Как ты здесь вообще?.. — Прилетел, — у Ландо все равно выходит всхлип. — Ну, ну, — он считывает этот тон мгновенно и приятно путает пальцы у него в волосах, ласково поглаживая, пока Ландо утыкается во влажную шею носом. Оскар пахнет солью и ветром, остатками адреналина и свободы. Оскар пахнет как дом, даже если это утянет Ландо в пучину. — Всё же отлично. — Второе место, Оскар, ты был так хорош, эта чертова смена ветра… Оскар все же немного отстраняет его от себя, и Ландо наконец заглядывает в знакомые спокойные медовые воды. У него всегда в глазах можно было найти все ответы, даже если на лице — вежливая маска отстраненности, где-то на глубине жила эмоция, бери и разгоняй. — Я думал, что второе место запоминается хуже, — тихо перебивает он и кладет пальцы Ландо на скулы. Он тут же подается им навстречу сытым котом. — Что ты растворяешься, и все внимание мира уходит победителю. Оскар наклоняется ближе, и их лбы сталкиваются, а шум вокруг затихает, пока не исчезает совсем. — Но, раз ты тоже здесь, значит, я никуда не делся.