Шанс

      Тогда, в комнате, наполненной людьми, Уилл рассказал всё — в порыве страха, в порыве импульса и желания защитить близких ему людей; защитить самого себя. Но сейчас, донося свои чувства до того, кому они принадлежали всё это время, он ощущал пустоту. Майк не реагировал — лишь смотрел на макушку растрепанных волос, на дрожащие руки, сжимающие кубик, и молчал.       — Спасибо за всё…       Каждое слово отдавалось в ушах, в голове, во всём теле — болезненной пульсацией. Острым ножом под рёбрами, который методично наносит удары в область сердца и всё никак не попадёт в цель. Оно ещё бьётся, ещё качает кровь.       Чтобы жил. Чтобы каждую ночь возвращался к этому моменту. Чтобы жалел — без слов, без свидетелей.       Выстрел в упор. И эта пуля останется в нём. Без следов, без крови и видимых повреждений. Врачи не помогут — не найдут и не избавят от этого прощального подарка.       Майк ощущает себя рыбой, выброшенной на берег. Он ещё барахтается — судорожно стучит плавниками по песку в слабых попытках вернуться в воду, не осознавая собственного конца.       У Уилла в самых дальних закромах души заботливо хранился коробок спичек. И каждая деревяшка сгорела дотла, раздувая огнище во всём, что до этого мгновения было для него колыбелью воспоминаний. Жар опаляет каждый сантиметр кожи, въедается в лёгкие, но кричать он уже не в силах.       Раздаётся хлопок двери. Майк не оборачивается. Его взгляд прикован к дивану, на котором Уилла больше нет. Больше никогда не будет.       Байерс бежит — до тех пор, пока лёгкие не начинает жечь, пока тело не падает от бессилия, пока пелена не застилает глаза. Каким-то чудом добирается до дома и защёлкивает дверь своей комнаты, пытаясь спрятаться от всего мира; от самого себя.       Он надевает наушники и выкручивает плеер на полную. Лишь бы заглушить маму. Заглушить Хоппера и Джейн. Заглушить собственные мысли. Заставить замолчать сердце.       И главный его страх становится пугающе близким, почти осязаемым. Он всё разрушил. Разрушил своими чувствами, своим молчанием и тем, что в нужный момент не сумел замолчать. Он неправильный. Он — больной. Он проблема, а не решение. И никакие признания, никакая поддержка, ни одно лекарство не смогут ему помочь, не смогут вылечить его.       Это душит — беззвучной истерикой и ноющей болью под рёбрами. Душит осознанием того, что это точка, и он сам к ней пришёл. Душит густой пустотой, заполняющей лёгкие и мысли.       Верёвка, державшая его, порвалась. И то, что для других выглядело свободой, для него оказалось приговором.       С матерью он смог поговорить лишь через неделю, когда её беспокойство достигло предела. Уиллу было физически больно смотреть на неё в таком состоянии. Она плакала, обнимая его, спрашивала, чем может помочь, а он не находил ответа — только сжимал её крепче, пытаясь успокоить.       В тот же вечер она поддержала его выбор — уехать из этого места как можно дальше. Сначала — на учёбу. Потом — навсегда.       Он знал, что Майк приходил. Несколько раз. Знал, что каждый из их компании появился хотя бы однажды. Отвечал на звонки Робин, рассказал ей всё — без утайки. Отшучивался перед Джейн и Джонатаном. И ни разу — ни на секунду — искренне не улыбался.       Письмо о зачислении пришло, и Уилл почти сразу собрал вещи и уехал — «обустраиваться». Так это звучало вслух. Так было проще объяснить.       И чем дальше он отъезжал, тем отчётливее понимал: самое важное он оставил позади. Принёс в жертву своему детству, своим подростковым годам.       Своё сердце — рассыпанное крошками по всем протоптанным дорожкам, по углам дома и в подвале Уилеров.       Позже он обязательно научится жить. Жить один — просыпаясь от кошмаров и подолгу сидя в темноте. Существовать, вписывая свои чувства не в письма для близких, а в картины, которые он возненавидит всем своим существом и всё равно будет бережно хранить каждую.       Он научится искать друзей, которые будут вытаскивать его из дома. Научится не оборачиваться каждый раз, когда услышит одно-единственное имя. Научится искуснее врать матери при очередном вечернем звонке.       — Ты же хорошо питаешься и спишь?       Он окинет взглядом нетронутый ужин и стоящее рядом снотворное, мягко улыбнётся и легко ответит:       — Конечно. Тебе не о чём волноваться.       Он будет отвечать на каждый звонок Робин, слушать её рассказы, улыбаться, рассказывать в ответ о своих достижениях на новом месте. И, несмотря на километры между ними, они будут видеться несколько раз в год. Уилл научится тщательно прятать все улики каждый раз, когда будет открывать дверь, впуская гостей.       Он обязательно научится жить дальше. Смотреть фильмы — и по привычке отмечать про себя, что ему бы это понравилось. Проходить мимо витрин, слышать чужие шутки, ловить знакомые интонации и каждый раз — слишком поздно — вспоминать, кому хотел бы об этом рассказать.       Он научится не ненавидеть себя за прошлое.       Но так и не сможет себя простить.       В один из вечеров Уилл поддастся на уговоры нового друга и позволит этим отношениям начаться. Тот будет добр и осторожен, будет касаться так, будто знает, что такое любовь, и искренне пытаться её дать.       Но единственное, чему Уилл так и не сможет научиться, — это любви. Он не поймёт, как сохранять то, за что держится лишь как за попытку забыть. Как строить что-то новое на месте, где всё ещё — тихо, но назойливо — скребёт старое.       Он не научится рассказывать о кошмарах. Не будет знать, какими словами говорить о пережитом так, чтобы его не сочли сумасшедшим. Так, чтобы однажды не услышать в ответ: «Это для твоего же блага», — и не оказаться запертым в комнате с белыми стенами и чужими диагнозами.       Этот человек ничего не будет знать. Ни о темноте под землёй, ни о страхе, от которого немеют руки, ни о том, как близко они были к смерти. Он не будет знать того, что однажды уже связало Уилла с другим — слишком крепко, слишком навсегда.       Эти отношения не продлятся долго.       Ни эти. Ни те, что будут после.       В один из октябрьских дней, спустя пять лет попыток жить, он столкнётся со своим прошлым в баре на окраине города. Зайдёт туда совершенно случайно — и застынет, не веря глазам.       Дастин неверяще выкрикнет его имя, и бежать станет некуда. Сердце, ещё секунду назад стучавшее, замрёт при взгляде на Майка — чёрт возьми, Уилера, — с расширенными глазами смотрящего на него. Он не сможет заставить себя наблюдать за ним дольше секунды. Если задержит взгляд — снова не выберется.       На ватных ногах он подойдёт к их столику, ощущая, как подступает тошнота — от страха, от едва сдерживаемой паники. Криво улыбнётся, принимая объятия.       — Ты так резко оборвал с нами все связи, знаешь? Мы в первые годы пытались найти адрес. Или хотя бы номер. Неожиданно встретить тебя здесь. Сейчас.       Лукас скажет это легко и непринуждённо, хлопнув его по плечу. Для Уилла же каждое прикосновение будет ощущаться как удар молотка — слишком громко, слишком близко.       Для него эта встреча будет такой же неожиданной. Будто сама судьба издевательски смеётся, напоминая, что он ещё недостаточно настрадался, что урок не усвоен и не окончен.       В тот же вечер он выслушает краткие — слишком подробные — пересказы их жизней, мысленно отсчитывая минуты до возможности уйти. Он рад видеть их. Рад, что они живы. Что у них получается жить дальше. Но для него было бы лучше никогда больше этого не знать.       — А Макс и Лукас вот недавно поженились, — Лукас радостно покрутит рукой, и кольцо на пальце блеснёт в свете ламп.       — Я сейчас занимаюсь своей первой серьёзной диссертацией. Пока не могу сказать какой, но я правда верю, что смогу её издать и прославиться, — Дастин улыбается широко, почти так же, как в детстве.       — А Майк выпустил несколько книг. Они получили большой отклик, — добавит кто-то между делом.       Уилл запомнит названия всех. Аккуратно, почти бережно уложит их в памяти, словно в шкатулку, и закроет под семью замками. Не для того, чтобы когда-нибудь прочесть. А чтобы никогда этого не делать.       Они будут говорить и смеяться, будто между тогда и сейчас не пролегли годы молчания. Так, будто этого разрыва не было. Все, кроме него. И кроме Майка.       Майк будет пить медленно, много. Будет молчать дольше, чем нужно; бросать короткие фразы — слишком меткие, слишком знакомые. От них пульс Уилла будет сбиваться, будто сердце забывает, как ему положено работать. Майк почти не будет смотреть на него. И всё же — каждый раз будет знать, где он. Байерс сбежит примерно через час — под каким-то бредовым, наскоро придуманным предлогом. На выходе его догонит Уилер. Догонит слишком быстро, словно в страхе не успеть.       Он протянет клочок бумаги — непонятно откуда взявшийся, — с адресом и номером. В спешке скажет, что нужно обязательно позвонить, когда будет время. Что он скучал.       — Конечно, — ответит Уилл.       Но, сворачивая за угол, он не обернётся. Порвёт записку на мелкие клочки и выбросит их в ближайшую урну — не останавливаясь, не замедляя шаг.       Они разойдутся окончательно — узнав друг друга слишком хорошо и так и не позволив себе быть честными до самого конца.       Уже дома прийдёт понимание. Он так ничему и не научился. Все выстроенные опоры, маски, реакции были лишь тщательно продуманной попыткой создать фальшивого себя. Того, кто сможет прожить эту жизнь вместо него.       Он обязательно научится жить. Даже если на это потребуется ещё год. Или пять лет. Он обязательно больше никогда не встретит Майка. Никогда не скажет, что, как бы далеко ни убегал, часть его души и сердца навсегда осталась у одного человека.       И он никогда не узнает, что каждая книга Уилера была написана об Уилле. В каждом тексте, в каждом предложении, в каждой паузе между абзацами — только он.       Уилер никогда не узнает, что каждая выверенная линия, каждый штрих и каждая цветная клякса на холстах Байерса — только Майк.