Шанс

      За месяц до выпуска Уилл начал отдаляться. Постепенно, незаметно, шаг за шагом. Разговоров меньше, слова тише, встречи реже. Передвижения от кабинета к кабинету, от дома до школы, от школы к совместным игровым партиям. Поспать, поесть, дышать. Ключ поворачивается в замочной скважине, и балерина в шкатулке движется по заданной траектории.       Никто не заметил в какой момент друга стало меньше в их жизни. Никто не стремился понять, в какой момент их стало меньше в жизни Уилла.       Лукас чаще проводил время с Макс, стараясь наверстать упущенное. Дастин углубился в изучение науки, желая связать с этим свою жизнь. Майк, как и вся их компания, помогает Джейн и дальше узнавать мир, учиться жить без своих сил. Каждый из них возвращается в реальный мир, словно после кошмарного сна, в попытках вернуть его в норму.       Уилл всё реже выходит из дома и осознаёт, что сестра стала заменой ему самому. Он не зол, ему практически не больно. Байерс по-настоящему рад за девушку, но двери комнаты всегда закрыты — в трусливых попытках спрятать исписанные красками листы, которые в беспорядке валяются по полу. Спрятать холсты, отвернутые лицевыми сторонами к стенам; чтобы не видел никто; чтобы не смотрел сам.       И лишь Робин не оставляет попыток вызволить его из четырёх стен. Вызволить из клетки разума и дать мимолётную передышку.       — Ты словно призрак, которого забыли упокоить или изгнать.       Они гуляли по улицам, ходили в кафе и магазины, обсуждали отношения девушки и редко говорили о самом Уилле. И дело было не в том, что есть темы интереснее, а потому, что каждый раз он переводил внимание с себя, отшучивался, молчал, пока она не сдавалась в попытках помочь и заставить его выговориться. Они оба знали в чём проблема. Они делали вид, что её не существует, но мимолётные фразы Робин били в самые тонкие места.       — Ты знаешь, что Майк и Джейн уже давно не вместе, но совершенно не используешь свой шанс, перед тем как все разъедутся на учёбу. И знаешь? — она подняла взгляд от стаканчика с мороженным, наблюдая за реакцией парня, чтобы не сказать лишнего. — Я бы поняла твои действия, если бы ты боялся закончить общение, но всё и без этого рушится.       Уилл водил по ободку стакана в попытках понять свои эмоции. Конечно, он не имел ни малейшего представления о том, что они расстались. Никто не стремился поделиться этим, а сам он не лез с попытками узнать. Однако, даже после того как все карты лежали раскрытыми, ничего не изменилось. Шанс? Надежда? Нет, это было нечто более маленькое, болезненно скребущее где-то в районе грудной клетки. Словно сдираешь едва зажившую корочку на ране после падения и не обращаешь внимания на то, что порез уже начал гноиться.       — Наверное, потому что боюсь.       — Чего именно?       Парень поднял взгляд на Робин и улыбнулся — мягко, снисходительно, словно пытаясь объяснить маленькому ребёнку то, что небо голубое.       — Потому что боюсь разорвать связь на столько резко. Потому что боюсь, что якорь, который держал меня на плаву — потащит на дно.       Робин чувствовала всю невысказанную тоску, всю ту боль, которую Уилл глушил, но никоим образом не хотела с ней мириться.       — Может давно пора сломать цепь? Я переживаю за тебя. Либо отпусти, либо борись за своё счастье! Последние слова она выкрикивает, от чего люди начинают оборачиваться чтобы понять, что произошло. Робин прикрывает рот рукой, извиняясь.       — Бороться за своё счастье? — в отличии от девушки, слова парня звучат тихо, словно не ей адресованы, а лишь констатация факта: — я не имею на это права.       Робин злилась. Злилась на Уилла за его извиняющийся тон на этих словах. Злилась на Майка за его позицию и страх. Злилась на себя что видела все сигналы со стороны, но, сколько бы не говорила об этом, каждый раз слышала в ответ: «Ты просто выдаешь желаемое за действительное». Она готова была рвать и метать, она готова сорваться и ударить Уилера, лишь бы он не вел себя как идиот.       — А если я сама всё расскажу ему? Лишь тогда, когда слова были сказаны, девушка осознала, что именно произнесла. Она в страхе ожидает реакцию, но тот лишь вымученно смеётся.       — Ни одному из нас это не нужно.       Робин откидывается на стул и осматривает человека напротив. Бледная кожа, покусанные губы и дрожащие руки. Картина вырисовывается настолько грустная и жалкая, что её хочется разорвать в клочья, а после сжечь. Уничтожить малейший намёк на то, что та хоть мгновение существовала.       — Пожалуйста, Уилл…       Бакли ещё какое-то время продолжает нравоучения в попытках вызвать хоть какой-то эмоциональный отклик. Более яркий, более живой. Она мысленно умоляет его сделать хоть что-то: встать, опрокинув стул; кричать на неё; сказать ей замолчать или разбить хоть что-то. Сорваться с места и попытать удачу, но тот лишь улыбается очередной безэмоциональной улыбкой, а затем прощается и оставляет её один на один с пожирающей изнутри тоской.       Уилл знал, что является воплощением самой тёмной бездны. Не той, которую боятся, которую изучают, пытаются понять. Той самой, которую избегают, зная, что стоит приблизиться хоть на метр ограниченной дистанции, — тебя затянет в неё без возможности выбраться.       Конечно, он знал, чего пытается добиться Робин, знал, что она полностью права. Конечно, он всё ещё чувствовал. Всё ещё был жив. Злость, обида, радость, любовь — каждая эмоция продолжала существовать в нём. И всего «этого» было на столько много, что превращалось в белый шум. Настолько громкий, что хотелось закрыть уши; настолько яркий, что болит голова.       Когда он вышел из кафе, было уже темно. И тьма эта не вызвала у него того страха, который откусывал кусок за куском раньше, тогда, в детстве. И больше нет желания бродить за друзьями хвостом и их тенью в попытке спастись. Сейчас он ощущал себя частью этой тьмы. Словно всё самое мрачное скопилось не вокруг, а в нём самом, медленно хватая руками не снаружи, а изнутри.       В его голове звучит постоянный гул, состоящий из обрывков мыслей, словно ненастроенное радио, где никак не можешь поймать нужную волну. Шипение, отдельные обрывки слов, а если повезёт, то даже осмысленные предложения. Он вытаскивает их нить за нитью, пока они не связали его по рукам и ногам, но всё затихает лишь в тот момент, когда он осознаёт себя стоящим на пороге дома Уилеров.       Дыхание сбивается, дрожь пробирает всё тело, и он не может дать ответ на вопрос о том, от страха это или от ожидания. Стоял ли он там две минуты, пять, десять или уже час, в попытке собрать себя воедино? В попытке понять, действительно ли ему нужно это делать, или есть шанс сбежать, пока не поздно. Но бежать некуда. Дрожь концентрируется на кончиках пальцев, звенит дверной звонок.       Он прячет руки в карманы штанов и не успевает досчитать до десяти, когда дверь перед ним наконец открывается. Майк стоит на пороге в уличной одежде, словно куда-то собирался или только пришёл, и оглядывает его в замешательстве и панике.       — Уилл… — на выдохе, с сомнениями.       Он мнётся, пропускает внутрь и защелкивает замок. В доме до неприличного тихо. Не слышится шума телевизора, который всегда смотрит Тед, или хотя бы разговора Карен по телефону. Майк что-то говорит про кино, и Уилл лишь кивает.       Он знает, что ничего кардинального не могло поменяться за это время в доме, но, тем не менее, действительно чувствует облегчение, направляясь к подвалу. Он уже всё решил. Решил, переступая порог, а может, ещё раньше — вставая из-за стола после разговора с подругой, которая вылила бензин на весь тот накопившийся мусор. Сейчас же, пока Майк что-то нервно говорит про поступивший ранее звонок от Джойс, которая беспокоилась, о том, что нужно перезвонить ей и какую-то несвязную чушь, Уилл лишь спускается вниз по лестнице, садится на диван и выдыхает.       — Не нужно перезванивать, я не на долго.       И смотрит. Долго, изучающе смотрит на Майка, словно никогда в жизни не видел его до этого. Уилл знает, что сейчас будет больно. Больно им двоим, но эта рана гноится уже давно, и пластыри совершенно не спасают ситуацию, а значит, пора их содрать, вырезать омертвевшие ткани, обработать и подождать.       — Нам действительно нужно было давно поговорить.       Уилл наконец отворачивается — он не хочет наблюдать за эмоциями человека напротив, их он вырезать в своей памяти не желает, — берёт в руки кубик, один из старых, и неспешно обводит контуры каждой стёртой цифры.       — Я представлял всё по-другому. Вернее, конечно, не думал, что когда-нибудь это будет озвучено прямо тебе в лицо.       Уилл мнётся, тонет в ощущении, что всё неправильно. Не должно быть так. Отсчёт на кубике спускается с двадцати до пятнадцати:       — И я уверен: ты знаешь, что я хочу сказать. Кому как не мне знать, что ты глупый, но не полный идиот.       И Майк чувствует, как задыхается. Тонет, стоя в сухом помещении. Он хочет заткнуть Уилла, хочет остановить его, но не может. Не может подобрать уместных слов или хотя бы сдвинуться с места. Словно пол устилает не ковер, а зыбучие пески.       — Я считал, что будет лучше, если я похороню всё это где-то глубоко внутри себя, чем буду мешать кому-то своими чувствами… Но в конечном итоге всё пришло к тому, что я закапываю каждый уголок своей души. Цели, желания, тебя, себя. — Он останавливается, переводит дыхание, жмурится и добавляет: — Я думал, дам себе время, побуду один, и станет понятнее, лучше, но ничего не меняется. Я брожу по лабиринтам, где единственный путь из хлебных крошек выводит к тебе.       Майк не двигается, а легкие жжёт от нехватки воздуха — он едва ли сделал несколько вдохов за время данного монолога. На него накатила волна страха, на столько сильного и тяжёлого, что звенит в ушах, что ещё чуть-чуть — и небо рухнет. И с каждым словом Уилла это всё меньше походит на перемирие. Конечно, это не может звучать как перемирие, они же и не ссорились. Это было прощение. Это было прощание.       Пальцы на кубике вывели семь.       — Я любил тебя всё это время. Нет, знаешь, люблю тебя всё это время. Это любовь грязная, знаю. Я грязный. Ты говорил, что мы сойдём с ума вместе, но в конечном итоге я один. И я тебя не виню! — Последнее предложение звучит слишком громко, куда громче, чем он рассчитывал. — Ты был тем, кто предложил дружить, но пришла моя очередь поставить точку. Я замечал, как отхожу на задний план и поддался этому, и пришёл лишь к тому, что стою вне всей шумихи, информации, ваших жизней. Вне твоей жизни, — он выделяет последние слова, голос дрожит, и он осознаёт, что плачет. Все накопившиеся чувства нашли выход в столь неудачный момент, что он чувствует себя ещё более жалким.       Уилл думал: если начнёт, то дальше будет проще, но, выводя единицу, осознавал: ещё мгновение — и он сорвётся с места в попытке убежать. Мысли становятся всё беспорядочнее, дыхание сбивается, а сердце, как у пойманного в ловушку зверя, бьётся где-то в районе горла. Он делает передышку, давая Майку время и возможность сказать хоть что-то, но в ответ — только тишина. Байерс усмехается. От грусти, от досады. Он смеётся над ситуацией и над самим собой. Сейчас он ярче всего понимает, что чувствует Робин в ответ на её попытки вытянуть хоть что-то. Перед глазами плывёт — горячая капля падает, оставляя мокрый след на запястье, и парень вздрагивает, сильнее сжимая кубик в ладони, в желании скрыть следы своей уязвимости.       — Я пришёл, чтобы поблагодарить за всё — за поддержку, за то, что был рядом…       Однако закончить он не успевает: перед глазами появляется лицо Майка. Ноги не держат, и он падает на колени перед Уиллом, хватая того за запястье. Глаза Уилера раскрыты в ужасе, в уголках скопились слёзы, а в голове нет ни единой мысли о том, будут ли ссадины или синяки, о том, больно ли. Лишь чёткое осознание: если он не удержит сейчас, то не получится никогда. Если не выскажет сейчас, то всю оставшуюся жизнь будет жалеть об этом дне.       — Уилл, стой, пожалуйста… я не могу потерять тебя.       Он боится, действительно боится, что тот исчезнет. Растворится, утечёт сквозь пальцы. Надеется, что это всё розыгрыш, плод воображения, что угодно, но не конец. Только не конец.       — Я думал, будет проще, если наши пути разойдутся, думал, что фантазии или необоснованное чувство ревности исчезнут, когда мы отстранимся друг от друга, но, получив сегодня звонок от Джойс… Он был самым обычным, одним из тех, которые часто были раньше, когда ты задерживался. Но это был первый раз, когда я не мог дать ответ на вопрос о том, где ты.       У Майка, мать его, Уилера, был нервный срыв. Тот нес какую-то чушь словно пытался залатать каждый шов, запечатать каждую дыру этих лет. Заполнить своими словами всю пустоту комнаты, пустоту в нём самом. Слёзы не переставали литься, а он всё сильнее сжимал запястье Уилла в попытках задержать.       Но Уилл никуда не уходил. Его картина мира рушилась, словно расплескали все краски разом, а кисточки сломались. Он возился руками по полотну, пытаясь собрать остатки в баночки, пока всё не стало слишком запутанным. Фантазии, сон, галлюцинации — только не реальность. Даже среди самых сказочных вариантов он не смел думать, что всё выйдет так.       — И я действительно испугался, знаешь, хотя ещё даже не поздняя ночь. Собрался искать тебя. Искать и наконец признаться в том, что скрывал от тебя… Что скрывал от себя в страхе сломать хрупкую стабильность. Майк утыкается лбом в колени Уилла, его плечи дрожат, он заикается, а голос срывается в беззвучный хрип. Весь океан невысказанности выливается в мокрые дорожки от слёз на штанах и в три простых слова, которые все эти года он закапывал в самые тёмные, самые дальние уголки своей души.       — Я люблю тебя, Уилл Байерс, прошу, дай мне шанс. Ещё один. Один.       Кубик выпал из рук Уилла, укатился под стол, и он, по привычке, длинной в их дружбу, посмотрел на число. Выпало двадцать. Парень смеётся, спускаясь на пол рядом со своим бывшим другом. Обнимает и неосознанно покачивается в такт прерывистых вдохов. Шепчет нечто несуразное, гладит по спине в попытке успокоить.       — Не уходи… Я больше не позволю тебе отстраниться, я больше никогда не сбегу и не дам сбежать тебе.       Он обнимает Уилла в ответ. На столько крепко, на сколько хватает сил; сжимает футболку парня, чтобы у того не было ни шанса, ни желания что-то менять. И каждая сломанная частичка в них соединяется в единое целое. Поддавшись надежде и желанию доказать правдивость своих намерений он отстраняется всего на мгновение, заглядывает в глаза напротив и целует Байерса. По-детски наивно, нерешительно, мокро, но это не важно, ведь в будущем они успеют наверстать упущенное.       Струна перестала быть натянутой; смазанные краски сложились в картину; они оба смогли выдохнуть. И в страхе, что всё исчезнет, ещё долго держались друг за друга, лёжа на ковре, успокаивающе переговариваясь. И этот ковёр, этот подвал, этот человек рядом казались самым уютным местом на земле.       Через час Карен застала их всё в такой же позе, спящих. Она выключила свет и перезвонила Джойс, чтобы успокоить и сказать, что Уилл задержится у них на ночь.