Учитель русского или ученик технарь

— Я закрою дверь?— говорю, немного толкая ручку вперед, оставляя лишь небольшую щель. — Какая разница, мама же на даче ? — отвечает Костян и резко задергивает свои синие шторы, настолько, что кольца на карнизе хрустят. Вдруг возникает знакомое чувство внутри. Я словно вижу себя от третьего лица. Комната наполнена странным туманом, который исчезает, стоит на нем концентрироваться. Я во сне. Костя пинает табуретку рядом с кроватью и стягивает с себя белую футболку. Волосы взъерошены, пряди приподняты вверх. Он кидает ее в сторону шкафа, прямо на пол, и поворачивается ко мне. — Они уехали на дачу?— робко говорю и чувствую, как он испытывает мое волнение на вкус. — А почему бы я еще тебя позвал?—отвечает и направляется медленно ко мне. Каждый шаг тяжелый, предвещающий что-то. Проход позади кажется закрытым, я не могу пошевелиться. Только спина упирается в стену, Костя грубо толкает горячей ладонью в плечо, крепко сжимая его. Я открываю рот, хочу что-то сказать, но только ловлю воздух губами. Тогда он проводит руку до шеи и тянет тело в центр комнаты. Ее можно сбросить, сопротивляться, но неизвестность параллелизует полностью. Костя хватает второй ладонью ребро и сжимает шею еще сильнее, захватывая губами открытый рот. Язык проходит по небу, касается с боку моего языка, после кружит вокруг его кончика. Костя перекрыл путь к кислороду, прислоняясь сначала ближе к носу, затем прикусывая нижнюю губу. Я чувствую кожу как наяву: она твердая, теплая. Рука проходит внутрь рукава школьной рубашки, срывая ее с плеча. Тут колено резко толкает меня в живот, разрывая поцелуй, и тело падает на застеленную кровать. Покрывало прогинается под весом. Ноги зацепляются за деревянную спинку и остаются приподнятыми вверх. Костя ставит колено между ними, теперь принимаясь грубо срывать белые пуговицы с моей рубашки. Наконец, в голове что-то проясняется, и я резко хватаю его за запястье. — Это что за нахуй?— говорю хрипящим голосом достаточно громко. Лицо Кости спокойное, безразличное — он не меняет его, просто перехватывает ладонь своей рукой и вжимает ее в кровать без объяснений. Все в соответствии с характером. Я не успеваю понять, как из одежды остаются только несчастные брюки. Они скатываются ближе к колену, когда Костя толкает мое тело к подушкам, поднимая ноги вверх. Он снова налетает губами и протискивает язык внутрь. Я пытаюсь издать какой либо звук, но получается лишь невнятное мычание. Костя заводит руки под мои, приподнимает их, заставляя обнять его со спины, и полностью ложиться на голое тело. Возникает странный жар, от которого трудно дышать. На грудной клетке будто лежит целая груда неподвижных камней. По телу пробегает дрожь, когда пальцы Кости неведомым способом спускаются вниз. Он залезает под пояс брюк, ослабляя его резкими движениями, чтобы проникнуть дальше. Я никогда не ношу пояса. Его рука проходит по внутренней стороне бедра, отодвигая левую ногу в сторону. Принимаю еще одно усилие, чтобы встать, но по прежнему безуспешно. Костя сжимает предельно высокую часть ноги, поднимаясь еще выше. Мое тело наклоняется в левую сторону, рывками скатывая одеяло под нами, и высвобождает руку. Я быстро касаюсь торса, чтобы оттолкнуть назад, а сам вжимаюсь в матрас. Пальцы не находят штаны на Косте. Он начинает давить телом еще сильнее, отпуская и второе запястье, но только затем, чтобы вцепиться в край моих брюк. Они жмут на кожу, сползая вниз, и остаются на уровне колен. Я чувствую, что часть одеяла прикрывает тела перед тем, как возникает знакомая боль. Костя входит медленно, с приглушенным выдохом, и приподнимает мои ноги еще выше, снова пододвигая все тело подушкам. Шея упирается в твердое изголовье кровати, поясница выгибается вверх, когда он повторяет движение также осторожно. Возникает тревога, измывающая беспомощность. Я машинально хватаюсь за широкую спину Кости, когда он входит еще глубже, начиная ускорять темп. Костя принимает это за согласие и пролезает руками под мои плечи, фиксируя в этом положении. Его губы протирают шею от основания головы до предплечья. Они сухие, мягкие, щекотят кожу. Я запрокидываю голову назад от смеси жгучей боли и растерянности, зажмуривая глаза. Костя дотрагивается до запутанных волос и пускает пальцы в центр головы. Он продолжает идти губами по каждой стороне шеи, издавая хлиплые звуки поцелуев. От них остается теплый след, будто поднесли маленькую свечу. Я понимаю, что заставляет оставить попытки все прекратить. Пальцы только массируют кожу головы, сначала двигаясь ритмично всему телу, а после немного оттягивают волосы назад, чтобы я полностью опустился на подушку. В последней попытке отклониться в сторону, чтобы высвободиться, смотрю в серо-голубые глаза Кости. Они спокойно моргают, брови недовольно хмурятся от этого, и я наконец возвращаюсь на место. Костя не спеша вытаскивает руку из под меня и кладет ее чуть выше колена. Он не торопится поднимать ногу сам, ждет, пока начну помогать. Я подчиняюсь, закидывая и вторую на поясницу. Тело перестает давить, он недоверчиво расслабляется. Боль сходит на нет, и тепло расползается кольцами вверх. Дыхание становится спокойнее, глубже. Моя шея полностью ложится на мягкую подушку, отдыхая от теплых губ. Костя ждет еще минуту, только усиливая темп, от чего мои ноги немного подлетают вверх, а талия дрожит, прогибаясь. После начинает требовать внимания, наклоняясь к губам все ближе. Его горячее дыхание обносит лицо, но не трогает его. Явно ждет этого только от меня. Я же не спешу, медлю, иногда приоткрываю глаза, чтобы убедиться, что он все еще здесь, только наклоняется ближе то к одному уху, то к другому. Костя снова возвращается к губам и сжимает их, чтобы я выпросил этот поцелуй. Делаю это. Сначала аккуратно касаюсь, замирая в этом положении. Он не реагирует. Тогда давлю на сжатые губы сильнее, заставляя рот приоткрыться. Язык быстро проскальзывает к небу, гораздо настойчивее, чем это делал Костя. Он сразу отвечает мне, проходясь по кончику языка, а затем снова прикусывая нижнюю губу. Только Костя поддался, он сразу переносит руки обратно к ногам и наклоняет их ближе к телу. Я чувствую новое положение, из которого будет очень тяжело выбираться, и в панике дергаюсь назад, но Костя настаивает, крепко сжимая нижнюю часть бедра. Теперь он входит еще более свободно и быстро, выдыхая ртом с каждым шлепком. Я перенимаю это и стараюсь хоть иногда отворачиваться от поцелуя, чтобы вздохнуть. Торс начинает дрожать, он чувствует, как напрягается пресс Кости, прижимаясь сильнее. Волна жара усиливается. Тело потеет, становится более красным. Костя сжимает ноги крепче, а я все чаще дергаю ими от возбуждения. — Еще раз меня пнешь и пойдешь домой прямо так! Я резко поднимаюсь с подушки, на которой щека уже образовала хорошую вмятину. От неожиданного голоса Кости тело теряет координацию, и спина падает прямо на него, только пытаюсь приподняться на локте. — Да ебаный в рот,— говорит он таким же недовольным тоном и отсаживается в сторону. Я фокусируюсь на происходящем, мотаю головой и оборачиваюсь. Костя сидит на бордовом диване в пижамных штанах и серой футболке, подтянув ноги к себе. Он листает ленту в тиктоке на беззвучном режиме, облокачиваясь на мягкую спинку. — Выспался? Ну ты, конечно, тусовщик, вырубиться в восемь, прям вау. Я приподнимаюсь и сажусь рядом. Руки трут заспанные глаза, что мало помогает. Хочется спросить, сколько времени, но молчу, осознавая происходящее. Во сне он был абсолютно другим. Я потягиваю шею, которая еще чувствует след от фантомных поцелуев, и смотрю на его лицо. Усталый, безразличный вид, бледная кожа от света телефона. Мятая футболка скатывается вверх по спине, когда он сползает ниже на диван. Почему мне такое снится? Я правда схожу с ума. Тут Костя резко бросает взгляд на мое лицо, потом обратно на экран и снова ко мне. — Ты опять спишь с открытыми глазами?! — Нет, нет, все, я тут,— отвечаю неразборчивым голосом и хочу встать, чтобы потянуться, как замечаю последствия сна. Отлично, у меня встал прямо сейчас! Блять, это был уебищный сон, какого хуя у меня хуй выпирает из штанов. Я резко сьеживаюсь и сажусь прямо, замирая в оцепенении. Так, вспоминаем, мог ли это увидеть Костя? Я лежал спиной все это время, врядли, сейчас тоже нет. Господи, он сказал, что я бился ногами, блять, если еще и стонал на всю комнату — это просто пиздец! Блять, блять, блять! Сердце начинает колотиться как бешеное. Кожа в момент бледнеет, а тело неестественно сжимается. Костя снова отвлекается от телефона. Я замечаю краем глаза, как он выключает его полностью и опережаю до того, как повернется ко мне. — Я сейчас,— произношу шепотом и, по прежнему съеживаясь, скатываюсь с дивана. Тело с грохотом падает на паркетный пол. Даже не пытаюсь поймать себя руками, чтобы не удариться всей задней частью. Я быстро вскакиваю и максимально странно выползаю гуськом в сторону двери. Если встать прямо сейчас, все сразу станет видно. — «Я сейчас ебнулся» ты хотел сказать? — говорит с полным недоумением Костян, не двигаясь с места. Я наконец поднимаюсь на ноги, только представляется возможность идти спиной, и отодвигаю дверь с прозрачным цветным стеклом. — Щас приду! Коридор темный, куча вещей разбросаны на полу: обувь, пакеты, сумки. Ноги спотыкаются о каждую, создавая громкий шелест. Туалет и ванная находятся слева от входа. Открываю бежевую дверь и захожу внутрь, сразу запирая замок. Свет должен быть около входа. Я нащупываю его с третьего раза и бью по выключателю так сильно, что он неестественно громко щелкает. Маленькая люстра со стеклянными цветами вокруг лампочки излучает теплый, тусклый свет. Я поднимаю голову. В отражении — лицо с красными глазами, волосами, взъерошенными от ужаса, и мертвенно-бледной кожей. Рот приоткрыт, хотя не чувствую это. Закрываю его и хлюпаю смесью воздуха и слюны. Спина будто примагничивается к двери, хочется умыться холодной водой, но все смотрю на отражение. Зачем мне это снилось? Я его давно не люблю, я не хочу такого. Как этот ебаный учитель настолько спокоен? Ему могут испортить всю жизнь, стоит только узнать кому-то, а он даже не реагирует. Его друзья знают? А если Костя узнает, я больше не смогу ни с кем общаться. Блять, как же это мерзко, нахуй мне это приснилось. Я падаю на раковину, опираясь на нее руками. По лицу начинают градом стекать соленые слезы, они льются, затекают на дрожащие губы. Глаза жмурятся от ужаса. Кожа начинает возвращать краску, становится красной: пятна появляются сначала на носу, а после переходят к щекам. Глаза опухают еще больше. Сердце колотится сильнее, чем во время бега. В момент начинает кружиться голова, появляется странное давление около лба. Я не могу успокоиться. От понимания абсурда ситуации изо рта вырываются сдержанные вздохи. Блять, как же это противно, невыносимо. Чтобы унять дрожь, опускаюсь еще ниже к полу и сажусь на колени. Плитка скользкая, холодная от каплей воды. Вдох, длинный выдох, вдох, длинный выдох. — Ты че притих? Все норм?— вопрос Кости звучит неуверенно, будто с опаской, стоит ли вообще спрашивать. Я не могу ответить, боюсь, что голос снова подведет. В горле стоит ком, хочется сглотнуть его, продышаться, но это слишком громко. Через секунду положительно мычу в ответ, прислушиваясь к звукам за дверью. Костя стоит, хлюпает голыми ногами по полу. Я слышу, как он делает шаг то вперед, то назад. Вдох, длинный выдох, вдох, длинный выдох. Через несколько секунд все-таки возвращается в комнату. Опираюсь рукой о белую ванну, задевая гладкую ткань шторы, и снова встаю на ноги. Отражение еще более плачевное. Все лицо опухло, полностью красное, глаза похожи на два мятых шара. Проходит минута, две, ничего не меняется. Краснота понемногу исчезает, если в десятый раз облить себя холодной водой, но, не буду врать, вся истерика видна невооруженным глазом. Сердце становится спокойнее, возможно, эти слезы спасли от продолжения жуткой паники. Я бью по холодному крану и слушаю. Костя все еще ходит где-то в коридоре. Еще пара секунд, и подойдет к двери снова. Я не смогу ничего скрыть. Протирая лицо в последний раз, встаю перед выходом, медленно прокручивая замок. Юджин Александрович, как же вы это делаете? Только дверь открывается, озаряя коридор тусклым светом, Костя сразу поднимает голову на меня. Надо было выключить свет до того, как он полностью рассмотрит опухшее лицо. Он точно рассмотрел. Я резко хлопаю по выключателю и прикрываю дверь ванной. Костя стоит неподвижно. Удивлюсь, если что-то скажет, он и сентиментальность — вещи несовместимые. — Я, наверное, домой,— говорю шепотом и не двигаюсь. Если говорить правду — боюсь реакции. Что он подумает? Что мне говорить? — Что случилось?—произносит Костя предсказуемо растерянно, грубо, застыв на месте. — Ничего,— шепчу и направляюсь в сторону комнаты. Он уступает дорогу, молчит, смотрит пристально за всеми действиями: как натягиваю уличные штаны и худи поверх одежды, скидываю в рюкзак зарядку с телефоном и оглядываю комнату в поиске остальных вещей. — Что-то случилось?— задает Костя такой же вопрос, снова не придумая ничего лучше. —Нет. Блять, как же неловко. Это последний человек, перед которым можно грустить, если можно назвать мой поехавший разум именно этим чувством. Сейчас ничего не произошло, как обычно, а потом между нами останется ебаная недомолвка, просто прекрасно! Я снова обхожу Костю и иду в сторону выхода, избегая его глазами всеми возможными способами. Выключатель в коридоре оказалось несложно нащупать. Кроссовки разбросаны ровно в том положении, как я кинул их несколько часов назад. — Давай, завтра увидимся,—говорю, ступая к двери, как Костя наконец выходит из стойки смирно. Он резко встает ближе и притормаживает ладонью. Глаза по прежнему нагло смотрят прямо в лицо, создавая еще большее напряжение. — Ты чего, с ума сошел?! Может объяснишь, нет?— говорит с недовольством, громко. Конечно, я заставляю его нервничать, обычная реакция, которая уже заебала. «С ума сошел» звучит как никогда точно. Лицо мгновенно кривится от этой фразы, не оставляя попытки сохранить спокойствие. Я сжимаю губы, но слишком поздно, предательский глаза снова пускает слезу. — Все, пока!— кричу и толкаю Костю в плечо, чтобы достать до выхода. Выражание не успеваю разглядеть, вероятно, оно показывает лишь возмущение. Дверь стучит с грохотом на весь подъезд. Я быстро спускаюсь по старой лестнице, закинув рюкзак на руку. Теперь хуже некуда.

***

Понедельник начинается с желания притвориться больным. Это вполне могло сработать на этот раз, так как выгляжу максимально бледным и помятым. Все утро в голове крутилась идея с больным животом, головой или еще чем-то, что нельзя проверить, но ее реализации так и не свершилась. Все потому, что мама не услышала будильник, собиралась на бегу, а я просто не рискнул ее притормозить своими жалобами. Гарантирую, она бы начала допрашивать, обратила внимание на грустный вид и могла докопаться до истины, а рисковать незачем. Я проводил ее до выхода, даже не запирая дверь на замок. И вот уже сам стою в вестибюле школы, пробираясь сквозь младшеклассников, которых пришли отвести в кабинет. С прошлого дня от Кости ни единого сообщения. Значит, сегодня нужно объясняться на глазах у одноклассников. Урок истории начнется через семь минут, этого вполне хватит, чтобы дойти до кабинета на третьем этаже. Я медленно переваливаю ноги на лестнице, мешая остальному потоку. Шум в коридорах оглушительный, голдят абсолютно все: учителя, собирая детей вместе, старшеклассники, разговаривая слишком громко, чтобы хоть что-то услышать. Живот урчит от голода, завтрак снова пропущен из-за отсутствия аппетита. Запах в школе особенный, не знаю, как другим, но мне навевает спокойствие, заставляет сосредотачиваться на учебе. На третьем этаже менее людно, половина разошлась по классам. Может зайти со звонком? Тогда можно сесть на последнюю парту — как бы чтобы внимания не привлекать — и избежать шептания с Костей еще на сорок пять минут. Я притормаживаю в нескольких шагах от входа и встаю за стеной между лестницей и большим коридором со скамейками. Снова проверяю телефон на наличие сообщений — их нет. — Привет, Костю ждешь? Диана появляется буквально через секунду. Она держит стопку учебников на этот день в одной руке, а во второй — фиолетовый рюкзак за черную ручку. — Мм, нет, я опоздать хочу,— отвечаю, чтобы уйти от вопроса, и снова смотрю на время до урока. — Снова? Александр Валерьянович то что сделал? — говорит Диана с громким удивлением и смотрит на меня, как на последнего идиота. — Нет, ничего, мне просто должна мама позвонить вот-вот, а я не хочу выходить на уроке, лучше опоздаю, — выдумываю оправдание с ходу, максимально уверенно. Для правдоподобности беру телефон в руки и осматриваю экран, словно проверяю на наличие звонка. — Аа, я пойду тогда, — отвечает она с явным облегчением и сразу вспоминает о времени, которое показал телефон. Только Диана заходит в кабинет, раздается звонок из динамиков. Нужно и правда зайти незаметно, иначе историк привлечет внимание ко мне больше, чем я сам это сделал вчера. Хорошо, что кабинет он оставляет открытым и можно подобрать момент. Спустя пять минут подхожу чуть ближе и прижимаюсь к стене, чтобы не было видно. Не знаю, плохо это или хорошо, но тот факт, что Александр Валерьянович может наорать на меня при всем классе, пугает меньше, нежели разговор с Костей. — Основой аграрной реформы стал указ от 9 ноября 1906 года, объявивший о праве крестьян на свободный выход из общины и получение в собственность их земельных наделов, — говорит он громко. По голосу и вздохам слышно отвратительное настроение в понедельник. — Также в 1906 году малоземельные крестьяне получили возможность приобрести казённые и удельные земли по льготной цене. В момент, когда историк отворачивается к доске, я сбрасываю рюкзак с плеч, пригибаюсь ниже и пробегаю к последней парте третьего ряда. Стул нужно отодвинуть максимально тихо. Поднимаю его вверх, чтобы не скрипел, и сажусь, даже не задевая ножки парты. Александр Валерьянович продолжает что-то мямлить, пишет тему на доске. Одной рукой достаю пенал и тетрадку, заранее расстегнув все, и принимаюсь записывать за ним. Историк оттряхивает руки, оборачивается. Глаза проходятся сначала по первым партам, потом по всему классу. К счастью, никакой реакции на меня нет. Он мужчина лет сорока, с короткой стрижкой, очками и острым, прямым носом. Хоть относится к дисциплине строго, редко замечает ее нарушения — или же делает вид. Только опасность миновала, оглядываю класс. Костя сидит за нашим местом, даже что-то пишет. Отсюда лица не видно, но это и хорошо, я и так знаю его расположение духа. Объясняться придется, но если есть возможность оттянуть разговор, сделаю это. Что отвечать? Да понятия не имею. Костя будет рвать и метать, если не дам внятного ответа, а его не будет. Придется давить на совесть, чтобы он не поднимал эту тему, но чувствую, задавят тут только меня. Урок идет быстро. Практически не вникаю в тему. — На проведение реформы негативно повлияли и гибель Столыпина, и начало Первой мировой войны, — говорит Александр Валерьянович с каждой минутой все монотоннее. Я смотрю на его расслабленный взгляд, спину, которая облокотилась на стул. Сколько лет он преподает? Посмотришь и сразу можно ответить — немало. Вдруг позади раздается громкий стук о дверную раму. Я заметно вздрагиваю и сразу принимаюсь что-то писать. Выходит максимально неправдоподобно. Записи отстают примерно на десять минут, а рука не может нормально схватить ручку. Когда историк наконец поворачивается от доски, я следую его примеру. Первое, что дозволено увидеть — Костя пялиться именно на меня, а не на людей позади, как остальные. Твари, кто их сюда позвал, теперь он меня заметил! Второе — на пороге стоит Юджин Александрович с Юлией Сергеевной за пару. Ну все, у меня уже галлюцинации, он мне мерещится на истории. — Александр Валерьянович, вы подойдете на совещание в учительскую? — говорит Юлия Сергеевна неуверенно, не желая прерывать урок. Юджин Александрович мнется на пороге, не обращает внимания на класс, будто зашел за компанию. — Нет, не буду уходить с урока. Юджин Александрович, лучше в учительской все обсудим с вами на перемене. Так вот, куда он уходит! В учительской запирается на все перемены, поэтому его не видно в школе. Юджин Александрович кивает и сразу выходит из кабинета, так и не опуская взгляд на кого либо. Юлия Сергеевна неловко улыбается и следует за ним. И что же он делает все время в учительской? Как вообще так спокойно может жить человек с багажом секретов?