Учитель русского или ученик технарь

Звонок звучит ровно в ту минуту, как я отсчитываю секунды конца урока. Вещи уже сложены в рюкзак, висящий на крючке парты. Александр Валерьянович истратил силы под конец и сидит за учительским столом, бесконечно пролистывая документы на мониторе с одной страницы на другую. Видимо, утро оказалось слишком бодрое. С последней парты меня не видно, что позволяет собраться до официального разрешения. Историк относится к самовольничеству так же плохо, как и к опозданиям. С первыми секундами звонка я поднимаю голову на Александра Валерьяновича в ожидании команды «вольно». Он вздыхает, еще раз осматривает монитор и бросает громкое: «Все свободны». Когда синхронно раздается стук стульев, шуршание учебников и тетрадей, мои ноги первыми переступают порог кабинета. После прихода Юджина Александровича мозг отказывается думать о чем то кроме него. Он единственный человек из всех, кого я знаю, который умеет сохранять самообладание в уязвимом положении. И это единственный живой пример, который хочется изучить. Что он может делать в учительской? Слушает музыку, читает, возможно, пьет успокоительные? Если секрет в этом, я должен узнать весь его распорядок дня, все его разговоры, привычки и занятия. Нужно извлечь хоть какую-то пользу из этой псины, иначе в конце концов я просто сойду с ума. Коридор забит младшеклассниками. Детей приходится буквально рассталкивать, чтобы протиснуться к лестнице. Дверь в учительскую часто приоткрыта, но вторую комнату разглядеть достаточно сложно. Юджин Александрович должен явиться туда со звонком, а значит, нужно успеть до него. Хочу увидеть, куда он заходит, пока учителя не скрылись за стеной второго помещения. На уроке в голове возникло несколько теорий, куда наша собачка может сесть, чтобы скрыться из виду. Из-за того что само помещение учительской, состоящее из нескольких чёрных диванчиков, прозрачного столика и деревянных шкафов, я видел всего пару раз, смоделировать его в голове оказалось достаточно сложно. Когда захочу окончательно нарваться на все возможные ебанутые ситуации, обращусь к Сизикову за помощью. Он и двое его друзей-ебанатов были там не меньше десяти раз. Как их еще не исключили нахуй из школы? Интересно, Юджин Александрович взял этот класс отбросов? Может, поэтому реакция на меня настолько ничтожна? 10А не переплюнуть. Наконец спрыгиваю на последнюю ступеньку второго этажа и бегу к длинному коридору. С другой стороны нет даже силуэта Юджина Александровича. Виднеется параллель, выходящая из кабинета ОБЖ, точнее, лишь её остатки. Несколько девочек с сумками вместо рюкзаков спешат прямиком к маленькой лестнице, ведущей к выходу из школы и столовой одновременно. Следом показывается Агафий Максимилианович в своей обычной жилетке и серых брюках. Он громко хлопает дверью и запирает её точным поворотом ключа. Наверное, Юджин Александрович с той же планеты, что и Агафий Максимилианович: их родители «на слабо» назвали. Через двадцать секунд я всё же собираюсь с мыслями и иду в сторону нужного кабинета. Уверен, если не получится найти хоть что-то, чтобы узнать секрет спокойствия, я выкину нашу мусорку в окно, запрыгну на парту ногами посреди урока или раскручу учительский стул, чтобы у него отвалилась спинка, но попаду в учительскую! Внутри звучит знакомый голос Юлии Сергеевны. Проход приоткрыт на маленькую щелку, следить через которую будет самым палевным вариантом, но разговор слышен хорошо: учителя сидят прямо у входа. — Пятый Б снова забудет текст, вы можете сесть около аппаратуры и подсказывать им, — говорит Юлия Сергеевна. — А почему бы пятому Б за две недели не выучить его? — Юджин Александрович звучит непривычно эмоционально, с саркастичным тоном. Как только его голос долетает до ушей, я радостно выдаю нервную улыбку и хочу подойти ближе к кабинету, но вовремя одергиваю себя, продолжая делать вид, что просто читаю что-то в телефоне напротив. — Они учат, но от страха каждый раз путаются. Их классный руководитель в начальной школе раньше помогала с этим. Не знаю, знакомы ли вы с Людмилой, но теперь нужно взяться кому-то из нас. — Мне? — Вам. — Ну хорошо, но разве место у аппаратуры не предназначено для учеников? Учителя, по крайней мере на моей прошлой работе, всегда сидят на первом и втором рядах. С каждой фразой моя уверенность в том, что я слышу именно Юджина Александровича, пропадает всё больше. На уроках его тон одинаков, а голос — даже в перепалках — предельно ровен. Но сейчас этот диалог больше походит на типичный разговор с Костей, если убрать мат. Учитель то вздыхает, то выделяет что-то насмешкой, казалось бы, в обычных фразах. Может все таки не он? — Да, но вы сядете с краю ряда, заодно проследите за поведением,— продолжает Юлия Сергеевна. — Мм, двойное дно. Признайтесь, вы хотите отделиться от своего класса и посмотреть это шоу в тишине? — Этого хочет весь педагогический состав, но, уверяю, вы займете должность надзирателя только по причине того, что подготавливаете пятый Б к концерту сами. — А толку от этого все равно не будет. Можно хотя бы маску квадрата, а не треугольника надеть? — Что? Только я успеваю услышать недоумение Юлии Сергеевны по поводу отсылки, которая и меня приводит в настоящий ступор от неожиданности, как историк резко выходит из-за угла в сторону кабинета. Конечно, он должен был прийти, почему я забыл?! Александр Валерьянович держит в руках свой кожаный портфель и потирает от недосыпа глаза. Он сразу бросает недоверчивый взор и изучает моё бледное лицо. Не нужно было дёргаться при виде него! Из школьников в проходе стою лишь я и пара ребят из одиннадцатого. Смысла заходить в эту часть нет, если не идёшь в столовую по короткому пути. Историк с силой жмёт на дверную ручку, открывая проход настежь. — Доброе утро!— объявляет он. Моё тело пригибается и вжимается в стену — я пытаюсь хоть как-то скрыться за его спиной. Первое, что ищут глаза, — это расположение Юджина Александровича. Он сидит у самого входа лицом к окну, напротив прозрачного столика. Ладони скрещены и лежат на коленях — скульптура «Мыслитель» в чистом виде. Я наблюдаю, как его брови медленно приподнимаются при виде историка, а ответ на приветствие выходит формальным кивком. Юлия Сергеевна сидит в противоположном углу и сразу встаёт с места, чтобы пригласить Александра Валерьяновича присесть. Также виднеются Валентин Сергеевич, учительница биологии и химии, которые выглядят не расположенными к дискуссии и молча пьют что-то из кружек. Дверь врезается в стену, отскакивает от неё, не запираясь из-за высунутой защёлки, и оставляет щёлку чуть больше. Я все еще стою на месте, опасаясь, что кто-то из учителей заметил ученика позади и может обвинить в подслушивании. Губы сжимаются от растерянности, а телефон и вовсе погас, разрушая последнее прикрытие. — Когда у нас соревнования? — переводит тему историк. — В следующий вторник, — звучит недовольный голос химички. Она хоть когда-то находится в хорошем расположении духа или эта акция только за пределами школы? Я тихо ступаю чуть в сторону и отхожу к стене за дверью. Теперь, если кто-то снова войдёт, учителя не заметят меня повторно. Большой палец нажимает кнопку включения телефона, разблокирующегося по лицу, и на экране высвечивается чат класса. Глаза проходятся по старым сообщениям, но я совершенно не вникаю в суть, прислушиваясь только к звукам в кабинете. Не представляю, насколько тупо выгляжу со стороны. В течение еще пяти минут разговор заходит исключительно об организации нашего забега. Во вторник, после второго урока, старшие классы придут в спортивный зал вместе с учителями. Заходит спор о варианте переноса события на уличный стадион, но идею исключают из-за прогноза погоды. — Вы какой класс поведете? — Седьмой А, — отвечает Юджин Александрович, а моя неконтролируемае улыбка возвращается. Он тоже придёт — отлично, значит, я смогу проследить и тогда. Я сжимаю лямку рюкзака и прокручиваю в голове возможное расположение классов в зале: будет ли видно учителя или же ему — меня. Раздается звонок на следующий урок. Убираю телефон в карман брюк и закидываю рюкзак на одно плечо. Первым делом из учительской выходит Александр Валерьянович как самый пунктуальный, затем — учителя химии и биологии, после — Юлия Сергеевна. Я отхожу на несколько шагов назад, делая вид, что тоже двигаюсь в сторону лестницы, и поправляю пуговицы на рубашке, чтобы замедлиться. Историк практически сразу обгоняет меня, даже не замечая этого. Юлия Сергеевна всё ещё договаривает организационные моменты и тоже проходит мимо с остальными. Стук каблуков, шелест пакетов биологички — и вот их уже нет рядом. Юджин Александрович остался? Я сразу поворачиваюсь обратно и обхожу распахнутую дверь стороной. Хочется увидеть хотя бы мельком: остался ли он сидеть, спокоен ли или, может, спешит. Учитель заходит за угол одновременно с моим появлением. Плечи снова вздрагивают. Наши ноги практически столкнулись. Я поднимаю голову к лицу Юджина Александровича, оставаясь на месте — неприлично близко. Он снова спокоен: всё расслаблено, брови опущены. Учитель тоже не отходит назад, но, готов поспорить, неожиданность столкновения заметна. Почему я чувствую запах сигарет? Они, блять, курят в учительской прямо на Юджина Александровича? Этот педант такое спускает с рук?! Ещё через секунду пытаюсь разглядеть в нём хоть какие-то эмоции. Он продолжает стоять, но почему выглядит безразличным? Ещё через одну понимаю, что нагло пялюсь прямо в лицо. Отойти назад не хочется, не получается. — Орлов, у тебя урок, — звучит строгий, надменный тон. — У вас тоже. Юджин Александрович поднимает глаза к потолку, вздыхает и первым обходит меня со стороны, делая один большой шаг. Слышится стук его ног — теперь единственных на опустевшем этаже — и тишина. Я поворачиваюсь вслед слишком поздно. Уж поверьте, единственный урок, который хочу усвоить, может быть только с вами. Глаза опускаются к полу под потоком мыслей; перекидываю рюкзак на второе плечо и медленно выдыхаю. Нужно идти на... —У меня же физра, — констатирую вслух и сжимаю глаза от усталости. Время на переодевание ушло на преследование.

***

Я приоткрываю огромную деревянную дверь на первом этаже и проскальзываю к раздевалкам. Из зала доносится эхо Александра Сергеевича (нашего физрука) и голоса одноклассников во время переклички. Стены здесь потрескавшиеся, линии на полу, очерчивающие поле, стёрлись, а спортивный инвентарь и вовсе оставляет желать лучшего. Если пройти к дальнему концу зала, можно выйти на улицу через небольшую дверь у стены. Физрук всегда оставляет её открытой в жаркое время, поэтому мы отчётливо чувствуем запахи сирени во время порывов ветра. Раздевалка мальчиков — ближняя к выходу. Я аккуратно забегаю за стену и отодвигаю ещё более тяжёлую дверь. Свет выключен, вещи одноклассников разбросаны по всем скамейкам. Иду к самой дальней и сбрасываю рюкзак с плеча, после — вытаскиваю из него забитую сумку с полностью мятой формой. Чёрная футболка и синие шорты выглядят так, будто я только что достал их из мясорубки. Стягиваю свою рубашку с тела и так же небрежно бросаю её на скамейку. — Я вижу ты, блять, совсем ахуел. Голос Кости звучит позади грубо — слишком громко для того, кто стоит за пределами раздевалки. Я выпрямляюсь и быстро оборачиваюсь. Он стоит в углу у противоположной стены, сливаясь с ней так, что заметить его при входе не получилось. Лицо как никогда хмурое, руки спрятаны в карманы, но я вижу, что они сжаты в кулаки. — Ты меня ждал? — задаю максимально очевидный вопрос и непроизвольно пячусь назад. — Ты придумал избегать меня?! Опаздываешь на уроки, чтобы не пересечься, я, блять, тебе буратино что ли? — Костя игнорирует вопрос полностью и двигается ко мне. Лицо розовое от злости, плечи напряжены, будто он старается удержать весь гнев в себе. — Что? — тихо переспрашиваю, осознавая, как выглядел моей побег после первого урока. Я снова пячусь назад, пока не упираюсь ногами в скамейку. Тело покрывается дрожью от резкого ощущения холода. Костя может увидеть все. Почему он окликнул меня, когда я уже снял футболку?! Спасибо, что не разговариваю с ним вообще голым. — Ты достал уже вести себя как угашенный. — Прости. — Прости?! — Да. Костя сжимает губы и глубоко вдыхает воздух, поднимая глаза к потолку. Я чувствую всю его злость и понимаю, что оправдываться здесь бессмысленно. Если заставил чувствовать себя неловко, значит, гнева не избежать. Краем глаза смотрю на спортивную футболку, но не могу продолжить одеваться, застыв в ожидании продолжения. — Еще раз блять выкинешь что-то подобное, будешь сидеть на последней парте один до конца года, — говорит Костя и смотрит пристально на мое обреченное лицо. Парта общая, но ультиматумы может ставить именно он. Костя знает, что я позволю диктовать условия — и не только потому, что сейчас это лучший способ избежать конфликта, но и потому, что всегда позволял ему это. Почему я хочу, чтобы так и было? Он переходит границы. Но я не смогу сохранять спокойствие, если перестану общаться с ним. — Я понял, прости меня, больше... — И хватит извиняться, раздражает, — он перебивает и наконец замолкает, снова вздохнув. Киваю в ответ и, не отрывая глаз от пола, тянусь за футболкой. Ладони мокрые, пальцы неуклюже растягивают ее по телу, пытаясь хоть как то разгладить. После скидываю с себя брюки и натягиваю спортивные шорты. Костя садится на скамейку рядом и скрещивает руки на груди, отворачиваясь лицом к двери. Из зала доносится топот одноклассников, они бегают уже около четырех минут под свист Александра Сергеевича. Физрук выкрикивает что-то подбадривающее, но я не могу разобрать, что именно. Когда завязываю шнурки на кроссовках, Костя снова оглядывает меня с ног до головы и встает. Я не хочу смотреть в ответ, просто перекладываю вещи ближе к рюкзаку. Теперь все тело покрылось потом то ли от жары, то ли от волнения. Оборачиваюсь к выходу и жду, когда он сделает первый шаг в сторону зала. — У тебя умер, что ли, кто-то? — звучит вопрос то ли риторически, то ли серьезно. Я поднимаю взгляд и вижу, как Костя пристально смотрит на мое поникшее лицо. Что мне ответить на это? Нет, не умер, просто я окончательно ебнулся: постоянно зациклен на страхе, что вы все нахуй кинете меня, что ты всё чаще разочаровываешься во мне и что этот ебаный учитель в еще худшем положении спокойно проживает жизнь. Но что действительно ответить, так и не нахожу — слишком много вариантов, которые разозлят его снова. Костя ждет еще пару секунд, смотрит, как я просверливаю точку в полу, и нервно вздыхает. — Ну, ты мне отвечать собираешься? — говорит усталым тоном и подходит чуть ближе, продолжая пялиться прямо в лицо. — Я не знаю, что тебе сказать. Давай забудем? Костя ступает ещё на один шаг ближе, и когда я интуитивно отступаю назад, начиная мысленно проклинать себя за это, закидывает мне руку на плечи и легко притягивает к себе. Моё тело едва касается его в подобии объятий, но голова всё же ложится на твёрдое плечо. — Прекращай это нытье, я серьезно. Или хотя бы объясняй, — говорит, а в моей голове только белый шум. Ожидать чего-то подобного от Кости практически невозможно. Он все еще недоволен, я слышу, как тяжело дышит, но все же сжимает меня достаточно крепко. — Хорошо, — отвечаю тихо и пытаюсь собраться с мыслями. Стоять с прижатыми к телу руками и не двигаться — выглядит довольно странно, но этим, по крайней мере, сложно испортить всё окончательно. Не знаю, последний ли это раз в моей жизни, когда выпадает шанс обнять Костю, но я не могу воспользоваться им в полной мере: нужно держать себя в руках. Его тело все такое же горячее, твердое, хочется лечь на плечо полностью и закрыть глаза хотя бы на секунду. — Все, пошли, — вновь командует Костян и резко толкает меня в сторону выхода, сбрасывая голову с себя. Я удерживаю равновесие и киваю. В зал захожу по-прежнему бледным. Александр Сергеевич сначала не замечает нас, перебирает мячи в корзине с сеткой. Мы проходим в самый конец ряда и встаём с классом как ни в чём не бывало. Все пытаются продышаться после бега и разговаривают между собой, обмахивая себя ладонями от жары. Влад потягивается, стоит, как всегда, первым, делая вид, что вспотел исключительно из-за жары и ему совершенно не составил труда бег. Спорить с ним за первое место в строю бесполезно: не докажешь правоту даже победой на соревнованиях. — Марфов и Орлов, вы где были? — наконец раздается громкий вопрос физрука, эхо по залу усиливает его. Только Костя собирается открыть рот, как я опережаю его. — У Анны Валерьевны отпрашивались на соревнования в следующий вторник. Александр Сергеевич поднимает брови, задумывается, оценивая отмазку. — Ладно, сейчас беговые упражнения и берем ракетки, — говорит он, спуская опоздание на этот раз.